Шагая к почте, я вдруг осознаю, что с момента выкидыша у Нины прошел почти год, а я до сих пор не могу оправиться. Нынешняя молодежь созревает гораздо быстрее, чем мы в свое время. Однако я не хочу превращаться в старую, ворчливую каргу и стараюсь идти в ногу со временем. Разрешаю гулять допоздна с друзьями и почти не ограничиваю перемещения. Не ругаю за алкоголь, лишь прошу не усердствовать. И еще заставила пообещать, что она больше не будет заниматься сексом пьяной и без презерватива. Конечно, Нина еще не готова к миру взрослых, но не запирать же ее на чердаке… Пока она не станет умнее, буду ее маяком в беспокойном море.

Наверное, я слишком стараюсь быть другом и забываю, что я мать. И все же мне важно, чтобы она впустила меня в свое сердце и перестала видеть во мне врага, который лишил ее отца и сказал, что у нее никогда не будет собственной семьи. Об этих словах, брошенных в момент, когда Нина была наиболее уязвимой, я жалею больше всего в жизни.

Надеюсь, мы пережили худшее из последствий ухода Алистера, но я реалистка и понимаю, что рецидивы возможны. Поэтому бдительно слежу, не врет ли она мне снова или не замышляет ли что-то крамольное.

Вчера вечером Нина вышла из ванной в огромном белом халате, который не носила уже несколько месяцев и вдруг вновь достала. Заметив меня в коридоре, она спустила рукава, и, естественно, моей первой мыслью было, что она прячет следы уколов. Затем я ее отмела: моя дочь не настолько глупа, чтобы колоться. Хотя это объяснило бы перепады настроения.

Мысли о Нине настолько поглощают меня, что я замечаю машину, несущуюся по дороге, лишь когда водитель давит на клаксон. Отступаю на тротуар. Он показывает мне в окно средний палец. Материнство сведет меня в могилу.

— Ты в порядке, Мэгги, милая? — раздается у меня за спиной. Поворачиваюсь и вижу маму Сэффрон — Эрику.

— О, привет, — улыбаюсь.

— Ты чуть не угодила под колеса.

— Задумалась.

Эрика в униформе. Работает кассиршей в супермаркете.

— На смену или домой? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— Домой. Сегодня с семи утра. Как дела?

Меня подмывает ответить честно: «Я разорена, с трудом хватает на ипотеку, дочь меня ненавидит, жизнь, которую я любила, разрушена», — однако я ограничиваюсь уклончивой фразой:

— Сама знаешь.

— Как Нина?

— Она сегодня ночует у вас, так ведь?

— У нас? — озадаченно переспрашивает Эрика.

— Да. Сегодня же вторник? Значит, ночевка?

Дважды в неделю, по вторникам и пятницам, я разрешаю Нине ночевать у Сэффрон, хотя та мне и не нравится — слишком уж самоуверенная. Зато могу быть спокойна, что Нина в безопасности, под присмотром Эрики.

— Это она тебе сказала? — спрашивает Эрика. — Просто она не ночевала у нас уже несколько недель. Они с Сэффи поцапались из какого-то парня, и с тех пор я ее не видела.

Оглушенная этой новостью, я не успеваю взять себя в руки и притвориться, будто уже знала об их ссоре и просто забыла. Щеки мои становятся пунцовыми. Повисает неловкое молчание. Я поспешно прощаюсь.

* * *

Нина заканчивает ужинать, когда на экране появляются финальные титры сериала, и тут же спешит наверх, чтобы забрать вещи для ночевки и школьную сумку. На ходу бормочет: «Увидимся завтра», — и вылетает за дверь.

Сначала я слежу за ней из-за занавески в гостиной, потом беру пальто и сумочку и отправляюсь следом. Сколько раз я говорила ей не носить наушники на улице — бесполезно! Но сегодня ее непослушание мне на руку — она меня не заметит.

