– Да какая разница-то! Все вы одним миром мазаны, маги и колдуны! Одно шарлатанство. Вон у меня подруга Майка, а у ней муж Колян. – Софья оживилась и отложила планшет. – Главное, пока они вместе работали, она в бухгалтерии, а он в охране, все как у людей было. Ипотеку взяли, когда кредит за машину выплатили, к матери в Луховицы каждые выходные ездили, у нее там домик с участком.

Василий Васильевич затосковал и спросил у Муры, не хочет ли она джина с тоником. Мура сказала, что джина не хочет, а чаю, пожалуй, выпьет. Меркурьев налил себе джина – изрядно и включил чайник.

– А как он в другую фирму перевелся, – продолжала Софья с энтузиазмом, – так и закрутилось!.. Домой стал приходить в ночь-полночь, одеколон французский купил за три тыщи и, главное, на фитнес записался!.. Разжирел, говорит, я что-то в последнее время. И вот на этот фитнес каждый вечер прется! Майка и забила тревогу. Оказалось, любовница у него. Из отдела продаж! Главное, не так чтоб молодая, тридцать с гаком, ребенок у ней, мужа нет, конечно. Мне мать покойная так и говорила: если мужик стал красоту наводить, точно у него любовница завелась! Мать тогда еще жива была. Майка поревела, ну, волосы ей повыдрала, любовнице-то из отдела продаж. У подъезда подкараулила и выдрала! – Софья засмеялась с удовольствием. – А Колян как баран – любовь, говорит, у меня на всю жизнь! И уперся.

Василий Васильевич отпил джина и поболтал в бокале лед.

Ему хотелось взять Муру за руку и пойти с ней по темной лестнице на третий этаж в комнату Сани. Там наверняка сейчас интересно! Там наверняка Кристина и новый друг Сани, о котором Бессель сказал, что он – бесценный.

Еще ему хотелось расположиться у камина с бумагой и карандашом и прикинуть, как можно вывести формулу координат временной точки в пространстве. Он заранее знал, что ничего не выйдет, но подумать стоило. И знаменитое неравенство Бесселя можно погонять туда-сюда, у них так говорили в университете: гонять формулы.

– Мы и решили к колдунье пойти. Нашли какую-то поприличней по объявлению в газете. Первый сеанс пятьсот рублей!.. Я в коридоре ждала, а Майка с ней была. Попросила на себя приворот сделать, а от любовницы отворот. За приворот дорого берет, тыщ восемь, что ли. Отворот отдельно!

– Так нельзя, – заметила Мура. – Это все просто ерунда и надувательство.

– Да ты же сама экстрасенс! – удивилась Софья. – Небось еще дороже дерешь! У тебя-то духи столы крутят и блюдца роняют, а у той ничего этого не было!

– Я не экстрасенс.

– Ну вот. Сделала колдунья отворот от той, а к Майке приворот. Ждем-ждем, а дело ни с места. Колян к этой из отдела продаж переехал и живет. Мальчика ее на машине катает, а тачку-то они с Майкой покупали, и ипотека на нее оформлена, в общем, совсем все сахарно получается. Пошли опять к колдунье. А мне мать, покойница, и говорит: это все напрасный труд и трата денег. Есть верный способ: в церкви свечку ему, живому-здоровому, за упокой поставить и с обратного конца ее поджечь! Прибежит как миленький!..

– Прошу прощения, – сказал Меркурьев и допил джин. – Пойду я, пожалуй.

– А чего? – засмеялась Софья. – Стыдно стало? Сам такой? Все вы, мужики, как под копирку деланные! Жена небось в Бухаре сидит, плов варит, а сам-то на курорте с колдуньей погуливаешь, да?

– Жена моя, – сообщил Василий Васильевич больше Муре, чем рассказчице, – осталась в далеком студенческом прошлом!.. На один Новый год поженились, на другой развелись.

– Ой, да все вы холостые-неженатые, особенно в отпуске или в командировке!.. Морочите нам голову, а мы потом остаемся слезы проливать, хорошо, если без довеска! Вон Майка с двумя довесками осталась! Мать моя так всю жизнь маялась. Меня только пилила день и ночь, что я ей жизнь испортила, а чем я виновата? Тем, что родилась, а папаша нас бросил? Так я не виновата, что родилась-то!.. Она у меня совета не спрашивала, рожать или не рожать!..

– Так вернули Коляна? – спросил Василий Васильевич. – Или отпустили на свободу?

Софья махнула рукой и показала на планшет:

– Вот до чего я не люблю, когда в книжках неправду пишут! Прям терпеть ненавижу! Такая там у всех жизнь правильная, любовь до гроба, мужики все как на подбор – и богатые, и красивые, и щедрые! Я бы писателей этих, которые так пишут, всех под суд отдала, чтобы женщинам голову не морочили!.. Читать тошно, одно вранье!

