– Поздравляю, – ошеломленно ответила я.
Клавдий Мамонтов швырнул пистолет на пол.
– Пока не с чем. Сначала ты должна ее одобрить.
В руке Мачехи мертвых, словно у фокусника, появилась зажигалка. Огонек вспыхнул.
– Я?!
– Что вам от нас надо? – спросил полковник Гущин. – Отпустите девочку.
– Ну а кто? Мамы у него нету, больше ж некому!
– А ты спаси ее. – Мачеха мертвых смотрела на него своими серыми глазами, в которых полыхал желтый огонь. – Ты же за этим сюда явился, прихватив с собой своих парней. Ты готов ее спасти?
– А ты?
– Ну и я заодно. Короче. В пятницу в три. И учти, она нервничает.
– Кикбоксерша?!
– Кикбоксерша. Я ей про тебя рассказал…
– Что???
– Ну, в общих чертах. МГУ, все такое…Она готовится.
– Да. Сделаю, что скажешь, только отпусти ее.
– Как?! К чему готовится? Стишок учит?
Августа смотрела на них, на отца. Макар рванулся к ней.
– Надо – выучит! – коротко ответил Гоша, и мне стало ясно, что спорить нет смысла.
В общем, если исключить общую абсурдность ситуации, знакомство прошло хорошо. Девушка была спортивно сложена, острижена почти наголо, называла меня Татьяной Викторовной, сильно робела и смотрела на Витю влюбленными глазами.
– Стой, где стоишь! – Мачеха мертвых резко выбросила в сторону мокрой, облитой горючей жидкостью Августы руку с зажигалкой. – Это не бензин, дезинфектор, его сейчас продают на всех углах, восемьдесят процентов спирта. Останется лишь пепел… Ты понял?
– Ну как? – спросил Витя.
Макар замер. Они все замерли под ее тяжелым взглядом, он словно обволакивал, лишал воли… лишал сил… заставлял подчиниться, смириться, принять… стать частью, служить, благоговеть… Гипноз? Возможно. Или какая-то другая, древняя могучая сила, имени которой они не знали, но ощущали ее – словно дуновение в спертом воздухе, пропитанном дымом лавра и дезинфекции.
– Женись, – ответила я. – Годится.
Запахи болезни… эпидемии… древний и современный, смешавшиеся воедино…
Месяца через три после незамысловатой свадебной церемонии Витя позвонил мне с известием о том, что кикбоксерша Вера беременна.
– Зачем вы это все затеяли? – спросил Гущин. – Если бы вы не украли девочку и сами нас не привели сюда, мы бы вас никогда не нашли. И вы были бы свободны…
– Ты счастлив, Малыш? – спросила я.
– Я и сейчас свободна. – Она смотрела на него. – А ты здесь со мной. У меня, в моем святилище.
– Не то слово. Только я боюсь, как она будет рожать.
– В смысле?
– Вы же не сумасшедшая. Это просто сельский амбар.
– Ну это ж жуть какая-то… Мне тут подробно рассказали…
– Взгляни. – Она плавно повела свободной рукой.
– Подойди к окну, Витек. Видишь, люди идут. Много. Толпа. Так вот, все родились именно так, как тебе рассказали, и никак иначе.
И они увидели то, на что от волнения и шока сначала даже не обратили внимания.
– Черт знает что, – сказал Витя, – неужели как-то нельзя договориться…
Договориться не удалось.
На полу тут и там по ангару были расставлены маленькие статуэтки – новоделы, копии, изображавшие великие ипостаси одного древнего божества. Здесь были и Артемида Эфесская Многогрудая, и Венера Виллендорфская, и другие венеры палеолита, грубые натуралистичные фигурки толстых женщин с животом, грудями и половыми органами, безголовые, безрукие, которым поклонялись еще со времен неандертальцев. Были здесь и статуэтки Кибелы со львами, и Деметры с колосьями, и ее – той, страшной, трехглавой, трехликой, принимающей свои кровавые гекатеи на перекрестках трех дорог – богини Гекаты с факелами, кинжалами и псами, стерегущими у ее ног. Дым лавровых листьев стелился по полу и окутывал их, словно туман веков. Но они – даже безглазые и безголовые – зорко и пристально следили сейчас за ними. За теми, кто явился сюда, выбирая себе очередную жертву.
Младенец Федор родился на свет безо всяких договоров, традиционным способом, в свой срок и без эксцессов. Мы с Гошей были приглашены крестными родителями. Новоиспеченный папаша сиял как медный самовар, кикбоксерша из уважения к Московской Патриархии покрыла отросший ежик волос цветной косыночкой, Федор стоически перенес купель… Словом, все шло просто отлично.
Выбирая того, кто должен был умереть.
Когда младенцу стукнуло пять месяцев, Гоша позвонил мне и сообщил, что есть проблема.
– Там, в лесу у монастыря, как только я увидела тебя, полковник – твой затравленный взгляд над маской, твой испуг перед любым контактом… я поняла – ты тоже один из них, кто должен был умереть, но выжил. Потому что ОНА коснулась тебя своей дланью, отметила тебя своим выбором, своим милосердием, и ты в долгу у нее, и расплатишься с ней, как должно, за жизнь, которую она тебе подарила.
– В развитии ребенок отстает.
– ОНА – это вы? Божество? Вы о себе говорите? О Мачехе мертвых? – спросил Гущин
– Что такое? – всполошилась я. – Слабенький? Болеет?
– Не зови ее так. – Она покачала головой. – Нет, это не я. Неужели ты не видишь? И до сих пор не понял? Это сама Мать-Земля. Она карает нас, своих детей, изнасиловавших ее своим неуемным эгоизмом и алчным потребительством. Но она и спасает тех, кого выбирает сама. Она и тебя выбрала в том госпитале, где ты не сдох.
– Об дорогу не убьешь, – ответствовал Гоша. – Весь в папашу. Там с умственным…
– Меня врачи лечили.
– Что с умственным?
– Врачи лечат всех. Я сама работала в госпитале. Я все видела. Таких, как ты. Ты же лежал на вентиляции легких, тебе делали интубацию. Ты помнишь это? Ты до конца дней этого уже не забудешь, самый твой страшный кошмар, полковник, который никогда ничего раньше по жизни не боялся. Ты ведь задохнулся, потому что даже трубка уже не спасала тебя и… Что произошло дальше? Ты выжил? Ты снова начал дышать? Ты сам победил болезнь? Такую? Выкарабкался сам?
