– Что бы вы подумали, если бы увидели, что к ней вернулась подвижность ног?

Вонблон воззрился на него, не веря своим ушам. Потом выдавил из себя смешок.

– Что бы я подумал? Я бы знал, что печень у меня шалит, и я галлюцинирую.

– А если бы вы были уверены, что печень в полном порядке?

– Немедленно уверовал бы в чудеса.

Вэнс любезно улыбнулся.

– Искренне надеюсь, что до этого не дойдет. Все-таки известны случаи чудесных исцелений.

– Да, история медицины полна того, что непосвященным кажется чудесами. На самом деле все они имеют медицинское объяснение. Однако в случае с миссис Грин я не вижу ни малейшей лазейки для ошибки. Если бы она вдруг обрела подвижность ног, это противоречило бы всем известным законам физиологии.

– Кстати, доктор, – неожиданно спросил Вэнс, – вы знакомы с «Uber hysterische Dammerzustande» Брюгельманна?

– Нет, признаюсь, нет.

– Или с «Uber Hystero-Paralyse und Somnambulismus» Шварцвальда?

Вонблон помедлил и прищурился, как человек, который напряженно думает.

– Конечно, я знаю Шварцвальда, хотя не читал упомянутой вами работы… – По его лицу медленно разливалось изумление. – Господи боже. Вы же не связываете предмет этих книг с состоянием миссис Грин?

– Что вы скажете, если я сообщу вам, что обе эти книги есть в особняке?

– Скажу, что их присутствие имеет к ней такое же отношение, как, например, «Страдания юного Вертера» или «Романсеро» Гейне.

– Простите, не могу с вами согласиться, – вежливо произнес Вэнс. – Они, безусловно, имеют отношение к нашему расследованию, и я надеялся, что вы сможете объяснить, в чем именно эта связь.

Вонблон в замешательстве обдумывал услышанное.

– Сожалею, что не оправдал ваших надежд, – сказал он через несколько секунд. Затем вдруг глаза его вспыхнули, и он поднял голову. – Осмелюсь предположить, сэр, что вы превратно понимаете научные коннотации терминов в этих двух названиях. Мне случалось читать много работ по психоанализу. И Фрейд, и Юнг используют термины «Somnambulismus» и «Dammerzustande» в совершенно ином значении, нежели привычные нам «сомнамбулизм» и «сумеречное состояние» В терминологии психопатологии и патопсихологии «Somnambulismus» употребляется в связи с амбивалентностью и раздвоением личности и означает деятельность скрытого, или подсознательного, «я» в случае афазии, амнезии и так далее. Он не относится к хождению во сне. Например, при психической истерии, когда человек теряет память и становится новой личностью, его называют Somnambule. Это то же самое, что в газетах обычно именуется «жертвой амнезии».

Он подошел к книжному шкафу и секунду спустя достал несколько томов.

– Вот, например, старая монография Фрейда и Брейера тысяча восемьсот девяносто третьего года. «Uber den psychishcen Mechanismus der hysterischen Phenomene»[145]. Если вы возьметесь за труд ее почитать, то увидите, что в ней объясняется употребление термина «Somnambulismus» в отношении временных невротических расстройств. А вот «Traumdeutung»[146] Фрейда тысяча восемьсот девяносто четвертого года. Здесь эта терминология рассматривается еще подробнее. Кроме того, у меня есть «Nervose Angstzustande»[147] Штекеля, который, хоть и возглавил одну из отколовшихся от основного фрейдизма школ, говоря о раздвоении сознания, оперирует теми же понятиями. – Доктор положил все три книги на стол перед Вэнсом. – Возьмите, если есть желание. Может быть, они прояснят ваше недоразумение.

– То есть вы склонны думать, что Шварцвальд и Брюгельманн имеют в виду бодрствующие психические состояния, а не более распространенный тип сомнамбулизма?

– Да, я склоняюсь именно к этому. Шварцвальд раньше читал лекции в Psychopatisches Institut[148] и поддерживал постоянную связь с Фрейдом и его учением. Но, повторяю, я не читал ни одной из этих книг.

– А как вы объясните термин «истерия» в обоих названиях?

– Здесь нет никакого противоречия. Афазия, амнезия, афония – и зачастую также аносмия и апноэ – это симптомы истерии. Истерический паралич – довольно распространенное явление. Известно много случаев, когда пациент годами не мог пошевелиться исключительно в результате истерии.