– То есть не вернули Коляна? – уточнил Меркурьев.

– Это в книжках только все возвращаются и живут счастливо, я же говорю! – горько сказала Софья. – А в жизни все по-другому выходит!

– Так чего с Коляном-то? – продолжал докапываться Меркурьев.

– Вася, – тихо сказала Мура. – Что ты привязался?..

– На Север Колян уехал. – Софья махнула рукой. – Завербовался на прииск и золото моет. Правда, Майке деньги шлет, тут все по-честному у них. Хоть она и подозревает, что любовнице тоже шлет! Все выведать собирается, только не знает как. А писателей всех под суд и на общественные работы!..

Василий Васильевич согласился и предложил всех мужиков-козлов тоже под суд. Софья подумала и сказала, что вот так всех разом, пожалуй, не выйдет. Мура заявила, что пойдет спать – устала и немного простужена.

Меркурьев догнал ее на лестнице:

– Так нечестно!

Он легонько хлопнул ее по джинсовой попе. Она повернулась, очень удивленная, и Василий Васильевич так смутился, что защипало в глазах и шее стало жарко.

– Нет, – пробормотал он, не глядя на Муру, – правда. Ушла, а я остался все это выслушивать.

Мура посмотрела на него, сказала:

– У тебя уши горят, как фонари.

И стала подниматься.

Меркурьев постоял немного, а потом в два шага опять догнал ее. Они прошли свой этаж, поднялись на третий и постучали к Сане.

– Открыто! – отозвались с той стороны, и они вошли.

Саня сидел на полу перед камином. Несуразный пес лежал рядом, настороженный и словно удивленный. Время от времени, устав быть бдительным, он клал голову Сане на коленку, глаза у него начинали закрываться, но тут он подскакивал, словно вспомнив что-то, встопорщивал уши и напружинивал спину.

Кристина сидела с другой стороны, тоже на полу, и смотрела на пса, словно никогда в жизни не видела собак.

– Мы не стали его мыть, – сообщила она, когда Меркурьев с Мурой подошли и тоже стали смотреть, – чтобы не нервировать. Я у Нинели взяла котлету, сказала, что хочу в комнате поесть. И кипяченого молока.

У Саниной ноги стояли пустая тарелка и кружка.

– Пес молоко из кружки пил? – удивился Василий Васильевич.

– Ну да, – кивнула Кристина, – я ему наклонила ее немножко, так он все до конца вылакал.

– Если вы будете его каждую минуту кормить, он превратится в бегемота Ганса, – предупредил Василий Васильевич. – Это же уличная собака, а вы ей такие разносолы: и котлеты, и молоко!..

– Да надо же человеку поесть как следует! – возразил Саня и почесал пса между ушами. Санина рука была огромной, а собачья голова маленькой. – Он, может, никогда досыта не ел.

Мура присела и тоже стала гладить пса по голове. К Муре он отнесся настороженно, косился на нее и шевелил ушами.

– Хозяевам не признались, что собаку в дом притащили?

Саня с Кристиной посмотрели друг на друга.

– Не-а, – ответил Саня. – Чего там!.. Они возражать не станут. А станут, так мы в город уедем. Да, Крыска?

– В какой еще город! – с досадой воскликнул Василий Васильевич. – Изумруд надо искать, а не в город ехать!..

– Ты хороший пес, – говорила Мура. – Ты молодец, что к Сане прибился, все правильно сделал.

– А как его назвать, мы еще не решили, – продолжала Кристина. – Саня говорит, Шарик, а я думаю Аскольд!

И неожиданно они оба захохотали, словно с этим Аскольдом было связано что-то на самом деле смешное и не предназначенное для чужих ушей.

Меркурьев почувствовал себя лишним. Ему и так было неловко, а тут стало окончательно понятно, что пора уходить.

Он за руку вытащил в коридор Муру, которая все порывалась обратно и сердито говорила, что она вполне может посидеть еще. Саня с Кристиной и псом на их уход не обратили никакого внимания.

– Ты же сама ей предсказала, – выговорил ей Василий Васильевич на лестнице. – А сама ничего не понимаешь!

– Что предсказала?

– Что она вскоре выйдет замуж по любви и одновременно по расчету.

Мура посмотрела на него.

– Да, да, – подтвердил Меркурьев, – так оно и было. Ты за предсказания сколько дерешь? По восемь тыщ?

Возле Муриной двери они поцеловались, и он понял, как соскучился по ней за день, когда они ни на минуту не оставались одни!.. Он прижимал ее к себе, и в голове у него потихоньку шумело, как будто там начинался прибой: шу-уф, шу-уф!..

