Происходило что-то неладное, и Роберту не терпелось узнать что. Он быстро натянул штаны и застегнул подтяжки поверх пижамы.

Влезая в зимнее пальто, мальчик выглянул в окно еще раз… и заметил хромающего лиса.

Он бежал по дороге, то и дело оглядываясь, затем остановился у газона и, пошатываясь, осмотрел ближайшие магазины. Роберту даже показалось, что лис читает название папиной лавки, но лисы ведь не умеют читать… Или нет?

Лис кивнул, как бы приняв решение, и захромал дальше. Он миновал церковь и кладбище, пробежал мимо домов работников аэростанции, а после завернул в переулок Пинчера.

Роберт ждал, когда лис покажется в поле, на которое выходил переулок, но тот так и не появился. Должно быть, спрятался на чьем-то заднем дворе. Мальчик решил найти его.

Он надел носки, сунул ноги в ботинки, взял свечу, потом открыл дверь спальни и на цыпочках пошел по коридору, стараясь не разбудить папу, который спал в соседней комнате.

Спустившись по лестнице, Роберт отдернул занавеску, которая отделяла жилые помещения от магазина. В лавке он почувствовал знакомый запах воскового полироля для мебели, услышал мерное тиканье часов и чуть замедлил шаг, чтобы оглядеться. Все часы тикали по-своему, но мальчик легко различал их по звуку. Ход часов успокаивал его, будто общение со старыми друзьями. Обычно, когда Роберт не мог уснуть, он спускался на первый этаж, смотрел на часы и слушал, как они идут. Но сейчас ему было не до этого. Он заглушил рукой колокольчик над дверным косяком, открыл дверь и выскользнул на улицу.

В деревне, окутанной серой пеленой, стояла мягкая тишина раннего утра. Где-то в отдалении, в поле, раздавался собачий лай. Легко было представить, что на земле больше нет людей, кроме Роберта.

Мальчик подошел к месту, где останавливался лис. На холодной земле среди сорняков лежала крохотная шестеренка.

Роберт видел похожие внутри дорожных часов, которые чинил вместе с папой, только эта была сломана и измазана в теплом машинном масле, вязком, как кровь. Мальчик понял, что это значит: лис был не настоящим, а заводным, то есть зоомеханоидом.

Роберт вытер шестеренку о штаны и убрал в карман, а потом пошел тем же путем, что и лис.

Он прошел мимо церкви и уже собирался свернуть в переулок Пинчера, как вдруг услышал шаги позади.

Мальчик обернулся и увидел собаку, похожую на немецкую овчарку, только еще крупнее. Когда пес подошел ближе, Роберт заметил, что шкура у него покрыта заклепками, – значит, механический. За псом показались четверо мужчин в длинных плащах, с паровыми ружьями и фонарями – этих-то людей мальчик и видел из окна.

Роберт хотел уступить дорогу, но они окружили мальчика, а механический пес стал обнюхивать его и громко зарычал, почуяв машинное масло от найденной шестеренки.

– Фу! – приказал механоиду один мужчина.

– Тут кто-нибудь проходил? – спросил Роберта другой.

– Ты что-то странное замечал? – добавил третий.

Четвертый молчал, пристально глядя на мальчика.

Роберт решил не отвечать на их вопросы. Не нравились ему эти люди.

Тут к ним подбежал грузный, как мешок картошки, человек с кудрявыми рыжими бакенбардами. В руках он тоже держал ружье. Он походил на полицейского, правда, без форменного шлема; щеки его нависали над поднятым воротником и напоминали вздувшиеся сардельки.

Вот только вместо глаз у мужчины были серебряные зеркала. От них во все стороны расходились шрамы, пересекая его лицо и скрываясь под полями шляпы.

Роберт нервно сглотнул.

– Ты кто такой? – требовательно спросил толстяк у Роберта. Лицо мальчика отразилось в его зеркальных глазах.

Ответ застрял у Роберта в горле. Он сделал глубокий вдох и пробормотал:

– Я живу здесь, сэр.

– Мои коллеги спросили, не видел ли ты здесь чего-нибудь странного? – Толстяк почесал скулу совсем рядом с правым серебряным зеркалом.

– Что, например? – спросил Роберт осипшим от страха голосом.

– Ли2са. – Мужчина поджал губы. Казалось, он хотел еще что-то добавить, но передумал. – Неважно. Иди домой. – И он ткнул мальчика в грудь своим коротким толстым пальцем.

– Я видел, как лис побежал туда, – вдруг выпалил Роберт и указал на дорогу, которая вела из деревни.

– Ты уверен? – В зеркалах не читалось эмоций, но, казалось, мужчина не поверил мальчику. Толстяк взглянул на пса: тот тянул поводок в сторону переулка.

– Уверен, – ответил Роберт. – Я был дома и видел его из окна.

– Покажи окно.

– А вон там. – Мальчик махнул рукой в сторону торговых рядов на другом конце деревни. Уточнять Роберт не хотел: вдруг эти люди вернутся?

– Спасибо, парень. – Толстяк кивнул. – Мы пойдем, и ты тоже не задерживайся тут. Не стоит детям слоняться по холодным улицам, когда вокруг столько опасностей.