– Вот именно! – Вэнс осушил свой бокал. – И это подводит меня к несколько необычной просьбе. Как вы знаете, газеты все жестче критикуют полицию и прокуратуру, обвиняя в халатности всех связанных с расследованием. Поэтому мистер Маркхэм решил, что целесообразно будет получить официальное заключение о физическом состоянии миссис Грин у самых крупных специалистов. И я хотел предложить, в качестве простой формальности, чтобы мы обратились за помощью к, скажем, доктору Феликсу Оппенхаймеру[149].

Несколько минут Вонблон молча что-то обдумывал, нервно вертя в руках бокал и не спуская с Вэнса глаз.

– Пожалуй, такое заключение не помешает, – согласился он наконец. – Хотя бы для того, чтобы развеять ваши собственные сомнения… Нет, я не возражаю. И с удовольствием организую все необходимое.

Вэнс встал.

– Очень великодушно с вашей стороны, доктор. Должен просить вас заняться этим немедленно.

– Я прекрасно понимаю. Утром поговорю с Оппенхаймером и объясню ему официальный характер ситуации.

Когда мы снова оказались в таксомоторе, Маркхэм высказал мучившие его сомнения:

– Вонблон производит впечатление человека квалифицированного и заслуживающего доверие. И все же он, очевидно, допустил прискорбный промах при оценке заболевания миссис Грин. Боюсь, его ждет настоящее потрясение, когда он услышит мнение Оппенхаймера.

– Знаете, Маркхэм, – серьезно сказал Вэнс, – я буду исключительно горд собой, если нам удастся получить это заключение.

– Удастся?! О чем вы?

– Честное слово, сам не знаю. За происходящим в особняке кроется какая-то черная интрига, и мы до сих пор не знаем, кто ее затеял. За нами следят, знают каждый наш шаг и сводят на нет все наши усилия.

Глава 20. Четвертая трагедия

(Четверг, 2 декабря, утро)

Следующий день навсегда останется в моей памяти. Произошло то, что мы предвидели, и все-таки потрясение было огромным, как при полной неожиданности. Собственно говоря, ужас ожидания только усилил остроту восприятия происходящего.

Утро выдалось темным и предвещало беду. Воздух пронизывала промозглая сырость, свинцовые небеса нависли над землей, словно грозя ее задушить. Погода отражала наше мрачное расположение духа.

Вэнс встал рано, и, хотя мы почти не разговаривали, я понял, что он угнетен. После завтрака мой приятель больше часа сидел у огня, потягивал кофе и курил. Затем тщетно попытался занять себя чтением старого французского издания «Легенды об Уленшпигеле» и наконец достал седьмой том «Современной медицины» под редакцией Ослера и углубился в статью Баззарда о миелите. Целый час он изучал ее с отчаянным вниманием, прежде чем поставить книгу на полку.

В половине двенадцатого позвонил Маркхэм и сообщил, что сию минуту выезжает с работы к Гринам и en route[150] захватит нас. Больше он ничего не объяснил и резко повесил трубку.

Прокурор приехал без десяти двенадцать, и мрачное уныние на его лице сказало нам яснее всяких слов, что произошла еще одна трагедия.

Мы уже ждали его в пальто и сразу прошли за ним к машине.

– Кто на этот раз? – спросил Вэнс, когда мы свернули на Парк-авеню.

– Ада, – сквозь зубы горько процедил Маркхэм.

– После ее вчерашнего рассказа я этого и боялся… Полагаю, яд?

– Да, морфий.

– Что ж, такая смерть легче, чем от стрихнина.

– Нет, слава богу, она жива! То есть была жива, когда звонил Хис.

– Хис? Он был там?

– Нет. Сиделка сообщила в отдел по расследованию убийств, и сержант позвонил мне оттуда. Когда мы приедем, он, вероятно, встретит нас на пороге.

– Так вы говорите, жива?

– Драмм, штатный медик, которого Моран разместил в доме напротив, прибыл немедленно, и благодаря его усилиям Ада была еще жива, когда звонила сиделка.

– То есть сигнал Спроута сработал?

– Видимо, да. И надо сказать, Вэнс, я вам чертовски благодарен за идею держать поблизости врача.

Когда мы подъехали к особняку, дверь открыл поджидавший нас Хис.

– Живая, – произнес он театральным шепотом и увлек нас за собой в зал для приемов, чтобы объяснить причину такой таинственности. – Пока в доме про отравление знают только Спроут и О’Брайен. Спроут ее нашел и, как уславливались, опустил в этой комнате занавески. Драмм одним прыжком был здесь, а Спроут уже ждал его с открытой дверью и проводил наверх, так что их никто не видел. Доктор послал за О’Брайен, и они вместе приводили девушку в чувство, а потом он велел звонить в отдел. Они сейчас заперлись наверху.

– Вы правильно сделали, что никому не сказали, – похвалил Маркхэм. – Если Ада выживет, мы будем держать все в тайне и, возможно, что-нибудь у нее узнаем.