Тем временем мы пересекаем парк при ипподроме, огибаем центр города и добираемся до автобусной остановки «Грейфраерс». Я вхожу вслед за ней в большое здание из красного кирпича и останавливаюсь у торгового автомата, когда Нина скрывается в общественном туалете. Через десять минут она выходит уже в другой одежде и с ярким макияжем. На ней мешковатые джинсы с дырами на коленях, которые совсем не красят ее фигуру, из-под майки торчат лямки бюстгальтера. Нина запихивает обе сумки в шкафчик с замком и, не задерживаясь, отправляется дальше. Судя по отработанным движениям, она уже не первый раз проделывает этот фокус. И как я могла слепо ей доверять?

Нина направляется в центр города и входит в паб «Принц Уильям». Я никогда там не была, хотя много раз проходила мимо. На улице припарковано не меньше дюжины мотоциклов. Нина улыбается и болтает с консьержем, как со старым знакомым. Он не спрашивает у нее документ, подтверждающий совершеннолетие, и указывает куда-то вглубь зала.

Меня тянет последовать за ней, но слишком велик риск попасться. Не хочу сцен на публике. Через улицу наблюдаю, как она проходит паб насквозь и скрывается из виду.

Я не могу уйти ни с чем. Надо бороться. Отступаю на несколько шагов и осматриваюсь по сторонам. Справа от паба — двухэтажная закусочная. Судя по вывеске, работает до полуночи. Заказываю чашку чая и сосиску в тесте, поднимаюсь наверх и сажусь за столик у окна, выходящего во внутренний двор паба. Нина уже там. Конечно, подсматривать нехорошо, но я не могу отвести глаз от дочери и ее друзей. Она повисла на шее у какого-то длинноволосого парня, который явно старше ее. Помимо них, за столом еще несколько молодых людей и девушек, мало напоминающих школьников. Интересно, знают ли они, что ей всего пятнадцать?

Нина держит патлатого за руку, но когда ей кажется, что на них никто не смотрит, опускает ладонь под стол и гладит его пах. Мне стыдно за нее, однако чувство вины гораздо сильнее, ведь это мы с отцом довели ее до такого плачевного состояния.

Единственное, что меня радует (если вообще хоть что-то способно радовать мать в такой ситуации), — Нина, судя по характерной бутылке, пьет газировку, в отличие от всех остальных, перед которыми стоят пивные кружки и винные бокалы. И к тому же не курит, хотя вокруг все дымят.

Через два часа Нина вместе с длинноволосым встают и начинают прощаться. Я спешу вниз и, когда вылетаю на улицу, понимаю с ужасом, что они идут прямо на меня. Я застываю как вкопанная, когда они останавливаются. Похоже, Нина меня заметила. Но когда она вталкивает своего спутника в подъезд и набрасывается на него с поцелуями, я выдыхаю — пронесло. Быстро прячусь за фургоном и в панике прикидываю варианты. Материнский инстинкт требует хватать и тащить домой; разум подсказывает, что будет только хуже. Наши отношения сейчас настолько тонки, что стоит неосторожно потянуть за любую из оставшихся нитей, которые еще связывают нас, как все может затрещать по швам. Доказывать ей что-то бесполезно, она просто не станет слушать. Значит, придется ждать. Рисковать нельзя, надо сначала взвесить все «за» и «против». Так я и стою, спрятавшись в тень, пока они не проходят мимо меня и не исчезают в ночи.

Я чувствую себя раздавленной и беспомощной. Однако прежде чем уйти, возвращаюсь в паб и обращаюсь к консьержу:

— Здравствуйте. Пара, которая только что вышла… Вы знаете, кто они?

Он смотрит на меня с удивлением и насмешкой.

— Не подумайте, я не сумасшедшая. Просто парень показался мне знакомым. Он похож на одного моего ученика.

— Вы могли видеть его в газетах. Это Джон Хантер, солист группы «Зе Хантерс». Весьма популярной.

— Значит, ошиблась. Простите, — говорю я и иду домой.

Глава 18

Нина

Я открываю боковые ворота в сад, чтобы впустить двух курьеров, которые привезли мой заказ с уличной мебелью. Один из них — накачанный мулат с идеальной блестящей кожей и огромными бицепсами, выпирающими из-под узкой синей футболки. Второй — крепкий и приземистый, как Супер-Марио[16]. Они заносят ящики и складывают их рядом с патио под окном кухни. Красавчик протягивает мне накладную и подмигивает. Я решаю, что мне просто показалось, но потом, когда они уходят, замечаю на бумагах наскоро нацарапанный номер телефона. Не скрою, мне приятно, хотя, скорее всего, это его обычный трюк, и дело тут не во мне. Звонить ему я, естественно, не собираюсь.