И он зашагал прочь. Остальные последовали за ним.

Роберт очень медленно побрел домой, наблюдая за странной компанией: мальчик хотел убедиться, что они пошли туда, куда он указал. Те быстро пересекли деревню, но, дойдя до последнего дома, резко остановились: видимо, собака потеряла след и тщетно пыталась снова его поймать.

На секунду Роберту показалось, что они возвратятся, но вдруг собака потащила их дальше. Когда они миновали последний дом, из леса показался черный паровой автомобиль с высокой трубой, из которой валил дым. Мужчина с бакенбардами кивнул в сторону паромобиля, раздал приказы, и группа разделилась: четверо с собакой пошли дальше по дороге, а сам толстяк направился обратно в деревню.

Роберт решил не попадаться ему на глаза. Лучше поискать лиса уже после того, как толстяк уйдет. К тому же до открытия магазина надо сделать много дел.

У часовой лавки Роберт увидел, как низкое утреннее солнце озарило витрину, смахнуло остатки утренней росы со стекла, и циферблаты в лавке засияли, отражая солнечный свет.





Вот уже пять поколений семьи Роберта владели «Часовой лавкой Таунсендов». За скромным фасадом и неприметной вывеской находился настоящий храм времени. Вся лавка была заставлена дорожными часами, часами с маятниками, кукушками и барометрами. А в глубине высились старинные часы с золотым маятником, когда-то принадлежавшие дедушке Роберта. Посередине находился отделанный панелями прилавок, на котором стояла тяжелая серебряная касса – за ней Роберт проводил бо2льшую часть времени.

В солнечный день – такой, как сегодня – стекла на часах разбрасывали по стенам лавки пестрые пятна света. А вот тикали часы всегда, в любую погоду. Каждые обладали уникальным тембром, и вместе голоса часов сливались в удивительную мелодию.

Ритм работы Тадеуша Таунсенда, папы Роберта, казалось, совпадал с ритмом часов в лавке. Тадеуш, невысокий человек с тонкими чертами лица, всегда работал в увеличительных очках; за толстыми линзами его большие голубые глаза казались и вовсе огромными.

Посетители приходили к Тадеушу с самыми разными просьбами, порой весьма необычными. Они приносили не только часы, большие и маленькие, но и другие устройства: барометры, хронометры, музыкальные шкатулки, иногда даже примитивных механоидов. Тадеуш разбирал все это на части и устранял поломки.

Если устройство было особенно интересным, он не брал денег с посетителя. Искусный механик и гравер, Тадеуш часто говорил, что часовое дело – такое же искусство, как скульптура или живопись. Посетители любили его, потому что он любил свою работу. Люди съезжались к нему со всей страны, чтобы воспользоваться его умениями… и заплатить куда меньше, чем в любом другом месте.

Роберт знал, как талантлив папа, и хотел вместе с ним открыть лавку там, где бы платили по справедливости. Или же остаться здесь, но чинить не только часы, а еще и старых зоомеханоидов и двигатели дирижаблей. Однако Тадеушу вполне хватало тихой жизни часовщика.

В последнее время Роберту казалось, что ему вечно суждено быть в подмастерьях. Он очень переживал, ведь у него совершенно ничего не получалось.

Он считал себя полнейшим неумехой. Роберту было уже тринадцать, а все усердные попытки освоить часовое мастерство оказывались тщетны: ему не давалась ни тонкая работа с миниатюрными устройствами, ни даже общение с посетителями.

Однако так было не всегда. В детстве он был способным учеником, проворным и ловким, но потом отчего-то стал неуклюжим. Роберт терял инструменты и случайно ронял шестеренки прямо в щели в полу.

Взять хотя бы сегодняшнее утро – немногим после приключения со странными людьми он сломал дорогие каретные часы. Случайно сорвал пружину, потому что размышлял о механическом лисе и необычном дирижабле и, только очнувшись, увидел, что зубчатое колесо слетело.

– Ну сколько можно повторять? – раскричался Тадеуш (по подсчетам Роберта, этот раз был сто тринадцатым). – Семь с половиной оборотов. Один завод – семь с половиной оборотов! – Папа почти никогда не повышал голос, но тут не сдержался: – Теперь придется разбирать барабан и полностью его ремонтировать. Да одни новые детали будут стоить больше, чем мне заплатят!

– Прости, – пробормотал мальчик, – я неправильно посчитал.

Тадеуш снял очки и потер переносицу:

– Пойми, Роберт: сложно найти вещь столь же хрупкую, как часы. Будь внимательнее.

Мальчик вздохнул, и папа, сжав его плечо, сказал:

– Ничего, сделаем мы из тебя часовых дел мастера. А сейчас поработай-ка немного за кассой, наберись уверенности.

Роберт согласился, но «немного» превратилось в два долгих часа, потом в три… И все это время в его голове как заведенные крутились лис, серебряный корабль и толстяк с зеркальными глазами.

Наконец рабочий день закончился. Роберт тут же надел пальто, шапку с шарфом и отправился на поиски лиса.