– Я так и подумал, сэр. Пригрозил Спроуту, что сверну его куриную шею, если он кому-нибудь растреплет.

– А он вежливо поклонился и ответил «да, сэр», – добавил Вэнс.

– Точно, черт его дери!

– Где сейчас остальные? – спросил Маркхэм.

– Мисс Сибелла в своей комнате. Позавтракала в постели в половине одиннадцатого и сказала горничной, что пока не встает. Старая дама тоже спит. Горничная и кухарка где-то в подсобных помещениях.

– Вонблон был? – поинтересовался Вэнс.

– Само собой, он приходит каждый день. О’Брайен сказала, что он явился в десять, посидел около часа с миссис Грин и ушел.

– Ему не сказали про морфий?

– А зачем? Драмм свое дело знает. Плюс Вонблон может проболтаться Сибелле или еще кому.

– Правильно, – одобрительно кивнул Вэнс.

– Пока мы ждем доктора Драмма, – предложил Маркхэм, – можно послушать, что скажет Спроут.

Мы прошли в гостиную, и Хис дернул за шнур звонка. Старый дворецкий немедленно пришел и остановился перед нами без малейшего следа эмоций на лице. Его невозмутимость показалась мне почти нечеловеческой.

Маркхэм поманил его ближе.

– Итак, Спроут, расскажите подробно, что произошло.

– Я был на кухне, сэр. Отдыхал. – Его голос звучал, как обычно, деревянно. – И я как раз взглянул на часы и подумал, что пора возвращаться к своим обязанностям, как вдруг зазвонил колокольчик из комнаты мисс Ады. Видите ли, сэр, каждый колокольчик…

– Не нужно объяснять! В котором часу это было?

– Ровно в одиннадцать. И, как я сказал, зазвонил колокольчик мисс Ады. Я поднялся наверх и постучал, но, поскольку ответа не было, позволил себе приоткрыть дверь и заглянуть. Мисс Ада лежала на кровати. Поза была неестественная… ну вы понимаете. И я заметил одну странность, сэр. На кровати стояла собачка мисс Сибеллы…

– Рядом был стул или табурет? – прервал его Вэнс.

– Да, сэр, кажется, да. Скамеечка для ног.

– То есть собака могла сама забраться на кровать?

– О да, сэр.

– Очень хорошо. Продолжайте.

– Собака стояла на кровати на задних лапах и играла со шнуром звонка. Я невольно отметил, что она упиралась лапами прямо в лицо мисс Ады, а та даже не замечала. Я подошел к кровати, взял собаку и тут обнаружил, что несколько нитей шелковой кисти застряли у нее между зубами. Поверите ли, сэр, в колокольчик позвонила собака…

– Удивительно, – пробормотал Вэнс. – Что дальше, Спроут?

– Я потряс юную леди, хотя надежды разбудить было мало – собака мисс Сибеллы топталась у нее по лицу, а она не реагировала. Затем опустил в зале шторы, как меня инструктировали на случай чрезвычайной ситуации. Когда пришел доктор, я проводил его в комнату мисс Ады.

– И это все, что вы знаете?

– Все, сэр.

– Спасибо, Спроут. – Маркхэм нетерпеливо поднялся. – Теперь можете передать доктору Драмму, что мы здесь.

Однако несколько минут спустя в гостиную вместо доктора вошла сиделка – деловитая крепкая женщина среднего роста с проницательными карими глазами, тонкими губами и твердым подбородком. Она приветствовала Хиса товарищеским взмахом руки и официально кивнула остальным.

– Док не может оставить пациентку, – сообщила она, усаживаясь. – Поэтому прислал меня. Он скоро спустится.

– Докладывайте. – Маркхэм все еще стоял.

– Будет жить, я думаю. Мы с полчаса делали ей пассивную гимнастику и искусственное дыхание, и док надеется, что скоро она оправится.

Маркхэм, волнение которого несколько улеглось, снова сел.

– Расскажите нам все, что знаете, мисс О’Брайен. Как она была отравлена? Есть улики?

– Ничего, кроме пустой бульонной чашки, – сказала сиделка смущенно. – Скорее всего, вы найдете в ней морфий.

– Почему вы думаете, что яд был добавлен в бульон?

Она замялась и нервно посмотрела на Хиса.