Мура все время закрывала глаза, а ему хотелось, чтобы она непременно на него посмотрела, но попросить ее он никак не мог.

– У тебя правда была жена? – спросила Мура, когда им понадобилась пауза, чтобы немного унять дыхание.

Меркурьев некоторое время соображал, о чем она спрашивает, потом понял и кивнул.

– А дети?

– Детей не было, – сказал он нетерпеливо, – и до сих пор нет.

И снова поцеловал. Ее губы казались ему немного солеными.

Потом ему стало невмоготу, и непонятно было, зачем они целуются посреди коридора, когда есть дверь, которую можно за собой закрыть и не открывать долго!.. Можно несколько дней не открывать.

Он всем телом прижал Муру к косяку – она была тоненькая, легкая, будто бестелесная, но в то же время осязаемая, живая. Он гладил ее по голове, трогал кончики светлых волос. Ладоням было немного щекотно, и от этого ощущения – щекотки, которая распространялась во все стороны, – он все быстрее дышал.

Потом Мура неожиданно исчезла, пропала, словно растворилась в воздухе. Меркурьев замычал и попробовал вернуть ее, но она уже скрылась за дверью.

– Спокойно ночи, – сказала она оттуда.

– Мура!

– До завтра.

И дверь закрылась.

– Так нечестно! – крикнул он в закрытую дверь, послушал: оттуда не доносилось ни звука, и пошел к себе. Кажется, он это ей уже говорил сегодня.

Мура, думал он непрерывно, Мура. Как хороша Мура!..

Он повалился на кровать, потом встал и распахнул балкон – ему было жарко. Тотчас в комнату вошли негромкий и ровный шум дождя и отдаленные вздохи моря.

Василий Васильевич лежал и думал о Муре и о том, как у них все будет.



Утро было совсем темным, как бывает в конце ноября, – не поймешь, то ли рассвет, то ли закат, одним словом – безвременье.

Меркурьев, которому снилась Мура и как у них все будет, с трудом заставил себя встать – все тело ломило, будто после тяжелой работы, – нацепил спортивную форму и кроссовки и поплелся бегать.

Все же решение стать атлетом и добежать пляжем до лестницы, взять ее штурмом и вернуться по шоссе мимо поселка было принято, и он не намерен был отступать!..

В доме было тихо, все спали.

Меркурьев немного послушал у Муриной двери, мечтая, чтобы она неожиданно распахнулась и Мура упала в его объятия, но дверь была закрыта, за ней тишина, и Мура не падала.

Он сбежал по лестнице, открыл дверь на террасу, затянул «молнию» ветровки и побежал вниз к променаду.

Ночью выпал снег – первый в этом году, – и на пляже Меркурьев притормозил немного. Он никогда не видел снег на пляже!..

Его было мало, он волнами лежал на песке, на досках «променада» и на узких листьях камышей, заставляя их нагибаться и клониться к земле. Меркурьев подбежал и потрогал снег.

На пальцах он мгновенно растаял, будто и не было его, и ровные круглые дырки остались на коричневых досках там, где Меркурьев потрогал снег.

– Впереди зима, – сам себе сказал Василий Васильевич и пришел в восторг.

Как хорошо, когда впереди зима!.. Когда есть время подумать, помолчать наедине с собой, полежать на диване с книжкой про Ходжу Насреддина и не нужно суетиться, придумывая, как с толком использовать каждую минуту вожделенного лета!

В Бухаре Меркурьев поначалу радовался тому, что все время тепло, потом стойко переносил жару, потом замучился делать и то и другое – радоваться и переносить. Теперь он просто терпел, зная, что за апрельской жарой придет майская жарища, а потом три месяца как на раскаленной сковороде – ни спрятаться, ни укрыться, ни перевести дыхание. Он выходил из самолета, и ему казалось, что он попал в раскаленную струю воздуха, которую гонят двигатели, и стремился поскорее из нее выйти, и не сразу соображал, что выйти не удастся, потому что нет раскаленной струи!.. Есть среднеазиатское лето. В нем придется жить, мечтая о холодном море, шуме дождя за решеткой балкона, ледяном ветре – об осени, которой ему так не хватало!

В юности он ждал лета, как ждали все – каникул, длинных дней, радостного, разрешенного, легального безделья!.. Родители и их друзья все пытались подгадать отпуска к моменту, когда «будет погода», и это удавалось нечасто.

«Будет погода» – это означало, будет жара. Можно ходить в сарафанах и сандалиях, на даче собирать крыжовник, ставить в холодильник бидончик с квасом. Кваса почему-то всегда не хватало, и маленький Вася страдал, не понимая, почему нельзя выпить ведро!..