Он вновь миновал церковь, кладбище и мощенную булыжником улицу с домами работников аэростанции. Чтобы скорее добраться до переулка Пинчера, мальчик пошел кратчайшим путем – по заросшей тропинке. Свет в окнах домов не горел. Роберт внимательно осматривал темную улицу, пытаясь найти место, где мог бы спрятаться раненый лис. Тут он увидел за открытыми воротами старый деревянный сарай – идеальное место для укрытия. Роберт зашел во двор, перелез через гору заржавевшего инвентаря и очутился у сарая.

Замок был сломан – причем недавно, судя по болтавшейся на двух гвоздях петле и свежим следам от когтей и зубов над дверной ручкой. Роберт толкнул дверь и осторожно пробрался внутрь, прикрыв рот рукой, чтобы не надышаться пылью.

Вдоль стен лежали доски с облупившейся краской, на полу валялись пустые коробки, старый стол был заставлен бутылками, на полках громоздились кучи пожелтевших газет, а с потолка свисала пыльная паутина.

Роберт осмотрелся в поисках лиса и вдруг заметил под кучей коробок потрепанный хвост.

Мальчик обошел старый сундук и увидел лиса с торчащей клочьями шерстью. Он свернулся калачиком на сыром матрасе и смотрел в пустоту стеклянным взглядом. На шее у него висел мешочек и ключ. Роберт подобрался ближе, но лис даже не шелохнулся: у него кончился завод.





Глава 4



Лили потирала озябшие руки, пытаясь согреться в ледяном холоде угольного подвала.. Глаза ее окончательно привыкли к темноте, и она заметила, как сквозь вентиляционную решетку в потолке пробивается тусклая полоска света. Оторванная рука в груде угля мягко заблестела, и Лили догадалась, что это не человеческая конечность, а механическая. Видимо, несчастную служанку наказали за какой-то проступок. Ужасно!

Как бы плохо ей ни было, машинам живется хуже, думала Лили. Она уставилась на бетонную стену, на которой виднелись отпечатки ладоней других узниц.

У нее никогда не получится быть такой, как все в этой проклятой школе. Стоит хоть немного проявить характер, как ее тут же наказывают! Но Элис она, конечно, стукнула зря. Другие девочки теперь ее возненавидят. Впрочем, неважно. Надо просто дотерпеть пару недель до конца семестра, а потом папа ее заберет.

Через некоторое время в подвале стало совсем темно. Вдруг послышались шаги, а затем через отверстия между дверными досками в подвал проникли лучи желтого света. В замке повернулся ключ, и девочка подняла голову с колен.

Дверь со скрипом отворилась, и в проходе показалась Джемма Раддл, вредная одноклассница Лили. В руке она держала сальную свечу.

Лили заслонила глаза от света и внимательно посмотрела на Джемму. Та смущенно хихикнула:

– Право, Лили, какая же ты чумазая!

– Мое наказание закончилось? – спросила Лили. Ей было холодно и тоскливо, и препираться совершенно не хотелось.

– Этого я не знаю, – ответила Джемма. – Но мисс Скримшоу срочно вызывает тебя к себе.

– И что же ей от меня надо?

– Мне не докладывали, – ухмыльнулась Джемма. – Что теперь, вернуться и спросить?

Не дожидаясь ответа, она зашагала по узкой тропинке обратно в школу. Лили выбралась наружу и пошла следом, по пути размышляя о том, что ее ждет.

Девочки поднялись по лестнице в главный коридор, освещенный настенными газовыми лампами. Джемма задула свечу.

В свете ламп Лили заметила, что запачкала углем ладони. Она поглядела по сторонам в поисках занавески или какой-нибудь мягкой мебели, чтобы вытереть руки, но вокруг ничего не было, а Джемма все летела вперед. Пришлось довольствоваться подолом собственного фартучка и надеяться, что строгая мисс Скримшоу не будет слишком уж пристально ее разглядывать.

– Вот мы и на месте. Сиди здесь, пока тебя не вызовут. – Джемма указала на скамейку около директорского кабинета и, прежде чем Лили успела ответить, скрылась из виду.

Только Лили собралась присесть, как заметила свои грязные следы на ковровой дорожке в коридоре. Она быстро растерла их подошвой, затем села на скамейку и принялась ждать.

Прошло пятнадцать минут, а из кабинета так никто и не выглянул. Почему же так долго? Неужели ей придумывают новое изощренное наказание? Лили похолодела: а что, если ее собираются убить ради продажи органов, прямо как в ее любимых книжках? Или ее ждет судьба хуже смерти – исключение из школы?..

Она подвинулась ближе к двери и прижалась ухом к стене, пытаясь подслушать разговор в кабинете. Толстые дубовые панели на стенах заглушали все звуки, поэтому различить слова было трудно.

– Все это, разумеется, ужасно, – сказала мисс Скримшоу, – но, честно говоря, я буду только рада избавиться от нее: в последнее время она просто невыносима.

– Она такая с первого дня в школе, – вставила Кракенша.

Тут Лили услышала певучий женский голос, показавшийся ей смутно знакомым:

– Она всегда была трудным ребенком, но, учитывая ее прошлое, это неудивительно. Ей пришлось скрываться, жить во лжи – я про смену имени, разумеется. Так хотел профессор Хартман. Впрочем, все это мало ее оправдывает, n’est-ce pas?[1] А теперь, когда все так обернулось, ее поведение, вероятно, станет еще хуже. Так что я решила забрать ее из школы, пока все не решится.