— Знаете, я не как все.
– Короче. Завтра в два. И это… Дети – святое. Я заеду.
– Да, я сам выжил.
— Я так и думал…
За истекший срок Витино жилище парадоксальным образом преобразилось. Точнее, в помещении с матрасом и тренажером не произошло ничего нового. Зато прежде пустая комната…Потолок светлицы украшало небо со звездами. Вместо люстры со звездного потолка свисало какое-то хитрое сооружение, украшенное птичками и лошадками. На окнах висели занавески с корабликами, по углам стояли какие-то пеленальные столики и тумбочки с детским барахлом, а посреди высилось замысловатое сооружение, отдаленно напоминающее кроватку. К сооружению прилагался пульт, и нажатием кнопки оно принималось качаться из стороны в сторону, крутить над дитем какие-то мобили, и издавать разнообразные звуки.
– Это ОНА тебя спасла и отметила! – выкрикнула Мачеха мертвых страстно и хрипло. – Так же, как она когда-то спасла меня. Так же, как спасла других – Петра, поверившего в нее сразу, как только я ему все открыла там, в госпитале, и мужа и сынишку Полины, которая сначала тоже, как и ты, отказывалась верить. Но когда вернулся с того света ее сын… ее обожаемый мальчик… У него ведь была клиническая смерть, ты знаешь это? Он умирал в Морозовской больнице, а она приехала в госпиталь, где умирал на ИВЛ ее муж, она хотела узнать о нем хоть что-то – ей не говорили в регистратуре. Я увидела ее у регистратуры, когда вышла из красной зоны, отчаявшуюся, полубезумную, готовую на все в своем горе… Я поговорила с ней, сказала, что ее муж не умер, сказала, кто его спас. Я ей все открыла, но она сначала глядела на меня такими же дикими глазами, как и вы сейчас. Она все не верила! Считала это бредом! Я объявила ей, что ее ребенок в эту самую минуту, возможно, уже мертв, но… он спасется, если она мне поверит. Возьмет и поверит – доверится не мне, а ЕЙ – Матери-Земле. И Полина выкрикнула с отчаянием: да, да, я верю тебе! Я во все что угодно готова поверить и все что угодно готова сделать, только бы сын и муж были живы! А я ей велела больше ни о чем не тревожиться, вернуться в Морозовскую и узнать все – как там с ребенком. Ей рассказал в больнице о том, что случилось, врач-реаниматолог… Он объявил, что с ее пятилетним сыном вдруг произошло настоящее чудо, он находился в состоянии клинической смерти пять минут, но вернулся и вдруг начал дышать сам. А потом уже ее муж, снятый с аппарата ИВЛ, когда пришел в себя, написал ей то же самое в чате – ему, мол, объявили об этом врачи, они никак не могли понять, у него было необратимое поражение легких… А он спасся и жив до сих пор. И с тобой было так же, полковник. Ты сам мне признался, что произошло чудо, разве нет?
– Ну, вы затейники, дети мои, – сказал Гоша, осмотрев колыбельку.
— Когда напьешься — мыслишь совсем по-другому — офигенное чувство! Здо́рово сбросить все запреты и расслабиться — даже наедине с собой. Кстати, наш писательский клуб собирается в пабе, и мы начинаем серьезные разговоры только после двух кружек минимум. По-моему, правильно!
Затейники потупившись стояли по сторонам от диковинной кроватки, в которой лежал вполне качественный, крупный и розовощекий Федор.
Полковник Гущин глядел на нее. И не замечал уже ни ее безобразной наготы, ни седых прядей, выбивающихся из-под мокрого парика.
— По-моему, тоже!
– Ну? И чо тут не так? – спросил Гоша, показав младенцу «козу».
Только глаза ее, которые мерцали, как угли в костре… жгли… что-то выпытывали… жаждали…
— Принесу-ка еще! — объявляю я.
– Татьяна Викторовна, – начала молодая мать, – мы насчет развития.
– Отпусти девочку, – попросил он снова. – Ты же знаешь, что это такое… Ты сама была у Малофеева на цепи… Ты не только себя от него спасла, но и многих других, которых он убил бы, если бы ты его не остановила. Спаси сейчас девочку, сжалься над ней. Ее зовут Августа… ей всего шесть лет… она не играет в древние ритуальные игры, в которые играешь ты и приглашаешь играть нас… она…
– Да, – подхватил папаша, – Тут вон как, в смысле спорта мы сообразим… Но вот насчет мозга… Ты ж понимаешь…
Встаю и протискиваюсь мимо Иэна — очень близко, он еле сдерживается, чтобы не коснуться. Я чувствую. Возвращаюсь с пивом и сажусь на место КР. Я знаю, он разочарован, хотя пока не отдает себе отчет.