– Тут такое дело… Около одиннадцати утра я всегда приношу миссис Грин чашку бульона. А если мисс Ада поблизости, то и ей тоже – так распорядилась старая дама. Сегодня утром девушка была в комнате, и я взяла на кухне две чашки. Но когда я вернулась, миссис Грин уже была одна, поэтому я отдала ей ее чашку, а другую поставила на столик у кровати мисс Ады. Потом вышла в коридор ее позвать. Девушка была внизу, в гостиной, я так думаю. В общем, она немедленно поднялась, и, поскольку мне нужно было починить кое-что из одежды для миссис Грин, я пошла к себе на третий этаж…

– То есть бульон оставался без присмотра на столике мисс Ады около минуты, – резюмировал Маркхэм.

– Не больше двадцати секунд. И я все время стояла прямо за дверью. К тому же она была открыта, и, если бы кто-то зашел в комнату, я бы услышала. – Женщина отчаянно защищалась от брошенного Маркхэмом намека на халатность.

Следующий вопрос задал Вэнс:

– Вы видели в передней кого-нибудь еще?

– Никого, кроме доктора Вонблона. Когда я крикнула мисс Аде, он надевал пальто.

– Он сразу ушел?

– Ну да…

– Вы видели, как он выходил?

– Н-нет. Но он уже надевал пальто и еще раньше попрощался с миссис Грин и со мной…

– Когда?

– Минуты за две до этого. Я столкнулась с ним, когда он выходил от миссис Грин, а я принесла бульон.

– А собака мисс Сибеллы? Вы не заметили ее где-нибудь в коридоре?

– Нет, при мне ее там не было.

Вэнс сонно откинулся в кресле, и Маркхэм снова взял дознание на себя:

– Мисс О’Брайен, сколько вы оставались в своей комнате после того, как позвали мисс Аду?

– Пока дворецкий не сказал, что меня зовет доктор Драмм.

– Сколько времени прошло?

– Минут двадцать. Может, чуть больше.

Маркхэм задумчиво курил.

– Да, – заметил он наконец, – ясно, что морфий каким-то образом добавили в бульон… Мисс О’Брайен, вам лучше вернуться к доктору Драмму. Мы подождем его здесь.

– Черт! – прорычал Хис, когда сиделка ушла наверх. – Наша лучшая сотрудница. И провалила задание!

– Не так уж она его и провалила, – возразил Вэнс, лениво разглядывая потолок. – Всего-навсего вышла на несколько секунд в коридор, чтобы позвать юную леди на утренний бульон. И если бы морфий не подсыпали сегодня, это случилось бы завтра или послезавтра. Собственно говоря, милостивые боги к нам исключительно благосклонны, как к греческому войску под стенами Трои.

– Они будут к нам благосклонны, – заметил Маркхэм, – если Ада поправится и расскажет, кто заходил в ее комнату, перед тем как она выпила бульон.

Наступившее молчание прервало появление моложавого и энергичного доктора Драмма. Он тяжело опустился в кресло и вытер лоб большим шелковым платком.

– Выкарабкалась! Я по чистой случайности стоял у окна и заметил условный сигнал еще до Хеннесси[151]. Схватил чемоданчик и дыхательный аппарат и одним махом был здесь. Дворецкий уже ждал у двери и отвел меня наверх. Странный тип. Девушка лежала на кровати, и с первого взгляда стало ясно, что это не стрихнин. Понимаете, никаких спазмов, или испарины, или risus sardonicus[152]. Тихая и спокойная. Поверхностное дыхание, синюшность кожных покровов. Верные признаки морфия. Проверил зрачки – сужены. Никаких сомнений. Послал за сиделкой и занялся делом.

– Она была на волосок от гибели? – спросил Маркхэм.

– Можно сказать и так. – Доктор важно кивнул. – Кто знает, что было бы, если бы помощь не подоспела немедленно. Я рассудил, что она получила все шесть пропавших гранов, и закатил ей хорошую инъекцию атропина. Мгновенная реакция. Потом промыл желудок марганцовкой. Поставил на искусственную вентиляцию легких. Она, кажется, была не нужна, но я не собирался рисковать. Потом мы с сиделкой сгибали и разгибали ее руки и ноги, не давая заснуть. Нелегкая работенка, напотелся там при открытых окнах. Надеюсь, не схвачу воспаление легких… Ада дышала все лучше, и я для верности дал ей еще одну сотую атропина. В конце концов она смогла встать. Сиделка сейчас водит ее взад-вперед. – Он снова промокнул лицо триумфальным взмахом платка.

– Мы очень обязаны вам, доктор, – сказал Маркхэм. – Не исключено, что вы помогли найти ключ к разгадке… Когда нам удастся поговорить с вашей пациенткой?

– Сегодня ее весь день будет тошнить. Заторможенность, общий упадок сил, затрудненное дыхание, сонливость, головная боль и все такое – не до ответов на вопросы, сами понимаете. А завтра утром можно беседовать с ней сколько душе угодно.