Что решится? Как обернулось? Откуда эта женщина знает ее настоящее имя? Лили еще сильнее прижалась к стене, но дамы перешли на шепот.

Нужно узнать больше. Вот бы найти какой-нибудь стакан, чтобы приставить к панели!

Лили отошла от двери, осмотрелась и заметила на столике вазу с давно увядшими цветами. Подойдет.

Она вытряхнула цветы на столик и хотела было приставить вазу к стене, как дверь распахнулась и из кабинета вышла Кракенша.

Учительница вытаращилась на девочку, сразу догадавшись, что та хотела сделать. Но вместо того чтоб ругаться, Кракенша забрала вазу, коротко улыбнулась (неужто с сочувствием?), завела Лили в кабинет и закрыла за ней дверь.

Мисс Скримшоу сидела за столом из красного дерева и изучала какое-то письмо. На ней было черное платье с воротником, украшенным темно-синей лентой, а волосы она, как обычно, собрала в высокий пучок.

Директриса нервно взглянула на Лили и тут же отвела взгляд.

– Мисс Грантхам… точнее, Хартман. Спасибо, что пришли. Садитесь, пожалуйста.

Лили подошла к свободному стулу с высокой спинкой. На другом сидела, сложив тонкие руки на коленях, какая-то женщина в пышном черном платье. Лили не видела ее лица, но почувствовала резкий запах духов и мгновенно узнала их владелицу.

– Мадам Вердигри, что вы здесь делаете?

Домоправительница Хартманов повернулась к Лили и слабо улыбнулась; половина ее лица была скрыта черной вуалью.

– Bonjour, chérie[2].

– Мадам Вердигри приехала с новостями о твоем отце, – сказала мисс Скримшоу.

Лили сразу почувствовала неладное. Черные наряды и деланая обеспокоенность – прямо как в Лондоне после смерти мамы. Неужели снова случилось несчастье? Неужели она потеряла и папу? У девочки запершило в горле, и она сжала кулаки, так что ногти впились в кожу.

– Что случилось? – спросила Лили.

Мадам Вердигри печально покачала головой:

– Ma petite[3], мне больно это говорить, но твой отец пропал. Его корабль разбился вчера на пути к дому.

– Может, вам лучше присесть? – предложила девочке мисс Скримшоу, но та не слышала ее и только ловила ртом воздух.

– C’est terrible[4], – мелодичным голосом продолжала мадам. – Полиция осмотрела место крушения, но тело не нашли – только развалины корабля. Профессор disparu[5]. Мы полагаем, что он… погиб.

– О нет… – Лили покачнулась и попыталась ухватиться за спинку стула, но не сумела. Перед ней мелькнули взволнованные лица мисс Скримшоу и мадам Вердигри, а потом она лишилась чувств.





Тишина.

Деревянная шкатулка.

Блеск тающего снега.

Звон разбитого стекла.

Едкий запах вперемешку с приторными духами.

Лили открыла глаза и увидела неясные очертания кабинета мисс Скримшоу. Она поняла, что лежит на ковре, а над ней склонилась мадам Вердигри с нюхательной солью в руке. Лили откашлялась и села, потирая глаза.

– Bien, chérie[6], – произнесла мадам. – Хорошо, что у меня с собой была эта баночка.

Мадам вытерла ладони кружевным платком и спрятала соль в свою маленькую сумочку.

– Почему… вы… – слабым голосом начала Лили. Они ведь тут о чем-то говорили, верно? – Почему вы приехали?

– Мы обсудим это по пути.

– По пути? Куда?

– Мы возвращаемся в Бракенбридж, bien sûr[7], – с досадой сказала мадам, поднялась со стула и оправила платье.

– Но меня должен забрать папа… и Малкин, – возразила Лили. У нее опять закружилась голова. – Папа пообещал, что мы с ним полетаем… на «Стрекозе». – Слезы подступили к глазам, и Лили вытащила запачканный маслом платочек, чтобы вытереть лицо. – Они приедут в конце семестра… и мы вместе полетим домой.

– Mais non[8], – ответила мадам. – Ничего подобного. Мы уже aujourd’hui[9] вылетаем домой – кстати, стоит поторопиться, чтобы не опоздать на последний рейс. А дома мы вместе будем ждать новостей с места крушения.

– Хорошо. Решено. – С этими словами мисс Скримшоу взяла со стола колокольчик и позвонила в него. Тут же открылась дверь и вошла Кракенша. – Миссис Маккракен, пожалуйста, велите прислуге помочь Лили и мадам Вердигри собрать вещи. Если я не ошибаюсь, чемоданы хранятся в чулане на третьем этаже.

Мадам одернула пышные рукава своего платья:

– Ce n’est pas nécessaire[10], мисс Скримшоу. У Лили дома достаточно одежды, не так ли, моя дорогая? Она возьмет одну сумку и поедет в этом. – Мадам Вердигри окинула взглядом мятое платье Лили с пятнами от угля. – Впрочем, не помешает переодеться в чистое… и черное, верно, chérie?