– Она немая от рождения. – Мачеха мертвых глянула на Августу, скорчившуюся у ее ног, и усмехнулась. – Этот бедный ребенок не говорит ни на каких языках, несмотря на всех своих нянек, гувернанток и учителей, потому что гены… ей были переданы ущербные гены. – Мачеха мертвых перевела взгляд на бледного Макара. – И даже ты, многодетный отец, не можешь себя в этом винить, потому что гены такая штука… Вот и с нашей болезнью новой… говорят, во всем виноваты гены неандертальцев у кого-то из нас, и мы о них, конечно же, ничего не знаем до тех пор, пока… Вам любопытно, зачем я пришла тогда в лес, к монастырю, сама вызвала туда полицию? Это я подсказала Полине место – тот перекресток рядом с монастырем, я направила ее туда специально. И явилась сама – потом, когда она принесла свою жертву Великой Матери… Мне хотелось понаблюдать реакцию монастырских – это первое. Всю обнаженную ковидом деградацию официальной религии, которая в монастыре так уродливо вдруг вылезла наружу. Ковид выхолостил саму суть христианства – завет о помощи ближнему… Какая помощь, когда все друг от друга шарахаются и держатся на социальной дистанции? Грандиозные храмы никому не нужны, потому что в них страшно собираться, можно заразиться, попы боятся в них служить, избегают прихожан – не то что причащать, но даже отпевать мертвых не хотят… С точки зрения гигиены и санитарных норм это абсолютно правильно, но как же тогда быть с духом христианства? Со сказкой о том, что кто-то обнимал прокаженных и лечил чуму одним прикосновением пальцев? Я пришла в тот лес к монастырю еще и потому, что хотела видеть сама, как именно моя неофитка Полина выполнила свое обещание расплатиться с НЕЙ – великой и могущественной, выкупить у нее и на будущее жизни мужа и ребенка, потому что ведь это была разовая милость. А эпидемия далеко не закончена, когда исчезнут антитела, а ковид все будет длиться, можно опять заразиться и умереть, потому что от легких-то тряпочки остались… И вакцина таким больным не поможет. Но самое главное – я явилась в тот лес, чтобы лицом к лицу встретиться с тем, кто пойдет по моему следу. Я думала – ну, возможно, это будет какой-то тупой недалекий мент, каких я видела-перевидела на своем веку. Но! – Она вскинула руку. – Приехал ты, полковник. В своей нелепой маске, в перчатках. Напуганный до смерти тем, что надо общаться с людьми, которые могут быть больны или заразны, пытающийся изо всех сил скрыть свой патологический страх. И я поняла… ты тоже станешь ЕЙ служить. Ты преклонишь колено перед ее мощью и властью. И сделаешь все, чтобы…
– Не понимаю, – сообщила я, щекоча пузо смеющегося наследника.
– Все, если ты отпустишь девочку.
— И кто ходит в твой клуб? Желторотики вроде тебя?
– Ну дурак же вырастет, – с болью произнес Витя.
– Нет. Ты не понял. – Она глядела на него. – Все, чтобы спасти себя. Чтобы не умереть осенью или зимой, когда эпидемия вернется с новой силой.
Треск сухих лавровых листьев в жаровнях.
— Необязательно. Разные люди бывают. Кто-то приходит, кто-то уходит. У нас все можно.
– С чего бы это?
– Для себя я ничего у тебя… у НЕЕ просить не буду, – ответил Гущин.
– Да есть, есть с чего, – заметил Гоша. – Ты посмотри на них…
– Ой ли? Снова хочешь на ИВЛ? С трубкой в горле? Ты сам знаешь, что это может произойти очень скоро. Ты же чувствуешь, как ты слаб, как задыхаешься… Ты в глубине души боишься, что если заразишься опять, то уже не проживешь и дня. Но ОНА спасет тебя снова. Если сейчас ты здесь… в нашем ритуале послужишь ей!
(Ну давай же, Иэн, спроси.)
Мачеха мертвых ударом ноги швырнула нечто по полу в сторону Гущина. До этого она наступала на предмет своей босой ногой.
– Вот что, – разозлилась я, – живо объясните мне, какого черта вам всем надо от мальчика.
Это был кривой нож – из обсидиана, острый, как бритва, настоящий, каменный, ритуальный, которые туристам продают маори в Новой Зеландии.
— Наверное, для участия требуется опыт?
– Мы умственно хотели, – прошептала Вера. – Ну песни там… Стихи. Языки всякие иностранные… Не пора еще?
– Для себя я ничего просить не буду. Весь этот бред, который ты несешь… слушай, ты. – Полковник Гущин сам наступил на нож ботинком. – Психоз, которым ты страдаешь с тех самых пор, как перегрызла яремную вену Малофеева своими кривыми зубами, с тех самых пор, когда помогала ему пытать в бункере похищенную женщину… твой личный психоз – он заразен не хуже ковида. Прекрати перед нами выламываться! Гаси свою свечку на макушке. Отпусти девочку. И обещаю – до тюрьмы у тебя дело не дойдет. Закончится все психушкой, а с твоими деньгами и адвокатами – это будет фешенебельный дурдом… возможно, даже не здесь, а на Кипре. И ты пролечишься там не так уж долго. Решай!
– А хотите, я его в покер играть научу? – задумчиво предложил Гоша. – Уж оно всяко полезнее.
(Решайся, Иэн! Ты должен сам попросить.)
Мачеха мертвых хрипло расхохоталась.
И поднесла зажигалку к самым волосам Августы, пропитанным дезинфектором на спирту.
Думаю, мораль из этой басни вывести удастся чуть позже.
– Хочешь посмотреть, как сгорит сейчас твоя дочь, уходя в ЕЕ жаркие объятия, многодетный отец?
— Нет, я всех пускаю. У нас вообще нестрого. Кроме правила двух кружек, разумеется.
Федя подрос. Он ходит в английскую спецшколу, на французский и на карате. Дополнительно с ним занимаются математикой и музыкой.
– Нет! – крикнул Макар. – Возьми меня… убей… только ее отпусти!
– Парень, ты здесь только наблюдатель… возможно, и ты проникнешься тоже силой ритуала… ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ! Полковник, пусть не ради себя, но ты вернешься к ним… Я заставлю тебя подчиниться, поклониться Великой Матери-Земле! Я когда-то тоже была поставлена перед подобным выбором. И… видишь, ничего плохого со мной не случилось. Даже наоборот. Я не просто спаслась. Моя жизнь кардинально изменилась. Так что решать сейчас тебе… Ты послужишь ей или будешь наблюдать, как вспыхнет маленький факел.
(Ну, давай же!)
У Феди растает сестричка Танечка. Думаю. Девочке не отвертеться от живописи, балета и суахили.
– Не трогай девочку. Сделаю все, что скажешь.
По тому, как Гущин это произнес, Клавдий Мамонтов понял… они проиграли.
— Слушай, как думаешь, может, и мне присоединиться? Давненько подумываю снова начать писать…
Когда дети капризничают от усталости и не хотят «развиваться», папа показывает им чудовищный кулак и обещает:
Они проиграли Мачехе мертвых на ее поле.
Мать-Земля… он отказывался верить, что она так жестока и беспощадна.
– Ща я кому-то навешаю.
(Попался!)
Но самое страшное ждало их впереди.
Пока ему верят…
– Бери нож, – приказала Мачеха мертвых.
— Почему нет? Я буду в пятницу в семь в пабе «Роза и корона». Приходите! Дайте электронный адрес, я пришлю отрывок для оценки, вы тоже пришлите кусочек текста, над которым сейчас работаете. Хорошо?