– Это нас устроит. А что бульон, о котором говорила сиделка?

– Да, горький на вкус – морфий.

Едва он это сказал, как через переднюю к входной двери прошел Спроут. Секундой позже в дверном проеме появился Вонблон. Напряженное молчание, наступившее после обмена приветствиями, заставило его с тревогой вглядеться в наши лица.

– Что-то случилось? – произнес он наконец.

Вэнс решительно поднялся, беря на себя обязанность сообщить о случившемся.

– Да, доктор. Аду отравили морфием. Доктор Драмм случайно был в доме напротив и пришел на помощь.

– А Сибелла? Она в порядке? – взволнованно спросил Вонблон.

– Вполне.

Облегченно вздохнув, он опустился в кресло.

– Расскажите подробнее. Когда обнаружили… тело?

Драмм хотел его поправить, однако Вэнс быстро ответил:

– Сразу после вашего ухода. Яд добавили в бульон, который сиделка принесла с кухни.

– Позвольте, я как раз уходил, когда она принесла бульон! Я видел, как она вошла с ним в комнату. Каким образом яд…

– Кстати, доктор, – мелодично произнес Вэнс, – вы, случайно, не поднимались снова наверх, после того как надели пальто?

Вонблон возмущенно поглядел на него.

– Конечно, нет! Я тут же ушел.

– Это было как раз, когда сиделка позвала сверху Аду?

– Ну да. Кажется, она на самом деле крикнула ей сверху, и Ада тотчас поднялась, если я ничего не путаю.

Вэнс секунду курил, с любопытством разглядывая озабоченное лицо доктора.

– Не сочтите за оскорбление… вы наносите сюда визиты на удивление часто.

Лицо Вонблона помрачнело, но я не заметил в нем обиды.

– Действительно, – ответил он и отвел глаза. – Дело в том, сэр, что с тех пор, как пропали лекарства, меня не покидает ощущение, что должна произойти какая-то трагедия, и я чувствую себя косвенно виноватым. Всякий раз, оказываясь в этом районе, я не могу совладать с порывом зайти и… проверить, как дела.

– Ваша тревога вполне понятна, – холодно произнес Вэнс и небрежно добавил: – Полагаю, вы не станете возражать, если Аду продолжит лечить доктор Драмм?

– Лечить? – Вонблон выпрямился в кресле. – Не понимаю. Секунду назад вы сказали…

– …что Аду отравили. Все правильно. Но, видите ли, она не умерла.

Его собеседник оторопел.

– Слава богу! – воскликнул он, взволнованно вставая.

– И мы храним случившееся в полной тайне, – добавил Маркхэм. – Вы тоже подчинитесь нашему решению.

– Разумеется… Мне позволено будет навестить Аду?

Маркхэм колебался, и за него ответил Вэнс:

– Если хотите – безусловно. – Он повернулся к Драмму: – Вы не могли бы проводить доктора Вонблона?

Драмм и Вонблон вышли из комнаты.

– Неудивительно, что он взвинчен, – заметил Маркхэм. – Неприятно узнавать, что людей травят препаратами, которые ты потерял по собственному разгильдяйству.

– Его больше заботит здоровье Сибеллы, – возразил Хис.

– Браво за наблюдательность! – улыбнулся Вэнс. – Да, сержант, кончина Ады беспокоила его гораздо меньше, чем самочувствие Сибеллы… Хотел бы я знать, почему. Увлекательнейший вопрос. Но, тысяча чертей, он ставит с ног на голову мою любимую теорию.

– У вас все-таки есть теория, – укоризненно произнес Маркхэм.

– Причем не одна. И, хочу заметить, все любимые. – Легкомысленный тон Вэнса означал, что он не готов озвучивать свои подозрения, и Маркхэм не стал настаивать.

– Выслушаем Аду – и к черту теории, – заявил Хис. – Как только поговорим с ней завтра, будет ясно, кто ее отравил.

– Может быть, – пробормотал Вэнс.

Несколько минут спустя вернулся Драмм.

– Доктор Вонблон пошел в комнату другой девушки. Обещал не задерживаться.

– Что он сказал о вашей пациентке? – поинтересовался Вэнс.

– Да немного. А она, между прочим, как только его увидела, стала ходить с удвоенной силой. И даже улыбнулась, честное слово! Это хороший признак. Девушка быстро поправится. Крепкий организм.

Не успел Драмм договорить, как дверь Сибеллы хлопнула, и на лестнице послышались шаги.

– Кстати, доктор, – сказал Вэнс Вонблону, когда тот снова вошел в гостиную, – вы уже говорили с Оппенхаймером?