За последние годы я встречалась с несколькими мужчинами, но ни один из них не волновал меня так, как Джон. К тому же все они либо искали секс без обязательств, либо хотели создать полноценную семью. И когда обнаруживали, что первое я дать им не хочу, а второе не могу, быстро теряли ко мне интерес.

В девятнадцать лет, через несколько месяцев после того, как я сдала все экзамены на отлично, моя репродуктивная система вдруг полностью отказала, как будто мало мне было дефективных хромосом. Ни с того ни с сего месячные стали приходить все реже, пока, в конце концов, совсем не исчезли. У меня появились проблемы со сном, тело бросало в жар, и то и дело случались панические атаки. Я опасалась, что у меня повторится нервный срыв — состояние настолько ужасное, что я поклялась скорее сдохнуть, чем еще раз его пережить.

Сдала кипу анализов в больнице Нортхэмптона, и оказалось, что у меня преждевременная менопауза.

— Первый раз с таким сталкиваюсь, — врач пожала плечами. — Преждевременное истощение яичников. Крайне редкий синдром, особенно в таком раннем возрасте. Мне очень жаль.

Я хотела спросить ее, связано ли это каким-то образом с моей прозэнцефалией, но передумала: какая теперь разница. Изменить все равно ничего нельзя, оставалось лишь смириться.

Оплакивать потерянные месячные и усохшие яйцеклетки я не стала, потому что лишилась всякого интереса к романтическим отношениям. Лишь спустя почти десять лет решила найти кого-нибудь, благо в изобилии появились приложения для знакомств, идеально подходящие для таких одиночек, как я, — достаточно зрелых, но не готовых увядать и тухнуть.

Дальше просмотра профилей в «Тиндере» у меня зашло только с двумя мужчинами. Увы, несмотря на все мои усилия, общение с ними принесло лишь разочарование. Неудачный опыт отбил у меня всякую охоту заводить новые знакомства. И тут неожиданно появился тот, кто все изменил. За последние два года он стал для меня самым важным человеком. Стоит подумать о нем, как губы сами расплываются в улыбке. Именно ради него я хочу похудеть и привести тело в порядок. Именно его одобрения жажду. И он — самый большой мой секрет…

Я разрезаю пластиковые жгуты, стягивающие коробки, и раскраиваю картон на части, чтобы уместить в мусорный бак. Мебель не требует сборки; я просто расставляю ее на террасе и по очереди присаживаюсь на все стулья, пробуя их на прочность и любуясь садом с разных ракурсов. Наливаю бокал шампанского и наслаждаюсь весенним субботним вечером в одиночестве.

По соседству Элси невпопад подпевает кухонному радио. Похоже на слащавую попсу, от которой млеют дамы в возрасте. Раздается скрип ее задней двери; сквозь щели в деревянном штакетнике я замечаю, как она пытается со своими громоздкими ходунками преодолеть порог и выбраться в сад. На шее у нее специальный красный брелок, с помощью которого можно послать сигнал о помощи. Раньше мама была одним из ее экстренных контактов, но когда она «переехала в Девон», я попросила Элси убрать наш номер из списка — не горю желанием спасать неприятную мне старуху.

Сижу неподвижно и надеюсь, что она меня не заметит. Увы.

— Привет, — начинает Элси, осуждающе глядя на мои ноги, закинутые на стол. — Давно не виделись.

К неприязни в ее взгляде явно примешивается подозрение: она никогда до конца не верила моим словам о болезни мамы.

— Как поживаешь, Элси? — вежливо спрашиваю я.

— Недурно, несмотря на болячки. Барбара заходит дважды в день — утром и вечером, — чтобы помочь. Мне повезло с дочкой — не то что некоторым…

В чью сторону этот выпад, несложно догадаться.

— Транжиришь деньги? — продолжает Элси, тыкая пальцем в новую мебель.