Гущин наклонился и поднял с пола острый, как бритва, обсидиановый нож.
– Сам выберешь или выберу я?
Миша
— Хорошо. Вот спасибо, Лили! Приду…
– Что? – Он взвесил нож на руке. Он никогда не метал ножи… Да и было это бесполезно, она и в этом случае упала бы в лужу горючего и подожгла бы ее свечой.
Из всех Гошиных подчиненных Миша был, несомненно, самым одаренным человеком.
(Конечно, придешь. На край света прибежишь, только бы посидеть со мной рядом.)
– Жертву.
Как сказано в любимой книге нашего детства, «вопросы крови – самые сложные вопросы в мире».
– Из кого ее выбирать?
Осознаю, что выпила слишком много, и прощаюсь. Захожу в подъезд — слава небесам, консьержа нет на месте. После компании Кэтрин и Иэна, после теплого паба мне холодно и одиноко. От алкоголя всплывают неприятные воспоминания, которым я не даю хода в обычное время. Пишу дневник, чтобы их заглушить, однако пьяное сознание снова и снова возвращает меня туда, куда возвращаться совсем не хочется.
Не знаю, где и с каким цыганом загуляла Мишина прабабушка, но откуда-то в семье инженера и учительницы появился этот красавец с кудрями цвета воронова крыла, шальными глазами и полным пренебрежением к правилам социалистического общежития.
– А вот же они перед тобой. Твои напарники. – Мачеха мертвых глянула на Макара, затем на Клавдия Мамонтова. – И в это раз обойдемся без собак.
Полковник Гущин молчал. Он ощущал себя беспомощным. Он ощущал себя полностью в ее власти, она словно паучиха опутывала его липкой сетью гипнотизирующего тяжелого взгляда, больной непреклонной волей…
Рут.
Лошадей на Мишином пути не встретилось, но вот любую автомашину он мог завести наложением руки на капот, нрав имел веселый и бесшабашный, а иногда и попросту опасный. Например, среди Мишиных коллег ходила история о том, как в начале девяностых Стольник (кличка эта была как-то связана с Мишиной фамилией) прибыл вечером по месту жительства в нетрезвом состоянии и на беду захотел кушать. Вся пища в Мишином холостяцком жилище была представлена заледеневшими насмерть ножками Буша в морозильнике. Решив пожарить курочки, Михаил попытался оторвать кусок от смерзшегося монолита. Ноги стояли насмерть. Неизвестно, что сделал бы на месте Миши банальный человек, но Стольник положил куриный айсберг на пол в кухне и расстрелял кур из пистолета, зарегистрированного на одно из многочисленных в ту пору ЧОП.
– Оба хороши, оба годятся, я еще тогда, в первый раз, это отметила. Красивы, как античные боги, молоды, сильны, полны надежд. – Она откровенно разглядывала их.
Тот разговор…
– Нужна тебе, психопатка, жертва, возьми меня, только отпусти мою дочь. – Макар снова двинулся вперед.
Соседи вызвали милицию. Защитники правопорядка застали по месту вызова пороховой дым, спящего стрелка и истекающих водой кур на полу. У себя «на раёне» Миша имел определенную репутацию, поэтому милиция переложила раненую дичь в раковину, внушила соседям, что всякий имеет право поступать с собственными морожеными курами как ему заблагорассудится, и уехала восвояси.
– Нет! – Она повысила властно голос. – Не ты, многодетный отец. У тебя еще двое маленьких… если что… будешь потом рассказывать им, как мы все жили-были во времена глобальной катастрофы… Как медленно сходили с ума… И вообще, можно ли в последние судные дни сохранить полностью душевное здоровье и не поддаться психозу? – Мачеха мертвых снова хрипло расхохоталась – смехом безумной. – Ты живи. Мать-Земля тебя отпускает. Милость ее да пребудет с тобой. Вон тот – другой. Злой. Который раздувает ноздри – так он меня ненавидит сейчас. И жаждет прикончить.
Подобных историй в Мишиной биографии было немало, но вспомнила я о нем тоже, как ни странно, в связи с семьей и браком.
Посидев в пабе с Кэтрин и Иэном, послушав про неудавшиеся попытки устроить жизнь, я поняла, почему многие люди их поколения не просыхают. Но ведь выпивкой ничего не решить, как же они не понимают? А я понимаю. И у меня еще есть время все исправить.
И она указала в сторону Клавдия Мамонтова.
В свой срок, поскитавшись вдоволь по разного рода девицам, Миша самостоятельно сделал вывод о том, что любовь – штука неплохая, но дружба – важнее, и сделал предложение той подруге, которая ждала его всегда, готовая вымыть, накормить борщом и утешить, что бы ни случилось.
– Никогда! – Макар сжал кулаки. – Моя дочь, и я сам отвечу, возьми меня.
Клавдий Мамонтов удержал его и выступил вперед.
– Сам решил, добровольно. – Мачеха мертвых с удовлетворением кивнула. – Прекрасно. Но у тебя все еще есть выбор – ОНА предоставляет его тебе. Ты ближе всех стоишь к двери, ты можешь допрыгнуть до своего пистолета и убить меня, перестрелять нас всех здесь, когда все вспыхнет. Все сгорят, а ты спасешься… А, понимаю… Такое благородство. Самопожертвование ради друга и его ребенка. Что ж, добровольные жертвы особо угодны ей. Раздевайся.
Клавдий Мамонтов расстегнул рубашку, отстегнул липучки бронежилета, снял все, обнажаясь до пояса.
Глава 7
– Совсем. Догола, – приказала Мачеха мертвых.
– Ты окончательно спятила, тварь? Здесь ребенок. – Клавдий Мамонтов повысил голос.
Подруга была родом откуда-то из-под Полтавы, где в белом домике под вишнями жили ее папа и мама, мирные трудящиеся люди, добрые и порядочные. Девочка их уехала в Москву поступать в педагогический, но поступила почему-то в стриптиз, где и танцевала у шеста на радость московской публике.
Кэтрин
– Сердце мое, отвернись, – мягко и ласково обратилась Мачеха мертвых к Августе и свободной рукой сделала округлый жест поворота.