– Мы виделись в одиннадцать. Собственно, сегодня утром отсюда я пошел прямо к нему. Он согласился провести осмотр завтра в десять.

– И миссис Грин не против?

– О нет. Я поговорил с ней утром, и она нисколько не возражала.

Немного погодя мы попрощались. Вонблон проводил нас до ворот, и мы видели, как он уехал на своей машине.

– Надеюсь, завтра к этому времени мы будем что-то знать, – сказал Маркхэм по дороге в центр. Вид у него был необыкновенно унылый, глаза смотрели тревожно. – Знаете, Вэнс, я почти прихожу в ужас от мысли, каково может быть заключение Оппенхаймера.

Однако доктору Оппенхаймеру не пришлось делать никакого заключения. Между часом и двумя ночи миссис Грин умерла в конвульсиях в результате отравления стрихнином.

Глава 21. Опустевший дом

(Пятница, 3 декабря, утро)

Маркхэм принес весть о кончине миссис Грин, не пробило еще и десяти часов. Тело обнаружили в девять, когда сиделка пришла к пациентке с утренним чаем. Хис уведомил Маркхэма, а тот по дороге в особняк заехал сообщить Вэнсу о новом развитии событий. Мы уже позавтракали и отправились к Гринам вместе с ним.

– Это выбивает у нас из-под ног последнюю опору, – подавленно сказал Маркхэм, когда мы мчались по Мэдисон-авеню. – Страшно было думать, что убийца миссис Грин. Но я все время утешался мыслью, что она потеряла рассудок. А теперь я почти жалею, что наши подозрения не оправдались, ибо оставшиеся варианты еще ужаснее. Мы имеем дело с хладнокровным расчетом.

Вэнс кивнул.

– Да, нам противостоит нечто хуже мании. Не могу сказать, однако, что меня так уж потрясла смерть миссис Грин. Эта женщина внушала отвращение, Маркхэм, сильнейшее отвращение. Мир не станет ее оплакивать.

Замечание Вэнса как нельзя точно передавало мои собственные чувства. Новость о кончине миссис Грин, конечно, меня шокировала, но мне не было жаль жертву. Злобная и бессердечная, она жила ненавистью и превратила в ад жизнь окружающих.

Хис и Драмм ждали нас в гостиной. Лицо сержанта отражало одновременно волнение и уныние, его ярко-голубые глаза горели безумием отчаяния. Драмм же был просто разочарован как профессионал: его главным образом удручало, что не удалось блеснуть медицинскими навыками.

Хис, рассеянно поздоровавшись со всеми за руку, кратко обрисовал ситуацию.

– О’Брайен нашла ее в девять утра, велела Спроуту посигналить доктору Драмму и позвонила в отдел. А я сообщил доктору Доремусу и вам. Приехал сюда минут пятнадцать – двадцать назад и запер комнату.

– Вонблона оповестили? – спросил Маркхэм.

– Я попросил его отменить осмотр, назначенный на десять. Сказал, что свяжусь с ним позже, и сразу повесил трубку. Он ничего не успел спросить.

Маркхэм одобрительно кивнул и повернулся к Драмму:

– Рассказывайте, доктор.

Драмм выпрямился, откашлялся и принял нарочито важный вид.

– Я был внизу, в столовой дома напротив, – завтракал. Вдруг вошел Хеннесси и сказал, что шторы в зале опустили. Я схватил инструменты и бегом бросился сюда. Дворецкий провел меня в комнату старой дамы, где ждала сиделка. Но я сразу увидел, что ничем не поможешь. Она была мертва – скрюченная, синяя и холодная, rigor mortis[153]. Умерла от большой дозы стрихнина. Вероятно, не сильно страдала – истощение и кома наступили, я бы сказал, в течение получаса. Слишком стара, чтобы сопротивляться. Старики поддаются действию стрихнина довольно быстро…

– Она могла закричать, позвать на помощь?

– Трудно сказать. Спазмы иногда лишают голоса. В любом случае никто ее не слышал. Вероятно, потеряла сознание после первых судорог. Мой опыт с такими случаями научил меня…

– Как, по-вашему, в котором часу стрихнин попал в организм?

– Точно не скажу. – Драмм заговорил загадками. – Конвульсии бывают длительными. С другой стороны, она могла скончаться вскоре после проглатывания яда.

– В таком случае когда наступила смерть?

– Опять же, точно сказать нельзя. Rigor mortis и трупный спазм легко спутать, на этом попадались многие. Есть, однако, вполне определенные различия…

– Несомненно. – Самодовольное занудство Драмма все больше выводило окружного прокурора из себя. – Ладно, отставим в сторону объяснения. В котором часу скончалась миссис Грин?

Драмм задумался.