Я игнорирую ее эскападу.

— Передавай Барбаре привет, — говорю и отворачиваюсь, давая ей понять, что разговор окончен.

Однако Элси не понимает намеков.

— Как мама? — спрашивает она с нажимом.

— Сейчас не очень.

— Часто ее навещаешь? Я смотрю, по выходным ты все дома…

Ничего-то от нее не ускользает. Кроме того, что ее лучшая подруга прикована цепью и заперта на чердаке.

— Раз в месяц езжу на поезде, — говорю я. — Билеты дорогие.

— Семья бесценна.

— Конечно. Но одна поездка стоит как мой недельный заработок. К тому же мама меня не помнит и не узнает.

— Может, и узнавала бы, если б видела почаще. Или жила рядом.

— Я же говорила, Элси, что она сама попросила отвезти ее к сестре. Хотела вернуться в Девон, в место, где выросла. Там из окон открываются чудесные виды на побережье. И соседей нет — не то что здесь.

Элси достает из полиэтиленового пакета ломтики хлеба и крошит их птицам на лужайке.

— До сих пор не понимаю, как она так быстро сдала. Ни разу не замечала у нее признаков слабоумия.

— Мозг — штука сложная. И хрупкая.

— Ну-ну…

На мгновение наши неприязненные взгляды пересекаются. Она всегда относилась ко мне с недоверием, даже когда я была подростком. Сама не знаю почему.

Элси машет мне и медленно ковыляет к двери. Ну ничего, она у меня дождется: полью ей порог, как только ударят морозы, и посмотрим, поможет ли ей брелок, когда она будет валяться на земле с переломом шейки бедра и переохлаждением.

Наконец я вновь остаюсь в одиночестве и осматриваю сад. Он довольно обширен, не то что в современных домах, — в тридцатых годах земля стоила дешевле, и строили с размахом. Бордюры я закрыла мембраной с защитой от сорняков и отсыпала щепой, чтобы было меньше хлопот, так что летом достаточно стричь газон и подстригать кусты раз в две недели.

Дорожка, выложенная бетонными плитами, ведет от черного хода вглубь сада и исчезает за дикими яблонями. Там папин сарай. Крыша теперь протекает, и дверь заклинивает. Внутри хранятся инструменты, покрытые паутиной, и с прошлой весны висит остов осиного гнезда. Забор в конце участка окружен рядом хвойных деревьев, которые настолько разрослись, что за ними ничего не видно. Они надежно закрывают эту часть сада от любопытных взглядов соседей.

С бокалом вина я иду туда и опускаюсь на траву рядом с единственной клумбой, разбитой в нашем саду. Меня часто сюда тянет; просиживаю здесь часами, пытаясь вспомнить прошлое и предугадать будущее. Я понимаю, почему Мэгги выбрала именно это место. Оно скрыто от посторонних глаз. И отлично подходит для могилы.

Глава 19

Мэгги

«Откуда я тебя знаю?» — крутится в голове, пока я рассматриваю сквозь жалюзи мужчину, стоящего перед нашим домом.

Вынужденная изоляция не могла не сказаться на моих когнитивных способностях: память то и дело подводит. И хотя я обычно хорошо запоминаю лица, этого человека, пусть и смутно знакомого, опознать не получается.

Издалека трудно понять его возраст, но одет он современно. Стоит по-хозяйски, уперев руки в бока, и осматривает мой дом, как агент по недвижимости. А вдруг Нина действительно выставила участок на продажу? Хотя, конечно, нет. Тут же отметаю эту нелепую мысль. Хотела бы я посмотреть на лицо агента, когда, изучая «объект», он обнаружит, что к нему прилагается призрак на чердаке. Щипаю себя за руку, чтобы убедиться в своей телесности. Кожу саднит от боли. Хороший знак.

Похоже, мужчина хочет подойти ближе, но не решается ступить на тропинку, ведущую к входной двери. Весьма подозрительно… Такое поведение наталкивает меня на мысль: а что будет, если в дом залезет грабитель? Решит ли он, что на чердаке спрятаны ценности, когда натолкнется на запертую дверь? Рискнет ли взломать ее? И, главное, согласится ли освободить меня, когда обнаружит?