– Так вот, значит, незадача какая, – сказал Гоша, – Мишку женить надо. И все, главное, хорошо. Одна проблема. Точнее, две. Мишкина родня считает, что он механик на сервисе, а Машкина – что она училка младших классов.
И девочка, как загипнотизированная сомнамбула глядя на описывающий круг в воздухе палец, заворочалась на полу и на коленках повернулась к ним спиной.
В понедельник я вышла в новый странный мир совершенно беззащитная. С жутким похмельем. Что ж, сегодня не до свершений, лишь бы дотянуть до вечера. Постараюсь держаться от тебя на расстоянии, пока не продумаю дальнейшую тактику. Ужасно хотелось расспросить Иэна — он-то многое вчера узнал, только не хотелось говорить о тебе. И незачем ему видеть, как меня передергивает, когда он говорит «Лили».
Сердце Клавдия Мамонтова сжалось, он не понимал – отчего Августа слушается ее, отчего он слушается ее, ненавидя и презирая?
– Бывает, – согласилась я. – Многие родители недостаточно хорошо знают своих детей.
– Раздевайся, – повторила Мачеха мертвых, снова обращая свой гипнотизирующий взгляд на него. – Есть на что посмотреть у тебя.
– Тань, – попросил Гоша, – не морочь мне голову. Лучше скажи, как решать будем.
Я шла к остановке и думала: сколько раз ты за мной наблюдала и что обо мне знаешь? Например, ты могла заметить, как глубоко я дышу, пытаясь справиться с панической атакой и запрятать подальше тревогу. Ты следила из окна современной высотки, грозно нависающей над моим осевшим домиком викторианской эпохи. А виден ли оттуда нездоровый румянец от чрезмерной выпивки? Или нервная привычка несколько раз проверять на пороге, не забыла ли я телефон. И то, как я выдыхаю, выпрямляю спину и бубню себе под нос: «Все хорошо, все хорошо, все хорошо». В тот день по мне сразу было видно — защищаться я сегодня не смогу.
Мамонтов медленно расстегнул штаны карго, вытащил нож из кармана на бедре и швырнул на ее глазах на пол. Он старался выиграть время.
– Будем?!
– В древние времена в святилищах жрицы занимались сексом с теми, кто отдавал себя ЕЙ добровольно.
Захожу в офис, а ты уже там. Снова купила мне кофе.
– Ну да. Друг ты мне, или так? Я один не справлюсь!
– Я б лучше сгорел в этом сарае, чем трахнул тебя, – сказал Клавдий Мамонтов
– Прости, а что мы в этой связи можем решить?
– А вот я пожелаю, и ты меня трахнешь, красавец. – Она засмеялась, словно закудахтала. – А эти двое будут на нас смотреть и возбуждаться, потому что… всегда вас, мужчин, возбуждает такое, охренительно возбуждает!
— Доброе утро! Как настроение? — Тон виноватый и слегка заговорщицкий.
Он наклонился развязать шнурки у кроссовок и, чтобы отвлечь ее от того, что собирался сделать, спросил:
– Свадьба будет, Тань. Все приедут. И придут все.
– Ты богачка, любовников могла себе за деньги купить, а таскалась в ковидный госпиталь утки за больными убирать, зачем? Зачем ты туда ходила? Только не говори мне, что из сострадания волонтерствовала.
Ну да, мы виделись вне работы, я читала твой блог. Знаю, ты давно ко мне подбиралась — задолго до поездки в такси. Ждешь реакции? Я схитрила и приняла равнодушный вид. Небрежно отодвинула стакан со словами:
– То есть, надо, чтоб родители Миши и Маши приняли их друзей за однокурсниц из пединститута и за коллег по автосервису? – догадалась я.
– А может, из сострадания, кто знает? – Она разглядывала его. – Но признаюсь тебе честно – тебе ж все равно умирать, красавец… Я ходила туда, чтобы смотреть, как умирают они… эти больные ковидом. Как они умирают там в муках. Когда-то давно меня насильно заставили на нечто подобное смотреть – как человек умирает в муках. Это незабываемое зрелище, хотя и страшное.
– Именно! Я знал, что ты поймешь.
— Спасибо за кофе.
– Удовольствие, значит, получала, гадина, от людских страданий. – Клавдий Мамонтов вытащил правую ногу из кроссовки и одновременно с этим незаметно выдернул короткое лезвие из-за скотча, крепившего его сзади к щиколотке, зажал между пальцев, возясь со шнурками второй кроссовки.
– Гоша, это нереально.
– А я сама страдала, парень. И так, как тебе даже представить трудно.
Еще чего! Второй раз на те же грабли я не наступлю…
Полковник Гущин глянул, как он разувается, понял все и тоже спросил ее, чтобы выиграть еще немного времени.
– Ну как нереально? Это больше, чем реально. Это через неделю.
– Для чего вам все это надо? – Он держал ритуальный нож в руке. – Вы могли спокойно жить, в свое удовольствие, убив собственного мужа, путешествовать, сорить деньгами… А вы заварили всю эту кровавую кашу…
— Как прошел остаток вечера, Кэтрин?
– Гоша, ты порешь чушь. Ни один человек в трезвом уме…
— Нормально.