– Примерно в два часа ночи.

– А стрихнин мог быть принят уже в одиннадцать или двенадцать?

– Возможно.

– Узнаем точнее, когда приедет доктор Доремус, – без обиняков заявил Хис. Этим утром он был в отвратительном настроении.

– Вы нашли какой-нибудь стакан или чашку, куда могли добавить яд, доктор? – поспешил спросить Маркхэм, чтобы сгладить впечатление от реплики сержанта.

– У кровати был стакан, на стенках что-то вроде кристаллов сульфата.

– Разве летальная доза стрихнина не сделает обычный напиток выраженно горьким? – встрепенулся Вэнс.

– Без сомнений. Но на тумбочке стояла бутылка содовой, известного антацидного средства, и если яд добавили в нее, вкус был бы незаметен. Содовая солоновата и очень шипуча.

– А могла миссис Грин сама ее принять?

– Маловероятно. Содовую нужно аккуратно разбавлять водой, и сидящему в постели справиться было бы трудно.

– А вот это чрезвычайно интересно. – Вэнс неторопливо закурил. – Мы, следовательно, можем предположить, что человек, давший миссис Грин содовую, добавил в нее стрихнин. – Он обернулся к Маркхэму: – Что, если спросить у мисс О’Брайен?

Хис немедленно отправился за сиделкой.

Увы, ее показания ничего не прояснили. Она ушла от миссис Грин в одиннадцать, когда та читала. Поднялась к себе совершить вечерний туалет и спустя полчаса вернулась в комнату Ады, где и провела всю ночь в соответствии с указаниями Хиса. Она проснулась в восемь, оделась и пошла на кухню, чтобы принести миссис Грин чай. Насколько ей известно, миссис Грин перед сном ничего не пила. Совершенно точно она не принимала содовую до одиннадцати вечера. Более того, миссис Грин никогда не пыталась делать это без посторонней помощи.

– Вы думаете, – спросил Вэнс, – что ей кто-то помог?

– Ручаюсь вам, – прямо заявила О’Брайен. – Если бы ей захотелось содовой, она бы скорее перебудила весь дом, чем смешивала ее сама.

– Совершенно очевидно, – заметил Вэнс Маркхэму, – что кто-то вошел в ее комнату после одиннадцати и приготовил содовую.

Маркхэм встал и нервно прошелся по комнате.

– Сейчас наша основная задача – понять, кто мог это сделать. Мисс О’Брайен, возвращайтесь к ней в комнату… – Он дернул шнур звонка, вызывая Спроута.

Во время краткого допроса дворецкого выяснилось следующее: спроут запер дом и поднялся к себе примерно в половине одиннадцатого.

Сибелла ушла в свою комнату сразу после ужина и больше не выходила.

Хемминг и кухарка задержались на кухне до начала двенадцатого, и Спроут слышал, как они поднялись наверх.

Спроут заподозрил неладное только в девять утра, когда сиделка велела дать условный сигнал.

Маркхэм отпустил его и вызвал кухарку. Она, как выяснилось, не знала ни о смерти миссис Грин, ни об отравлении Ады. Сообщенная ею информация не имела никакой ценности. Практически весь предыдущий день женщина провела на кухне или в своей комнате.

Далее опрашивали Хемминг. По характеру вопросов она сразу что-то заподозрила. Ее проницательные глаза сузились, и набожная горничная бросила на нас победоносный взгляд.

– Меня не проведешь, – выпалила она. – Господь снова поработал метлой. И замечательно! «Хранит Господь вся любящия Его и вся грешники истребит»[154].

– Потребит, – поправил Вэнс. – И поскольку Господь вас так бережно хранит, то, наверное, стоит вам сказать, что мисс Аду и миссис Грин отравили.

Он внимательно следил за реакцией Хемминг, но и беглому взгляду были заметны побледневшие щеки и отвисшая челюсть. Господь, видимо, действовал слишком категорично даже для такой преданной ученицы. Ее веры оказалось недостаточно, чтобы побороть страх.

– Я ухожу из этого дома, – заявила она слабым голосом. – Я увидела достаточно, чтобы быть свидетелем Господа.

– Отличная идея, – кивнул Вэнс. – И чем скорее вы это сделаете, тем больше времени у вас останется на ваши апокрифические свидетельства.

Хемминг оторопело поднялась и двинулась к выходу. Потом резко обернулась и злобно поглядела на Маркхэма.

– Прежде чем покинуть этот вертеп, скажу вам вот что: мисс Сибелла хуже них всех, и Господь истребит ее следующей. Попомните мои слова! Нет смысла ее спасать. Она обречена!

Вэнс лениво приподнял брови.