В июне всегда было холодно и дождливо, все переживали и спрашивали друг у друга, будет ли лето, и вспоминали годы, когда в это время уже можно было купаться и по вечерам сидеть в одной футболке. В июле начиналась жара, и нужно было непременно успеть в отпуск, не потеряв ни одного теплого дня!.. Отец бился за июльские путевки как лев – всем хотелось ехать в санаторий именно в июле!..

В августе иногда случались первые заморозки, и от них чернела огуречная листва. Это называлось «заморозок побил». В августе ехать в отпуск считалось глупо – в любой момент погода могла испортиться, то есть жара могла кончиться.

Меркурьев тоже переживал за жару, особенно когда ходил в байдарочные походы. Сидеть днем в байдарке, а вечером в палатке под непрекращающимся дождем было скучно. Он любил жару, считал, что только жарой измеряется радость и удовольствие от лета, а осень терпеть не мог.

Со временем все изменилось.

В жару Меркурьев становился вял, медленно двигался, с трудом соображал и стал понимать, почему восточные мужчины проводят жизнь в беседках и чайханах за зеленым чаем и игрой в нарды. Он стал ждать осени – чтобы вернулись бодрость, ясная голова, желание деятельности, а не лежание на топчане в тени винограда, чтобы подмерзнуть в теплой куртке и потом греться, радуясь, что нет жары!

Такого счастья, как снег на пляже, он даже не мог себе представить.

Нужно разбудить Муру и сводить ее на море, посмотреть на снег. К обеду наверняка выйдет солнце, снег растает, и она ничего не увидит.

Василий Васильевич бежал по «променаду», заставляя себя немного ускоряться – бег должен быть атлетическим, просто так, ради удовольствия, бегают только пенсионеры и худеющие барышни!.. Он хвалил себя за то, что бегает каждое утро, и ругал за то, что все еще не может взять штурмом лестницу.

Он должен это сделать!.. У него есть цель – каждый день кросс плюс лестница!..

Сумерки не рассеивались, а как будто сгущались – с моря шли низкие сизые тучи, растрепанные по краям, и в просветах не было неба, а только другие, более высокие тучи.

Меркурьев добежал до поворота и еще немного ускорился. Ноги несли его неохотно, и он сердился на них и подгонял.

После поворота стал виден маяк, время от времени Василий Васильевич посматривал на него, уговаривая про себя, чтобы он приближался быстрее. Маяк не двигался с места.

Тогда он перестал на него смотреть и засек время, чтобы взглянуть через две минуты.

Он посмотрел через одну и остановился посреди «променада», словно наткнувшись на непреодолимое препятствие.

На вершине маяка горел огонь.

– Ерш твою двадцать, – пробормотал Меркурьев, не отрывая взгляда от маяка.

Огонь мигнул и погас.

– Да что ты будешь делать! – заорал на весь пляж Василий Васильевич, голос его заглох под обрывом.

Словно отвечая ему, огонь зажегся снова.

– Да нет там никого и быть не может! – снова закричал Василий Васильевич и погрозил маяку кулаком. – Там сто лет уже никого нет!.. И электричества тоже нет!..

Огонь погас.

Меркурьев с размаху бухнул кулаком по перилам «променада», ушиб руку, заплясал и затряс ею.

Огонь загорелся вновь.

Тут ему пришло в голову, что на маяке, должно быть, засели какие-то хулиганы и балуются с мощным прожектором, а это до добра не доведет – в таком мраке какой-нибудь незадачливый капитан приведет судно прямо на мель!..

Эта мысль – единственно возможное объяснение – привела его в бешенство. Меркурьев побежал к маяку гнать оттуда наглое хулиганье. Он бежал, сильно топая, доски настила сотрясались под ним, маяк приближался стремительно, хотя только что не двигался с места.

Василий Васильевич перемахнул перила, промчался напрямик через пляж и полез по валунам, наваленным в основании маячной башни. Время от времени он взглядывал вверх. Отсюда свет уже не был виден, но деться с маяка некуда, и он их накроет, кто бы там ни был!..

Он тряс головой, чтобы пот не попадал в глаза, но пот все равно попадал, и приходилось стряхивать его рукой.

Меркурьев вылез на площадку, забежал с той стороны, где была дверь, и во второй раз остановился как вкопанный.

Дверь была наглухо заколочена.

Он отбежал от двери и задрал голову, пытаясь рассмотреть в вышине свет. Он ничего не понимал.

Вернувшись к двери, Меркурьев подергал ее так и эдак – понятно было, что не открыть, – снова обежал вокруг и прикинул, можно ли забраться в окно.