– ОНА меня опять позвала, – тихо ответила ему Мачеха мертвых. – Вам этого не понять. Когда тебя снова призывают… И ты уже не можешь не откликнуться на зов… Наш мир изменился в одночасье – вы не поняли еще этого? Прошлого уже нет, считайте, мы живем в будущем. И нашим будущим правит она, как всегда правила им на протяжении веков и тысячелетий. Болезнь… эпидемия, насланная ею на нас, – ЕЕ великий подарок нам – подарок Матери-Земли своим детям. Чтобы изменить нас и сделать другими, чтобы вернуть нас на пути, с которых мы когда-то так безрассудно сошли. НАСТАЛО ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ! Только они всегда защищали и хранили – небеса, куда обращен взгляд христианина, пусты, это голый космос. Взгляд язычника на мир проще – все здесь, на земле, с нами и Мать-Земля – вот она, вокруг нас. Ей, великой нашей матери и прародительнице, всегда служили тайно. Она не нуждается ни в больших храмах, ни в толпах верующих, служение ей – всегда очень личный, интимный акт. Прелесть тайных культов – в том, что они тайные. Поэтому к ним обращаются в самый крайний момент отчаяния, безысходности, когда все надежды потеряны и только чудо может спасти. Все это предельно обнажилось вдруг, как только этот вирус пришел в наш мир. Когда совсем станет плохо, люди сделают все что угодно, лишь бы спастись. Лишь бы как-то выкупить себя у болезни и смерти. Они поверят во что угодно. Поверят в старых богов, исцелявших и оберегавших во времена, когда не было лекарств и вакцин. Люди поверят и мне! Человек на многое способен. На крайнюю жестокость, если речь идет о его жизни или жизни его близких. Полина доказала мне это своими поступками… Она звонила мне из заброшенного сарая, где резала ту бабу, свою подругу детства… Она сама была в истерике – кричала, что оглохла от ее воплей… что это страшно… Кричала, что она доведет все до конца, весь ритуал, но на второе жертвоприношение у нее уже не хватит сил ни моральных, ни физических… И я ей ответила – это твой выбор, как хочешь… Но подумай о муже и сыне – выживут ли они при второй волне вируса с такими легкими? Она подумала, приняла решение – верное, и после позвонила мне снова и спросила, а можно вторую жертву принести без крови? Она мне сказала – я придумала, как это сделать, будут муки, но не я их причиню, а огонь – я просто возьму канистру бензина и сожгу жертву живой… Это она сама придумала, не я. – Мать мертвых на секунду умолкла. – И не я вложила в руки Петра тот топор, когда он убивал своего сослуживца, потому что ОНА, Мать-Земля, не приняла его первое жертвоприношение, которое он попытался выполнить чужими руками. А этого делать нельзя, это запрещено. Ритуал очень древний. Он давно уже выверен как часовой механизм. Он наполнен такими подробностями, которые и отталкивают и притягивают – физиологическими, телесными манипуляциями с жертвенными животными. И все надо делать лично, потому что это индивидуальный акт служения великому божеству.
– Я об этом думал.
– Нет и не было никогда никакого божества и никакого ритуала, сука, – обнаженный Клавдий Мамонтов выпрямился во весь свой высокий рост, лезвие было между его пальцев. – Ты сама все выдумала, сумасшедшая тварь, запугав, загипнотизировав больных отчаявшихся людей. А за что ты Павлову убила? Задушила косынкой, как твой свихнувшийся дружок Малофеев?
— Огромное спасибо за приглашение! Вы такие замечательные! Я не думала задерживаться, надеюсь, вы не обиделись… Просто мы разболтались о литературе, в общем, больше ни о чем и не говорили…
– О чем?!
Она окинула его долгим взглядом из-под опущенных тяжелых век. Тоже голая и великолепная, гордая своим уродством – выпирающим животом, тяжелым задом, обвислыми грудями, этакая новоявленная Венера Палеолита из плоти и крови, горгона Медуза, оценивающая героя, явившегося сразиться с ней в ее логове.
– О самогоне. Перед тобой стоит задача заболтать мамаш. Папаш я беру на себя.
Оправдывайся-оправдывайся! Мне приятно. Вот только почему ты так великолепно выглядишь после вчерашнего? Каштановые волосы блестят, глаза сияют — вновь в образе девочки-припевочки, на который я уже однажды повелась. Или опять лишь притворялась, что пьешь? Не удивлюсь, по-моему, ты способна на многое.
– Он никогда не был моим другом, и ты это знаешь, красавец. Ты хочешь оскорбить, уязвить меня своим презрением. А я любуюсь тобой и представляю момент, как ты сейчас захлебнешься кровью, когда твой шеф и напарник зарежет тебя. Напоследок удовлетворю твое любопытство. Я не собиралась убивать эту дуру. Она сама виновата – оказалась слишком любопытной и наблюдательной. Когда мы пришли в ваш дом впервые, я хотела изучить вас получше, потому что от моего детектива, которого вы раскрыли так быстро, я получила лишь самую общую информацию, а она… Павлова углядела в холле его фотографии. – Мачеха мертвых указала на Макара. – Она узнала его на свою погибель. Позвонила мне, затрещала, как сорока: «Надо же, оказывается, мы за пожертвованиями пришли в дом того полицейского, что вместе с другими нас допрашивал на перекрестке. Подумать только, как богато живут эти полицейские, такой у него дом»… А потом она вдруг вспомнила: «Это ты, Нина, решила их вызвать, мы могли просто оттуда уйти, и никто бы не узнал, а ты настояла, и это ты сказала мне, что в петле Серафима из монастыря, я-то сразу поняла, – это не она, но ты отчего-то все настаивала, убеждала меня и полицейских… странно все как-то»… Вот за это самое «странно» я ее и придушила. Чтобы она не вздумала спутать мне карты, когда наступит решающий момент. В общем-то даже не я ее убила, это ОНА – Великая Мать смела ее, словно соринку со своего пути.
Рассказывать об этой свадьбе, в общем, нечего. Свадьба как свадьба. Меня представили родителям как заведующую кафедрой в педагогическом, Гошу – как хозяина автосервиса. По правде сказать, Гоша выглядел убедительнее. Уж больно причудлив был вид моих «выпускниц».
Мачеха мертвых умолкла. Опять властно вскинула руку вверх, а зажигалку поднесла к самым волосам сидевшей к ним спиной Августы.
— Вам повезло друг с другом! Чудесная пара! — пела ты.
– Пора, – объявила она громко. – На колени, красавец. А то полковник не дотянется до твоего горла.
Но дело, в общем, кое-как сошло, брак Миши и Маши оказался очень удачным, и вот, много лет спустя, уже в нынешнее вегетарианское время у меня в кармане раздался звонок телефона.
Клавдий Мамонтов шагнул к Гущину и опустился на колени.
— Спасибо, очень мило с вашей стороны, — проговорила я, сосредоточенно глядя в экран и пытаясь сохранить независимый вид.
– Это Миша Стольник, помнишь такого? Посоветоваться надо. Уделишь 15 минут?
Лезвие было у него в руке. Но пальцы Мачехи мертвых с горящей зажигалкой находились в сантиметре от волос Августы, пропитанных горючим дезинфектором.
Они проиграли ей…
Мы встретились в университетском кафе. Я еще думала, что странно буду смотреться в таком обществе, но времени ехать куда-то не было, и я решила – наплевать. Подумаешь.