– В каком грехе она повинна на этот раз?

– Все в том же, – смакуя каждое слово, ответила горничная. – Она обыкновенная потаскушка. Ее шуры-муры с доктором Вонблоном – это просто скандал. Они все время вместе, не разлей вода, хоть днем, хоть ночью. Да-да. – Хемминг многозначительно кивнула. – Вчера вечером он снова явился – и к ней. А когда ушел – одному Богу известно.

– Подумать только. А вы откуда знаете?

– Так я же его и впустила!

– Вот как? В котором часу? И почему вы, а не Спроут?

– Мистер Спроут ужинал, а я пошла посмотреть, что за погода на дворе. Открыла дверь, и тут доктор. «Как дела, Хемминг?» И со своей масленой улыбочкой шмыг мимо меня прямо к ней!

– Вероятно, мисс Сибелле нездоровилось, – равнодушно предположил Вэнс.

– Ха! – Хемминг презрительно тряхнула головой и широким шагом вышла из комнаты.

Вэнс тут же поднялся и снова позвонил Спроуту.

– Вы знали, что доктор Вонблон приходил вчера вечером?

Тот покачал головой.

– Нет, сэр. Мне об этом ничего не известно.

– Хорошо, Спроут… А теперь, пожалуйста, сообщите мисс Сибелле, что мы хотим ее видеть.

– Да, сэр.

Сибелла заставила себя ждать четверть часа.

– Я так свински обленилась, – объяснила она, усаживаясь в широкое кресло. – По какому поводу веселье?

Вэнс предложил ей сигарету. Его манера была почтительно-ироничной.

– Прежде чем мы объясним свое присутствие, будьте любезны, сообщите нам, в котором часу ушел вчера доктор Вонблон?

– Без четверти одиннадцать, – ответила она, враждебно сверкнув глазами.

– Благодарю. А теперь я могу сообщить вам, что ваша мать и Ада были отравлены.

– Мать и Ада отравлены? – невнятным эхо повторила Сибелла, словно не поняла смысл этих слов. Несколько мгновений она сидела без движения, холодно глядя из-под прищуренных век. Постепенно ее взгляд сосредоточился на Маркхэме. – Я, пожалуй, последую вашему совету. У меня есть приятельница в Атлантик-Сити… Здесь и вправду становится слишком… слишком жутко. – Она выдавила из себя слабую улыбку. – Еду на побережье сегодня же.

Кажется, впервые за все время ее покинуло мужество.

– Мудрое решение, – заметил Вэнс. – Обязательно поезжайте и гостите там, пока мы во всем не разберемся.

Девушка посмотрела на него со снисходительной иронией.

– Боюсь, так долго я пробыть у друзей не смогу, – сказала она. И добавила: – Полагаю, мама и Ада мертвы.

– Только ваша мать, – ответил Вэнс. – Ада выжила.

– Еще бы! – Каждая черточка ее лица дышала высокомерием и презрением. – Сорная трава живуча. Знаете, теперь только я стою между ней и миллионами Гринов.

– Ваша сестра чудом избежала смерти, – упрекнул Маркхэм. – Если бы рядом не оказался наш врач, возможно, именно вы теперь были бы единственной наследницей этих миллионов.

– Ужасно подозрительно? – Ее вопрос был бескомпромиссно откровенен. – Но могу вас заверить, что, если бы все это планировала я, малышка Ада не выжила бы.

Прежде чем Маркхэм успел что-то ответить, она встала из кресла.

– Пойду собирать вещи. Хорошего понемножку.

Когда она вышла, Хис вопросительно поглядел на Маркхэма.

– И что, сэр? Вы дадите ей уехать из города? Она единственная из Гринов, на ком ни црапины.

Мы понимали, что он имеет в виду. Он высказал вслух то, о чем все думали. Наступила тишина.

– Нельзя рисковать, – в конце концов ответил Маркхэм. – Если она останется и что-нибудь с ней случится…

– Понимаю, сэр. – Хис встал. – Но за ней будет «хвост» – я уж позабочусь! Вызову сюда двух толковых ребят, поведут ее с порога этого дома. Пока мы не разберемся, что к чему. – Он вышел в переднюю и по телефону дал указания Сниткину.

Спустя пять минут прибыл доктор Доремус. Он утратил свой бравый вид и приветствовал нас почти мрачно, затем в сопровождении сержанта и Драмма немедленно прошел в комнату миссис Грин, а мы с Маркхэмом и Вэнсом остались внизу. Когда спустя четверть часа доктор вернулся, он выглядел подавленным, и даже его шляпа не была, против обыкновения, залихватски сдвинута набок.

– Что скажете? – спросил Маркхэм.