В голове у Лили все еще стоял туман, но на выходе из кабинета она услышала, как мадам Вердигри распорядилась отдать вещи Лили другим девочкам, если отправлять их в Бракенбридж будет слишком накладно.

– Я не думаю, что девочки захотят их брать, мадам, – ответила Кракенша.

– Тогда раздайте беднякам, – сказала мадам. – Или сожгите.

Лили вдруг представила, какой теперь будет жизнь без отца, и ощутила пустоту в душе.





Посадочные фары дирижаблей освещали стеклянные панели сводчатой крыши аэровокзала. Казалось, будто над крышами Манчестера высятся гигантские стальные ребра. Паровые автомобили, а иногда и конные повозки высаживали пассажиров с чемоданами прямо у портика.

На торце здания висел рекламный щит в форме аэростата, раскрашенный в цвета флота Королевской дирижабельной компании. Слоган гласил: «Полет на дирижабле – почувствуй себя на седьмом небе!»

Едва мадам Вердигри и Лили вышли из паромобиля, как первая чуть не упала, поскользнувшись на обледенелой мощеной дорожке. Она так сильно вцепилась в Лили ногтями, что девочка почувствовала их сквозь шерстяное пальто. Прижав к себе сумку и дрожа от пронизывающего ветра, Лили покорно ждала, пока домоправительница поправит оборки платья. Наконец мадам Вердигри закончила, взяла Лили за руку и повела на вокзал.

Они прошли по мраморному фойе мимо очередей пассажиров, которые ожидали посадки. От шума толпы у Лили закружилась голова, и она боялась опять потерять сознание. Слишком многое связывало ее с этим местом. Сколько раз она провожала отсюда папу в очередное путешествие…

Лили вытянула шею, разглядывая шпиль медной башенки с часами в центре вестибюля. Здесь она поцеловала папу на прощание в начале семестра, и он оставил ее с другими девочками и Кракеншей. Лили посмотрела на причудливую фреску над шпилем часовой башенки: она изображала дирижабль с гербом королевы Виктории и подписью Victoria Regina. От дирижабля по потрескавшейся синей краске во все стороны разлетались ангелы, купидоны и маленькие облака. На каждой стене вестибюля висели овальные портреты королевы в золоченых рамах – прямо под разрисованным небом. Может быть, папа теперь тоже там, наверху, затерянный где-то в небесах с другими исчезнувшими аэронавтами?..

Лили всхлипнула и вытерла нос замасленным платочком.

Мадам Вердигри изучала табло с расписанием, крепко прижав сумку к груди.

– C’est ici – quai numéro un[11].

– Не знаю, выдержу ли я, – сказала Лили. – Я про полет.

Ноги у нее подкашивались, а сумка казалась очень тяжелой; она глубоко вздохнула, пытаясь удержать равновесие.

– Все будет хорошо, – ответила мадам. – Пассажирский дирижабль – самый безопасный вид транспорта. Не то что личные корабли. – Мадам поджала губы, слишком поздно сообразив, что не стоило этого говорить. – Allez![12] – воскликнула она наконец и потащила Лили к платформе.

Они встали в очередь за другими пассажирами, которые ждали посадки на пришвартованный дирижабль. За этим кораблем стоял грузовой, более округлой формы.

– Добро пожаловать на «Стрелку», дирижабль модели LZ-1. – С этими словами к пассажирам с порога гондолы спрыгнул невысокий механический проводник в синей форме с золотыми знаками различия Королевской дирижабельной компании.

Увидев его, Лили оживилась. Под полированным носом виднелись забавные густые усы, сделанные из старой щетки; длинные железные руки раскачивались на ветру, а когда он побежал по трапу, звонко застучали его ноги-поршни. Он дошел до края платформы, с легкостью поднял самые тяжелые чемоданы – взял по два под каждую руку – и аккуратно поставил в трюм. Затем он принялся проверять билеты, приветствуя каждого пассажира как старого друга, которого он встретил после долгой разлуки.

Когда подошла очередь Лили и мадам Вердигри, проводник с легким скрипом поклонился, и девочка увидела его блестящую лысую макушку.

– Леди, предъявите, пожалуйста, свои билеты.

– Первый класс. – Мадам протянула их проводнику.

Он проверил имена.

– Мисс Лили Грантхам.

Лили кивнула, смотря на билеты в руке механоида, и вдруг заметила у него на руке медную пластину:





– Ух ты! Вас сделал мой па…

Мадам Вердигри больно ущипнула Лили за руку. – Джон Хартман, известный изобретатель, – с гордостью ответил проводник. – Вы с ним знакомы?

– Нет, – вставила мадам Вердигри, прежде чем Лили успела открыть рот. – Может, вам стоит вернуться к работе?

Он учтиво поклонился.

– Конечно, мадам. У вас только ручная кладь? Позвольте, я покажу ваши места. – Проводник взял у Лили сумку и подмигнул девочке… или его просто заело? – Сюда, пожалуйста. Ступайте осторожно.

Механоид проводил их по трапу, и Лили в последний раз оглядела аэровокзал.