Ничего не вышло — я видела боковым зрением, как ты смотришь на меня в упор и лучезарно улыбаешься. Я не выдержала и подняла голову. Накрашенные оранжевой помадой губки разошлись в широкой улыбке, ты с таким умилением говорила о наших с Иэном отношениях, так светилась. Невероятно, но холод и страх ослабли, уступая место нежности.
Он… Клавдий Мамонтов готовился к худшему, все же надеясь, что…
Он подошел к моему столику, и я обомлела. Высокий, коротко стриженый седоватый джентльмен в тонких золотых очках, твидовом пиджаке и замшевых ботинках.
И Мачеха мертвых словно прочла его тайные мысли.
— Кстати, ваш блог… весьма интересен. Немного неожиданно… Лили, тогда в такси вы почему-то не упомянули, что видели меня раньше. Знали, кто я, были в курсе дел журнала, читали мои статьи. И ничего не сказали. Удивительно, если не сказать — шокирующе. Хорошо, что меня не так легко шокировать.
– Что, изменился? – спросил он, и обернулся к официантке. – Двойной эспрессо и воду без газа.
– Рассчитываете, что все равно одержите надо мной верх? – усмехнулась она криво. – Полковник зарежет красавца напарника, тот героически пожертвует собой, я отпущу девчонку, а вы двое наброситесь на меня и разорвете на куски? – Она смотрела на Гущина и Макара. – Ничего у вас не выйдет. Я все предусмотрела. В сейфе совета директоров моей компании лежит на случай моей внезапной смерти пакет – с моим письмом и завещанием. Я подробно описываю место, где меня убили, и тех, кто это сделал, – вас. И даже указываю локацию, где примерно можно будет найти мой труп. Вы же его где-то здесь зароете, не повезете с собой… Так что и с этим облом, не питайте иллюзий. Все будет так, как хочу я – полковник его зарежет. Я отпущу девочку – сдержу свое слово, а вы отпустите меня. Красавца закопаете здесь тайком. И что-то сочините – на ваше усмотрение – в качестве официальной версии его пропажи. Вы будете молчать, потому что… ОНА так хочет. ОНА требует от вас покорности и смирения. Иначе вы испытаете всю ее ярость на себе – ты, полковник не переживешь зиму, снова заразившись, несмотря на все твои смехотворные предосторожности. А ты, многодетный отец, потеряешь своего младенца – он ведь тоже болел ковидом, как мне сообщила ваша болтливая горничная в прошлый раз. Малыш слабенький и в группе риска.
Секунду она смотрела на них, раздавленных ее железной волей и ледяным жестокосердием. А потом крикнула:
– Миша?!
— Простите… Ваше лицо показалось мне знакомым, но я не была уверена. У вас так не бывает? Смотрите на человека — вроде бы знаете, только неизвестно откуда, или вообще — показалось… Я давно хотела признаться, просто не могла подобрать слов, боялась выглядеть странной. Дело в том, что у меня совсем нет друзей, и поэтому я увлекаюсь (вероятно, чересчур), наблюдениями за людьми и изучением малых бизнесов. Сердитесь? Думаете, я сумасшедшая?
– Медлить больше нельзя! Убей его! Не то сейчас сожгу вашу девчонку!
– Миша, Миша, – усмехнулся Стольник, – время не стоит на месте…
Ты умоляюще смотрела черными как ночь глазами, протягивала руку через стол. Я сдалась. Почти против воли улыбнулась.
На экране дорогого мобильного телефона он показал мне фотографию смутно знакомой дамы в элегантном бежевом костюме. Рядом с дамой стояли два одинаковых молодых человека лет тринадцати, черноглазых и темноволосых. На заднем плане маячила стеклянная пирамида Лувра.
Гущин занес нож над стоящим перед ним на коленях Клавдием. Их взгляды встретились, и Гущин на секунду закрыл и снова открыл глаза. А Клавдий Мамонтов запрокинул голову, подставляя под жертвенный нож свое горло и одновременно кося глазом в сторону, измеряя расстояние до одного очень важного предмета, который давно уже привлек его внимание.
– Это Маша? – ошеломленно спросила я.
— Да ладно, все мы слегка с приветом.
– Люди и больны, и слабы, и несовершенны. Да, они боятся эпидемии, страшатся смерти, – произнес Гущин громко. – И мир наш изменился. Но управлять нами, как марионетками, ты не будешь никогда! Твоему психозу жертва нужна? Так получи ее. Только выбор за мной – это не тебе, а мне решать, как распорядиться собственной жизнью!
– Конечно, Маша. А это мои пацаны. Петр и Павел. Близнецы.
И на их глазах он с размаха вонзил нож себе в грудь! В сердце!
Ты облегченно вздохнула, расслабила плечи — я тоже, вслед за тобой.
Раздался хриплый гортанный вопль – Мачеха мертвых кричала – экстаз и ярость, разочарование и…
Собственно, приехал ко мне господин Столешников для того, чтобы попросить консультации о том, где лучше продолжить образование его сыновьям и есть ли смысл отправлять мальчиков в Англию немедленно или стоит подождать годок-другой.
Восторг?
— Пора за работу, — сказала я.
Она ринулась к Гущину, который, обливаясь кровью, рухнул на колени – пересекла лужу горючей жидкости, почти достигнув ее края. Собачий поводок, которым она привязала к себе Августу, натянулся до предела. Она протягивала к Гущину толстые дряблые руки, словно пытаясь заключить его в объятия…
Я дала старому знакомому пару дельных советов и несколько нужных контактов. На прощание не удержалась и спросила:
Взглянула на кофе, с укором покачала головой, вспомнив вчерашнее помешательство, и отпила. Кофе горчил. Я даже сморщилась от отвращения. Как же мне развеять подозрения?
И в этот миг Клавдий Мамонтов с колен в прыжке подбросил свое тренированное тело в воздух, сделав сальто, схватил в пола то грязное туалетное ведро, что валялось рядом с пустыми канистрами. Он обрушился на Мачеху мертвых, нахлобучивая ей на голову вонючее ведро, гася свечу и одновременно стискивая в кулаке ее руку с зажженной зажигалкой.
– Миш, а юность не вспоминаешь?