Теоретически можно, заключил он, но на окнах решетки, сквозь которые не может пролезть человек. Зачем тогда забираться, вопрошал здравый смысл. Но в эту секунду ему наплевать было на здравый смысл!

Василий Васильевич заметался в разные стороны, взбежал на горку, нашел поваленную ветром осину, подергал ее туда-сюда – она поддавалась с трудом. Меркурьев долго тянул ее, пытаясь вытащить из путаницы кустов, корней и травы, и в конце концов богатырским усилием выволок и потащил.

Приладив осину под окно на манер стремянки, Меркурьев подпрыгнул, уцепился за холодный камень, ногой нащупал осину и оперся на нее. Осина затрещала.

Василий Васильевич потянул на себя решетку, которая беззвучно и широко распахнулась, и он, потеряв равновесие, полетел спиной на камни.

Не почувствовав никакой боли, он вскочил, вновь приладил осину, подтянулся, взгромоздился в нишу окна и спрыгнул вниз в полумрак.

Тут он вытер лоб, расстегнул ветровку, оперся руками о колени и закрыл глаза. Ему нужно было отдышаться.

Снаружи шумело море.

Меркурьев выпрямился и огляделся.

Дверь на самом деле была заколочена, он подошел и подергал – не открыть. Куда-то пропали ящики и бревна, сваленные в середине круглого помещения.

Куда они могли пропасть? Ну, дверь заколотили, чтобы наверх не лазали и не падали оттуда, но кто стал бы отсюда мусор выгребать?! Да и не было поблизости никакого мусора – ни на площадке, ни на пляже!..

Похоже, что не только мусор вывезли, но и подмели, каменный пол был чист, никаких следов песка и уличной грязи.

Василий Васильевич прислушался. Ничего, только шум моря.

Он постоял в центре круглого помещения, помедлил и оглянулся на окно. Решетка была распахнута, путь к отступлению открыт.

Теперь, когда прошел азарт – застать на месте, накрыть, разоблачить, – он почувствовал страх. Он изо всех сил старался не поддаваться ему, но было страшно, и вся его эскапада показалась ему нелепой: куда он мчался, зачем, что именно хотел увидеть?

Он хотел увидеть того, кто зажег на маяке огонь, и теперь, когда до цели было рукой подать, Меркурьев понимал, что ничего этого он не хочет! Он хочет выбраться отсюда, добежать по «променаду» до дома и сидеть на веранде, приходя в сознание после атлетического кросса!..

– Кто тут есть? – крикнул Василий Васильевич вверх, но отозвалось ему только отсыревшее эхо.

Но огонь зажигался, он видел это собственными глазами и не мог им не верить!

Почему вы верите в существование Полинезии, спросил его философ Кант, хотя никогда не видели ее своими глазами, но не верите в то, что видите и слышите?

Василий Васильевич обошел помещение по периметру. Остановился и прислушался.

Ему вдруг показалось, что где-то вдалеке звучит музыка – струнный оркестр.

Меркурьев зажал ладонями уши, послушал шум собственной крови, отпустил, и снова до него донеслась музыка.

Выходит, там, наверху, кто-то слушает музыку!

Он дошел до лестницы с обломанными зубьями развалившихся перил и стал подниматься. Вскоре за поворотом скрылось круглое помещение с распахнутой решеткой окна, надеждой на отступление.

Меркурьев продолжал подниматься.

Он сделал еще виток, и взгляд его уперся в низкую приоткрытую дверцу. Дверца выходила прямо на ступени и высота ее была Меркурьеву примерно по пояс.

Он постоял, посмотрел сначала вниз, потом вверх и осторожно потянул дверцу на себя. Она открылась. Он нагнулся и сунул голову внутрь.

Там было совсем темно, и пока глаза привыкали, мозг рисовал страшные картины – скелет, прикованный цепью, летучие мыши, лошадиный череп, ржавое лезвие гильотины и собственная его голова, которая заскачет по ступеням, когда лезвие упадет на беззащитную шею!..

Меркурьев зажмурился, вцепившись в холодный ржавый дверной косяк.

Постепенно выступили детали – тесное помещеньице с низкими сводами и чугунной винтовой лестницей. Лестница уходила вниз, во мрак, и вверх и там терялась в темноте.

Василий Васильевич отступил на шаг и снова огляделся по сторонам. Никого и ничего, только тихая музыка.

Странное дело, он не видел здесь никакой дверцы, когда поднимался в первый раз! Меркурьев прикрыл ее и посмотрел на стену. Дверца на самом деле сливалась с кирпичной кладкой, разглядеть ее, не зная о том, что она есть, было трудно.