Рассматривая пассажиров, она заметила в конце очереди худого мужчину с лакированной тростью. Он был в темном шерстяном костюме и высоком цилиндре; на переносице у него сидели серебряные зеркальные очки круглой формы. Этот человек показался Лили смутно знакомым; вроде он как-то связан с папой, но как именно? Где же она видела это угловатое лицо? И фамилию никак не вспомнить… Девочка повернулась, чтобы зайти в кабину дирижабля, а когда оглянулась еще раз, тот человек уже исчез из виду.

Они пришли в купе, и мадам сразу села у окна, а Лили ждала, пока проводник уложит ее чемодан. Закончив, проводник приподнял шляпу. Лили пожала ему руку, а потом он закрыл дверь купе и ушел.

Мадам Вердигри откинулась назад и цокнула языком.

– Не понимаю, зачем ты жмешь им руки, Лили. Запачкаешься маслом или еще чем похуже.

– Это обычная вежливость, – ответила Лили. – Они ведь такие же, как и мы.

– Mon Dieu[13]. И где ты этого набралась? Явно не в школе.

Мадам достала из саквояжа рукоделие – вышивку с ангелами Боттичелли. В закрытом купе запах ее духов стал просто невыносим. Лили потянулась открыть иллюминатор, но мадам жестом остановила ее:

– Arrêtez-vous[14].

– Почему?

– Я терпеть не могу шум пропеллеров и не хочу, чтоб меня продуло. К тому же все пропахнет дымом.

Лили разозлилась. И чего мадам к ней цепляется? И даже не дала сказать, что профессор Хартман – ее отец!

– Почему вы не дали мне рассказать проводнику, что я – дочь Джона Хартмана?

– Твой отец держал свое имя в тайне.

– Какая теперь разница?!

– Ты хочешь, чтоб все лезли в наши дела? Особенно машины, особенно после трагедии.

Лили помотала головой. У нее защемило сердце. – Я просто не понимаю, почему на вопросы, адресованные мне, отвечаете вы.

– Это мое право, – ответила мадам. – Я теперь твоя опекунша, пусть и временно. И пока ничего не решено, мы будем вести себя как и прежде. А сейчас, будь добра, сядь и постарайся не шуметь. У нас впереди долгий путь.

Лили послушно села, хотя ей по душе пришелся бы более дружелюбный тон – да и спутница поприятней. Не слушая, что говорит домоправительница, девочка принялась рассматривать пейзаж за окном. Двигатели «Стрелки» ожили, и два больших паровых грузовика потянули ее в центр взлетной полосы, на отметку «Х» прямо под отверстием в крыше вокзала. Затем отцепили швартовые канаты, и гигантские ветряные насосы в стенах стали поднимать дирижабль вверх.

Лили в иллюминатор наблюдала, как мимо проплывают металлические стойки, на которых держалась стеклянная крыша. Сидевшие на ней голуби даже не шелохнулись при виде дирижабля.

Последний раз Лили прилетала сюда с папой осенью, перед началом учебы. Тогда вечера были светлыми и долгими – не темными и мрачными, как сейчас.

А теперь Лили летела без отца и больше не чувствовала себя в безопасности. Когда дирижабль взмыл в пустое беззвездное небо, она стала размышлять, куда могли пропасть папа и Малкин. Как же это выяснить под бдительным надзором мадам? Лили вдруг осознала, что осталась совсем одна. Что теперь ее ждет?..



Глава 5



Вскоре раздался стук в дверь. Лили оторвалась от ужастика и увидела через стекло того самого худого мужчину с платформы, который держал под мышкой газету «Механический вестник». Когда он зашел, Лили открыла рот от изумления: она-то думала, он в очках, но оказалось, зеркальные стекла вставлены прямо в глазницы. У него не было глаз!

Незнакомец посмотрел на билет, затем на медные номера мест над сиденьями. Все, на что падал его взгляд, отражалось в круглых зеркалах на его лице.

– Простите, дамы, видимо, я тоже еду в этом купе. Вы позволите?

Лили замотала головой, но мадам Вердигри ответила:

– Конечно.

– Благодарю, мадам. – Мужчина сел на свободное место и приставил трость к стене.

Лили обратила внимание на серебряную рукоятку в виде черепа.

Их спутник снял цилиндр и черные перчатки и положил их себе на колени.

– Еще раз извините за беспокойство.

– Прошу, не стоит. – Мадам Вердигри рассеянно ткнула иглой в глаз купидона на канве.

Мужчина тем временем расправил газету и принялся за чтение.

Лили же не могла оторвать взгляд от его лица. Может быть, с ним произошел несчастный случай? Кожа вокруг зеркальных стекол была красной, точно незажившая рана, а щеки испещрены глубокими шрамами. Скорее всего, он гибрид, решила Лили: наполовину человек, наполовину машина.

Девочка никогда не видела гибридов. Больше того: до сих пор она даже не знала, существуют ли они на самом деле. Лили было неприятно смотреть на незнакомца, но в то же время она испытывала жалость. Так сильно отличаться от других наверняка очень тяжело.