— Лили, а вы что пьете?
Синий огонек зажигалки погас, сама она – уже безопасная – упала в лужу горючего, а Мамонтов и Мачеха мертвых с ведром на голове тоже рухнули на пол, сплетаясь тесно, словно в любовном объятии – голые, дикие, подобные зверям в смертельной схватке. Мамонтов высвободился из ее рук, лезвием резко полоснул по поводку, отсекая кричащую что-то нечленораздельное Августу. А потом рывком приподнял Мачеху мертвых и отшвырнул к стене ангара. Ведро свалилось с ее головы, упал и парик, седые волосы, всклокоченные и мокрые, облепили ее щеки, а Мамонтов, не давая ей опомниться, ударом ноги перевернул ее на спину, прижимая коленом ее обвисшие груди, а затем обхватил ее голову обеими руками, приподнял и резким движением рванул вбок и назад – ломая ей шею.
– А смысл? – прозвучало в ответ.
Но она все еще тянулась скрюченными пальцами к его лицу, стремясь выцарапать ему глаза…
— Травяной чай с лимоном и диким медом. А что?
Потом ее толстое тело обмякло. Серые глаза, в которых горел желтый безумный огонь, затуманились… Ресницы дрогнули…
Клавдий Мамонтов подхватила Августу на руки. Макар, разбрасывая в стороны фигурки венер палеолита, бросился к полковнику Гущину, взвалил его на плечо – потому что в углах ангара, где горели свечи, вспыхнуло пламя – туда долетели брызги горючего дезинфектора из лужи.
— Давайте поменяемся? Кофе последнее время не идет, а очень хочется выпить чего-нибудь теплого. Я только один раз глотнула. Можно?
Пожар занялся в одно мгновение – но они уже были у двери, распахивая ее навстречу июльскому утру.
Навстречу заре.
Они добежали до машины, Макар бережно положил залитого кровью Гущина на заднее сиденье. Нож торчал из его груди. Макар протянул к ножу руку…
И я протянула стакан.
Год примерно 1997
– Не трогай, не вытаскивай! – крикнул Клавдий, схватил свою автомобильную аптечку, где по прежней привычке телохранителя возил много чего полезного.
– Но он в сердце себе… прямо в сердце ударил, он умирает, – Макар пытался нащупать пульс полковника Гущина.
— Я вообще-то кофе не пью…
Некая немолодая академическая дама звонит мне поутру с очень деликатным вопросом. У академической дамы кончились, простите, панталончики, и она звонит мне посоветоваться о том, где купить это изделие. Воспоминания привели даму в бельевой отдел ГУМа, где ее унизили, рассказав, что трикотажных трусов по колено на свете не бывает, и что трусы – это вон то со стразами по цене крыла боинга.
Клавдий не только не вытащил нож, но двумя армейскими медпакетами и клейкой лентой весьма быстро и умело накрепко зафиксировал его в ране.
– Теперь в больницу его!
— Ради меня. Пожалуйста!
– Любезнейшая Мариванна, – говорю, – не переживайте, я нынче иду на рынок за своей нуждой, прикуплю и вам искомое 56 размера длиною до колена.
Макар содрал с себя грязную, запачканную сажей футболку, отдал ее Мамонтову, и тот разорвал ее почти пополам, превращая в набедренную повязку, которой обмотал бедра. Вся его одежда так и осталась в сарае, который уже полыхал, словно гигантский погребальный костер, хороня в пламени и Мачеху мертвых, и ее маленьких идолов, и все ее ипостаси, страхи, фантазии, грезы, кошмары – весь причудливый ПСИХОЗ, что черным дымом улетал в утренние ясные небеса.
Макар поднял на руки Августу, сорвав с нее чужое жемчужное ожерелье, и посадил вперед рядом с Клавдием, севшим за руль, а сам устроился сзади, бережно придерживая полковника Гущина и молясь про себе горячо и страстно – только вот неизвестно кому, – чтобы они успели довезти его до больницы. Чтобы он не умер в пути.
На рынке свежий ветерок полощет ассортимент неожиданно игривых расцветок. Прицениваюсь. Выясняется, что академический 56-ой есть только в КРАСНЫХ УТОЧКАХ. А нежно-голубые уточки, которые понравились мне гораздо больше, кончаются на 52-ом.
Ты смотрела озадаченно.
Они помчались назад в Людиново – город, который совершенно не знали, ориентируясь лишь по навигатору, стараясь отыскать городскую больницу.
Они гнали на полной скорости среди полей, над которыми в теплом утреннем воздухе поднимался пар, словно Мать-Земля дышала полной грудью, расправляя свои искалеченные человеческой жестокостью и жадностью легкие.
Погрустив, беру красных уточки на бежевом фоне, и еду дальше. В моих планах – заехать к другу Гоше, который в то квартировал в старом доме в каком-нибудь Кривоколенном переулке, в третьем, к примеру, этаже.
Дышала…
Прорастала травой…
Теперь, я думаю, к тому дому и на козе кривой не подъехать, а тогда замки, видеокамеры и прочая роскошь были совсем не везде. Гоша помахал мне в окошко, и я вошла в подъезд.
— Да, конечно.
Являя из недр своих летние цветы…
На древнем лифте висит, конечно же, табличка «не работает», и я, вздохнув, иду себе по классической полутемной московской лестнице, думая о своем.
Всю эту земную неповторимую красоту, удобренную, словно навозом, человеческими страхами, жертвенной кровью, плотью умерших, ушедших назад к ней, своей земной матери. И воскресших вновь в виде листьев, травинок, деревьев, мха, ягод, плодов и злаков.
Мы поменялись. Я сделала глоток. Твое пойло оказалось еще более гадким, чем кофе. Который ты, кстати, отставила в сторону. Явно не собиралась пить — интересно, почему?
В городской больнице, до сих пор все еще закрытой на карантин, в приемном покое, куда они, чуть не выбив дверь, ввалились, таща полковника Гущина, дежурная медсестра, похожая на призрак в защитном костюме, маске и прозрачном козырьке, закричала сначала заполошно:
Меж этажами стоит, как вы догадываетесь, мужчина в плащике.
– Вы с ковидным?! Мы ковидных не принимаем! Везите его в военный мобильный госпиталь в Калугу!