Он постоял немного и решился. Согнувшись в три погибели, протиснулся внутрь, нащупал чугунную ступеньку и полез наверх. Он именно лез, карабкался, а не поднимался, ему почти ничего не было видно, он помогал себе руками, нащупывал ступень, одолевал ее, нащупывал следующую, и все продолжалось.

Если б у него был фонарь! Мощный автомобильный фонарь с широким и сильным лучом!

Музыки здесь, за толстыми каменными стенами, не было слышно. Зато Василию Васильевичу стало мерещиться, что он чувствует отчетливый и сильный запах только что сваренного кофе!..

Выходит, тот, кто засел наверху, не только слушал музыку, но и пил кофе!..

Неизвестно, сколько он поднимался, может, полчаса, а может, больше, но в конце концов по глазам, привыкшим к темноте, ударил ослепительный белый свет, и Меркурьев увидел щель в камнях – здесь была точно такая же дверца, как и та, через которую он попал в лаз. Из щели сочился слабый свет, показавшийся Меркурьеву ослепительным.

Он толкнул дверцу и оказался на основной лестнице, почти у самой площадки! Вверху за поворотом было еще светлее, там начинался день, шумело море, и там было не так страшно!

Василий Васильевич рванул вперед и выскочил на площадку.

Здесь было так ветрено, что после стоячего воздуха потайного хода он захлебнулся и закашлялся.

Ветер выл в башенке, море грохотало внизу, косматые тучи шли низко, почти задевая шпиль маяка. И никого вокруг!..

Меркурьев схватился обеими руками за парапет и посмотрел вниз, а потом вверх – он бы не удивился, что тот, кто зажигал здесь огонь, умеет летать!

Никого.

Он настороженно обошел башенку по кругу, держась за холодные влажные камни. Мура здесь упала и ударилась головой. Ее кто-то напугал, и она упала!..

Он попытался заглянуть за решетку, где когда-то горел огонь, но ничего не увидел. Там было темно и пусто. Никаких следов огня, никаких проводов и электрических ламп.

– Мать твою двадцать! – заорал Василий Васильевич в сторону моря. – Хватит! Хватит надо мной издеваться!.. Кто тут есть, выходи!

Море заглушило его вопль, ветер унес его. Меркурьев понимал, что на маяке никого нет – возможно, кто-то и был, но сейчас, в эту минуту, он тут совсем один, и это не лезло ни в какие ворота!

Он видел свет. Он слышал музыку. Он даже чувствовал запах кофе!..

Возможно, все это какие-то сложные галлюцинации – наведенные, как выражается Мура, – но и в собственные галлюцинации Меркурьев не верил! Кто и где мог подмешать ему в еду галлюциногены?.. Вчера в гостинице «Чайковский»?!

На всякий случай он еще раз обошел площадку с тем же результатом.

Василий Васильевич махнул рукой изо всех сил, плюнул и стал спускаться. Пробежав поворот, он остановился и оглянулся.

Волосы у него на голове зашевелились.

Маленькой дверцы, из которой он только что выбрался на свет, не было.

Меркурьев с силой набрал в грудь воздуха и так же, изо всех сил, выдохнул. Поднялся на несколько ступенек и спустился вновь. И опять поднялся. Он точно знал, что здесь была дверь, и он только что из нее вышел!

Никаких следов.

Он долго шарил пальцами по камням, приседал, вставал на колени и в конце концов нашел!.. Он нашел замурованный намертво проем, который только что был дверью. Ни петель, ни ручки, ни малейшего зазора, только почти незаметная арка свидетельствовала о том, что в стене есть лаз.

Меркурьев сел на ступеньку и посидел немного. В голове у него было пусто. Потом стал медленно спускаться.

На этой лестнице было светлее, из узких и длинных окон, похожих на щели, сочился хмурый свет, и вскоре Меркурьев оказался внизу.

Здесь тоже не было никакой двери, но Василий Васильевич нашел ее, точно такую же арку в стене, и больше ничего.

Меркурьев ощупал все камни вокруг арки – они были холодны и неподвижны, – а потом потер лицо.

Что происходит?

– Я сошел с ума, – сказал он и прислушался.

Где-то играла тихая струнная музыка и сильно пахло кофе.

Стараясь не шуметь и не делать резких движений, Меркурьев трусливо, как крыса, пробежал к окну, поминутно оглядываясь, подтянулся, взобрался на подоконник и спрыгнул вниз.

Меркурьев проскакал по камням, выскочил на «променад» и помчался так, словно должен был убежать от чего-то настолько страшного, что при одном взгляде на это может оборваться жизнь.

Он мчался, мечтая спастись, добежать до людей, до своего привычного мира, который казался сейчас таким надежным – в нем действовали формулы, существовали понятные законы, в нем Полинезия находилась на своем месте и никому не пришло бы в голову в этом сомневаться!