Девочка решила, что не стоит так пялиться, и перевела взгляд на газету: свежий вечерний выпуск «Механического вестника». Лили пробежалась глазами по странице и беззвучно ахнула: в передовице писали об исчезновении ее папы. Она прочла первые абзацы.





Лили не смогла продолжать. В горле у нее стоял ком. Значит, это правда – в газете же написано черным по белому.

Она взглянула на худого мужчину – тот сидел, откинув голову назад. Смотрит на нее или просто спит? Из-за зеркальных глаз не разберешь.

Лили кашлянула, но сосед не шелохнулся. Может, и впрямь спит? Газету он точно не читал – казалось, она вот-вот выпадет у него из рук. Лили показала ему язык, и губы его сложились в короткую, хищную улыбку.

– Я снова вынужден извиниться. – Мужчина убрал «Механический вестник». – Понимаю, как неловко делить купе с незнакомцем.

Лили слабо кивнула, но тот решил, что это приглашение продолжить разговор:

– Странно, что мы с вами в одном купе, когда в дирижабле столько свободных мест. Должно быть, проводник ошибся.

Мадам Вердигри отложила вышивку.

– Примитивные механоиды – это просто кошмар, вы не находите? То и дело ошибаются и постоянно дерзят – видимо, из-за искусственных эмоций. И потом, их так часто приходится заводить… Как они вообще умудряются работать?

– Не могу не согласиться, мадам. Тут вы попали в яблочко. – Человек улыбнулся. – В самую его серд цевину.

Мадам Вердигри звонко рассмеялась, хотя Лили не увидела в этих словах ничего смешного. Тут она поняла, что он уже дважды назвал домоправительницу «мадам», а не «мисс» или «миссис». Откуда он знает, что она предпочитает именно это обращение?

Мужчина подался вперед, и его серебряные глаза сверкнули, отражая свет.

– Дамы, позвольте представиться. Меня зовут мистер Роуч.

Мадам Вердигри кивнула ему.

– Bonsoir[15], мистер Роуч. Я – мадам Вердигри, а это моя подопечная, мисс Хартман.

– О, как в статье? – Мистер Роуч указал на газету.

Мадам Вердигри скорбно кивнула.

Лили стиснула зубы. Мадам ведь запретила рассказывать, кто она такая!

– Вы наверняка расстроены, юная леди, – сказал мистер Роуч. – Оно и понятно.

– Я в порядке, – ответила Лили.

– Я могу вас кое-чем порадовать.

Мистер Роуч запустил руку в карман, вытащил оттуда бумажный пакет и протянул его Лили. Она заглянула внутрь. К стенкам пакета прилипли растаявшие полосатые леденцы. Сколько же недель они провели у него в кармане?

– Спасибо, сэр, я не хочу.

– Попробуй, они мятные. – Роуч потряс пакетом у Лили перед лицом, но та отвела взгляд. – Почему? Не любишь мятные леденцы? Не будь я таким добродушным, то обиделся бы. Хотя ты, наверное, думаешь: «Лучше бы он ел морковку – для зрения полезнее». – Он рассмеялся и постучал пальцем по своему зеркальному глазу.

Лили почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Нет, – ответила она, пытаясь разгадать выражение его непроницаемого лица. – Дело не в этом, просто…

Девочка не знала, как тут повежливее выразиться, но тут ей на помощь пришла мадам Вердигри:

– Сэр, поймите правильно, мисс Хартман учится в Академии мисс Скримшоу, а там наставляют не брать сладости у незнакомых людей.

– Извините, – добавила Лили.

Мистер Роуч нахмурился, и его серебряные глаза сузились. Он крепче сжал пакет.

– Разве я все еще незнакомый человек, мисс Хартман? Я ведь представился. Не думаю, что это правило стоит соблюдать в таких обстоятельствах. К тому же мятные леденцы еще никому не навредили. Наоборот, они даже помогают при воздушной качке.

Лили покорно запустила руку в пакет. Губы мистера Роуча тронула победная улыбка. Леденец оказался вкусным, но некоторое время спустя девочка почувствовала усталость и сонливость.

Она прислонила голову к заиндевевшему иллюминатору и смотрела, как запотевает от дыхания дребезжащее стекло. Прежде чем уснуть, Лили услышала слова мадам Вердигри:

– Как же в этих дирижаблях шумно! Гораздо приятнее путешествовать в повозке или на воздушном шаре.

– Нововведения поначалу никому не нравятся, – отвечал мистер Роуч. – Но со временем люди к ним привыкают. Знаете, мадам Гортензия, у меня есть предчувствие, что вскоре ваша жизнь круто изменится. А в лучшую или в худшую сторону – зависит от вас. Я буду внимательно за вами следить.

Лили пыталась понять, что значит эта фраза, но смысл слов ускользнул от нее, а потом ее и вовсе окутал сон.





Когда девочка проснулась, дирижабль уже заходил на посадку, а мистера Роуча в купе не было. Лили вдруг вспомнила, что он говорил с мадам как со старой знакомой и что в его последней фразе будто таилась угроза.

– Куда делся наш сосед? – спросила девочка, пытаясь подавить зевоту.

– Он вышел из купе пару минут назад. Сказал, что ему надо первым покинуть дирижабль, чтоб успеть на важную встречу.