Он влетел в дом, захлопнул дверь и запер ее на чугунную задвижку. Немного помедлил и подергал, надежно ли заперта.

– Что это с вами? – спросил за спиной низкий голос, похожий на бордовый шелк, и Василий Васильевич подпрыгнул, словно укушенный скорпионом.

Лючия засмеялась:

– Доброе утро! – Она обошла его и взялась за ручку двери. – На вас лица нет, где вы его потеряли?

– Не ходите туда, – отрывисто сказал Меркурьев. – Там… я не знаю, что там.

Лючия взглянула на каменную террасу с балюстрадой. Левой рукой она поправляла на правой тесную перчатку.

– Там? – уточнила она. – Там осеннее утро на Балтике. Я хочу прогуляться. Ваш жуткий приятель притащил блохастую собачонку. По-моему, уличную. Она чешется на ковре посреди гостиной, и от нее воняет. Мне нужно на воздух.

Василий Васильевич беспомощно смотрел на нее. Она еще повозилась с перчаткой, потом подняла на него глаза:

– Ну что же вы! Откройте мне дверь!

Он открыл.

Лючия вышла и неторопливо пошла по брусчатке.

– Не ходите туда, – прошептал он ей вслед.

Из столовой неслись веселые утренние голоса, и он вдруг стал их слышать. До этого в голове не было никаких звуков, кроме рева собственной тяжелой крови и ударов перепуганного сердца.

Меркурьев бросился на звук, и когда он влетел в столовую, все вдруг повернулись к нему, и разговоры смолкли.

Первой пришла в себя Нинель Федоровна. Она поставила на буфет поднос с кофейником и молочником и прижала руки к груди.

– Ва-ася, – протянула она жалостливым голосом.

Мура поднялась из-за стола, стремительно подошла и посмотрела ему в лицо.

– Ты что, с ума сошел? – спросила она, и голос у нее дрогнул. – Что у тебя с лицом?

– Я сошел с ума, – согласился Василий Васильевич.

Стас присвистнул. Вчерашний пес, который на полу лакал что-то из блюдца, оглянулся, отдуваясь, и громко гавкнул на него.

Саня переглянулся с Кристиной, тоже подошел и заглянул Василию Васильевичу в лицо.

– Ты че, братух, совсем уделался, что ли, на почве спортивных достижений?

– Давление ему нужно померить, – сказала Софья и откусила бутерброд. – Аппарат есть?

– Конечно, – растерянно ответила Нинель, – сейчас принесу!

Емельян Иванович Кант поклонился из своего угла и сказал, что разумная гигиена жизни – залог долголетия, а непомерные нагрузки, напротив, сокращают жизнь.

– Вася, – позвала Мура. – Посмотри на меня.

Меркурьев посмотрел. Она взяла его за руку.

И словно что-то случилось!..

В голове у него опять зашумело, потемнело в глазах, он непроизвольно вздрогнул, будто его ударило током, в голове ураганом пронеслось все, что случилось на маяке. Пронеслось – и улеглось.

Он задышал свободнее, страх отступил, вернулась способность думать.

Василий Васильевич вытер на виске холодную каплю.

– Который час?

Саня стряхнул на запястье часы, застрявшие под свитером:

– Пол-одиннадцатого. А твой хронометр не работает, что ли?

– Как пол-одиннадцатого?! – не поверил Меркурьев и посмотрел сначала на свои часы, а потом на Санины, вывернув ему руку.

– Ты че! – удивился тот. – Больно же!..

– Я тебя ждала, ждала, – проговорила Мура. – Стучала, но недостучалась.

– Я был на маяке, – ответил Меркурьев, и Мура кивнула как ни в чем не бывало.

Вбежала запыхавшаяся Нинель Федоровна с черным мешочком наперевес.

– Вася, – захлопотала она, – садись, милый, я тебе давление померяю. У тебя правда вид не очень! Убегался, что ли?..

– Не нужно мне ничего мерить, – воспротивился Василий Васильевич, уже почти ставший прежним инженером Меркурьевым. – Я пойду душ приму, и все нормально будет.

– Вася! – прикрикнула домоправительница. – Сядь и сиди смирно!..

Кристина тоже подошла, теперь они все окружили его, как тяжелобольного, и смотрели с сочувствием и соболезнованием.

Василий Васильевич сел. Нинель ловко закатала ему рукав и надела манжету приборчика. Тонометр засопел, манжета начала надуваться.

Меркурьев посмотрел на Муру и отвернулся.

– Не вертись, – приказала Нинель.

Приборчик вздохнул, и манжета стала выдыхать.

– Ничего особенного, – объявила домоправительница. – Повышенное, конечно, но если ты бегал, так вроде и должно быть!..