– А откуда он знал ваше имя?

– Что, прости? – заметно смутилась мадам. Она воткнула иголку в край канвы, и Лили заметила, что глаза у купидонов вышиты серебряной нитью. – Я слышала, как он назвал вас по имени. А еще он обращался к вам «мадам» – причем до того, как вы представились.

– До чего же странные вещи ты говоришь. Тебе, наверное, это приснилось. – Мадам выдавила смешок и убрала рукоделие в сумку. – Ты так долго спала, Лили. У тебя вся прическа растрепалась. Может, приведешь себя в порядок, пока мы не сели?

Лили хотела было продолжить разговор, но тут дирижабль начал снижаться, и вскоре за окном показалась старая светящаяся вывеска аэростанции «Бракенбридж».

Девочка надела пальто, завернулась в шарф, и через несколько минут они с мадам спустились на скромную местную платформу. На них сразу же обрушился ледяной ветер.

У входа на станцию стоял знакомый паромобиль, а рядом с ним – Капитан Спрингер, механический водитель папы. Лили сразу же узнала его по согбенной спине и широко расставленным кривым ногам. Мадам Вердигри завела Капитана, и, очнувшись, он сразу же подскочил к Лили и крепко обнял, звякая шестеренками.

– Клянусь своим заводным ключом, как же я рад тебя видеть, Лили! – воскликнул он.

Затем он с пыхтением, фырканьем, скрипом и стуком деревянных ног засунул сумки в багажник и помог мадам сесть в машину.

Забравшись в салон, Лили оглянулась на остальных пассажиров дирижабля, тепло закутанных, чтобы защититься от холодного ветра. Но мистера Роуча среди них не было – он будто растворился в вечерней темноте.





Дорога домой заняла менее получаса. Лили больше не хотелось спать и всю дорогу она думала о человеке с серебряными глазами и о том, как он связан с мадам.

Наконец Капитан Спрингер остановился во дворе поместья Бракенбридж. Лили и мадам вышли из машины на заледеневшую тропинку. По пути к входной двери девочка разглядывала голые черные деревья в саду, а потом по привычке посмотрела на окно на втором этаже – там был папин кабинет. Отец часто работал допоздна и не выключал лампу. В глубине души Лили надеялась увидеть свет в окне, но в кабинете было темно.

Резкий порыв ледяного ветра подбросил вверх последние опавшие листья. Почувствовав ноющую боль в сердце, Лили с усилием сглотнула и последовала к крыльцу за мадам Вердигри и Капитаном Спрингером.

Мадам достала ключи, открыла дверь и пригласила Лили внутрь. Затем она кивком головы показала Капитану Спрингеру, куда поставить чемодан, – в прихожей, рядом с тумбой для обуви. Как только Лили увидела папину обувь, у нее внутри все оборвалось. Под вешалкой, на которой висело папино пальто, стояли старые туфли – будто он только что вернулся с прогулки. Но нет, когда они с Малкином собирались куда-то на «Стрекозе», папа всегда надевал летную куртку и высокие ботинки. А это его обычные вещи. Вещи остались, а папы нет.

От этой мысли Лили стало очень больно. Она глубоко вздохнула и направилась к застекленной двери, ведущей в гостиную. Она очень хотела, чтобы дом встретил ее теплом и уютом, но сейчас здесь было холоднее и темнее, чем на улице.

У лестницы их ждала миссис Раст, механическая кухарка. Видимо, завод у нее кончился, она замерла и простояла тут весь день, положив одну руку на перила.

Лили подошла к ней. Миссис Раст была ее любимым механоидом после Малкина. С их последней встречи металлическое лицо кухарки будто постарело: на ржавом лбу появились новые борозды, а на носу потрескалась краска.

Мадам Вердигри отпустила Капитана Спрингера, и тот заковылял прочь по коридору для прислуги. Затем мадам подошла к миссис Раст и внимательно ее осмотрела.

– Mon Dieu, – цокнула домоправительница. – Ох уж эти старые модели. Снова она остановилась!

Мадам обошла механическую кухарку, а затем достала связку ключей. Найдя особый ключ, мадам вставила его в шею миссис Раст и с силой повернула несколько раз. Вскоре Лили услышала скрип и треск пружин внутри железной женщины.

Домоправительница закончила заводить механизм, отошла в сторону и выжидающе посмотрела на машину.

Глаза миссис Раст распахнулись. Как и все механоиды после пробуждения, она пару мгновений рассеянно смотрела в пространство. Потом она поморгала, увидела Лили и радостно воскликнула:

– Механизмы и метрономы, моя Тигровая Лилия вернулась! – Миссис Раст так крепко обняла девочку, что та чуть не упала. – Как же я скучала по тебе, родная!

– И я скучала, Расти. – Лили поцеловала кухарку в румяную от краски щеку и почувствовала запах лавандового масла.

Миссис Раст отпустила девочку и принялась внимательно ее рассматривать. Затем лицо кухарки вдруг посерьезнело, и она тяжело вздохнула.

– Лили, мне так жаль твоего отца. Бедный Джон. Клянусь всеми механизмами, я не знаю, что мы будем без него делать.