– А лицом ты тоже бегал, братух? – спросил Саня и глупо заржал. Кристина ткнула его локтем в бок.

– Васенька, умойся и приходи завтракать, – ласково сказала Нинель Федоровна. – Пшенной каши и какао, да? Я сейчас сварю! Кофе не пей, воздержись пока.

– Проводить тебя? – сунулась Мура.

Василий Васильевич дернул плечом и встал.

– С ума вы все сошли! – заорал он. – Я сейчас приду.

Он поднялся к себе, открыл воду и пошвырял на пол вещи. Они все были насквозь мокрыми, как будто он в них стоял под струей воды. Он посмотрел на себя в зеркало.

И пробормотал:

– Началось в колхозе утро.

Неудивительно, что там, в столовой, они сгрудились вокруг него и уставились со страхом и жалостью!

Все лицо у него было в красной кирпичной пыли и потеках, словно он плакал. На лбу пятно сажи – должно быть, внутри башенки, где ранее горел огонь, осталась сажа, а он очень старался разглядеть, что внутри!.. На волосах и шее серая пыль.

Он стал под душ и долго тер себя мочалкой, будто хотел смыть все сегодняшнее утро, а оно никак не смывалось. Он три раза намыливал голову, лил в лицо горячую воду, отплевывался и фыркал.

«Я мог остаться там. За незаметной дверцей в стене, и никто и никогда не нашел бы меня! Я бы умирал долго и страшно, как в Средневековье, когда живых людей замуровывали в стены, и никто не пришел бы мне на помощь».

Меркурьев захлебнулся водой и закашлялся – он видел этот лаз в стене и знал, как там! Знал, что мог там остаться.

Он выбрался из душа, торопливо оделся и побежал к людям. Они не дадут ему пропасть, они его спасут, даже если его замуруют в стене!

В столовой все были на прежних местах, еще добавилась Лючия – она сидела в эркере спиной к собравшимся и смотрела в окно. Стас старался заглянуть ей в лицо, но она не поворачивалась. Перчатки лежали на столе рядом с чашкой кофе.

– Васенька, наконец-то! Нет тебя и нет! Садись скорей, поешь и попей. – Нинель Федоровна поставила на Мурин стол кружку. – Может, бутерброд с сыром?..

Василий Васильевич плюхнулся рядом с Мурой и, обжигаясь, стал глотать какао.

– Нелегко тебе пришлось, – заметила Мура, и он взглянул на нее.

– Такая собака прекрасная, – сказала Кристина. – От Саньки не отходит! Пошли утром с ним гулять, а Саня за телефоном вернулся, так пес весь исстрадался, пока его не увидел! Представляете?

– Ты бы его в кровать не таскала, – посоветовала Нинель. – Грязный же. Да и вообще животное в кровати – нездорово.

– Мы его помоем, Нинель Федоровна.

– Я был на маяке, – негромко сообщил Муре Василий Васильевич и против воли передернул плечами. Из кружки на свежую скатерть выплеснулось немного какао, образовалось коричневое пятно. Он поставил кружку на пятно. – Там горел огонь. Я видел, правда!

Мура взяла его за руку и посмотрела в глаза.

– Я поняла, – произнесла она тоже негромко. – Ты не волнуйся. Поешь.

Меркурьев хотел что-то еще сказать и не стал.

– Опять погоды нет никакой, – вздохнула Софья, поднялась и подошла к окну. – Из дома носа не высунешь! Хоть бы тренажеры, что ли, поставили! Я привыкла в фитнес ходить, а тут одна обжираловка и никакого движения!..

– Ничто не мешает вам двигаться, – произнесла Лючия, не поворачивая головы. – Вон по «променаду»! Можно даже бегом, как наш Василий Васильевич.

– Да что я, лошадь, что ли? Просто так туда-сюда бегать!

– Самый модный спорт, – заметил Стас. – Я по утрам в парке Горького бегаю, по набережной. Там не протолкнуться.

– Да-а-а? – удивилась Софья. – Ну, не знаю. Я привыкла в зале заниматься, у меня программа есть. А бегать так скучно, ужас! Голову нечем занять.

– А вы стихи сочиняйте, – посоветовала Лючия.

– Там никого не было, – продолжал Василий Васильевич Муре на ухо. – И кто-то был. Совершенно точно!

– Я знаю, – прошептала Мура успокаивающе. – Ты ешь, ешь.

– А когда спиритический сеанс? – спросила Софья. – Нет, ну правда! То хоть сеансы были, все развлечение!

– Я проведу, – громко пообещала Мура, и Лючия засмеялась.

– Кого будем вызывать? – продолжала Софья. – В прошлый раз этот был, как его…

– Кант, – подсказал Стас.