Впрочем, все это глупые домыслы. Мужчина разворачивается, садится в маленькую белую машину и уезжает. Я узнаю приметный черный люк на крыше и вспоминаю, что видела этот автомобиль несколько дней назад. Что-то происходит, чувствую я. Меня будоражат мысли о возможном ограблении.

Когда отворачиваюсь от окна, чтобы взять контейнер с нарезанным яблоком, мне снова попадается на глаза шкатулка памяти. Сегодня она меня не пугает, я чувствую себя достаточно сильной, чтобы встретить запертое в ней прошлое лицом к лицу. Открываю крышку и вещь за вещью начинаю выкладывать содержимое на одеяло. Среди школьных табелей и рисунков попадается фотография, на которой мы с Алистером выходим после регистрации брака. Интересно, где Нина ее нашла… Я-то думала, что выбросила весь этот мусор на помойку.

Старый снимок тянет за собой из прошлого неожиданное светлое воспоминание о том дне. Гостей было мало, зато все желанные. И мы, такие молодые, радостные и счастливые… Я не позволяю себе погружаться в грезы о тех временах, ибо за ними последовали иные, навсегда перечеркнувшие все, что было между нами хорошего.

Следом я достаю из шкатулки поздравительную открытку, которую Алистер сделал для своей «единственной девочки», — не могу вспоминать без содрогания, что он так ее называл. Тут же лежит бутылочка, которую Нина наполнила разноцветным песком, когда отдыхала у своей тетушки Дженнифер в Девоне. Школьные фотографии за все годы обучения, книжка по литературе и пачка сочинений. Маленький деревянный человечек в синем костюме — помимо него, у Нины было еще две фигурки, и когда-то эта семейка жила в кукольном домике. Засушенная красная гвоздика со свадьбы Дженнифер — Нина была там подружкой невесты. Пенал с героями подросткового сериала.

До меня вдруг доходит, что все эти предметы связаны с событиями, которые произошли до того, как ей исполнилось тринадцать. Что же, воспоминания можно хранить, но вот дальше… Или цель их в другом — напомнить мне, что у нее отняли в последнюю ночь, когда она видела своего отца? Ночь, когда я не смогла отвести от нее беду? Возможно ли, что по прошествии стольких лет она начинает вспоминать, что произошло? Есть ли в этой шкатулке отголоски событий той ночи? А вдруг Нина собирает истину по крупицам и просит меня помочь ей преодолеть последнюю черту?

Или все это лишь мои домыслы? И она ни о чем не догадывается? Да. Скорее всего, почти наверняка эта шкатулка — просто очередная попытка взвалить на меня вину.

— Нет, Нина, ничего не выйдет, — говорю я вслух. — Никто не сможет заставить меня корить себя больше, чем я это делаю на протяжении всех последних лет.

Складываю вещи обратно, кроме свадебной фотографии и флаера. Не хочу, чтобы лица этих двух подлецов, отнявших у меня все, напоминали мне о прошлом. Разрываю их пополам, а затем на мелкие кусочки, пока они не становятся горсткой конфетти на полу.

Глава 20

Мэгги

Двадцать четыре года назад

Я ничего не знаю о современной музыке и о том, что сейчас слушает молодежь. Но Нина проводит время с парнем, который играет в местной группе, а значит, придется во все это окунуться. Хотя информации мало, одну зацепку после долгих, мучительных раздумий я все-таки нахожу. Наскоро, без обычного тщания убираюсь в больнице, чтобы закончить пораньше, и сажусь на автобус до города. Мне нужен музыкальный магазин, о котором как-то упоминала Нина.

Найти его оказалось несложно. Внутри — около дюжины подростков в школьной форме, которые копаются в дисках или примеряют футболки с названиями незнакомых мне групп. Из динамиков несется зубодробительная какофония. И как только сотрудники работают в таком адском шуме?!

Я пытаюсь вспомнить тот момент, когда перестала следить за новинками в музыке. Мне всего сорок четыре года, а среди местной публики я чувствую себя старомодной теткой. Я еще могу отличить «Оазис» от «Блёр», когда они выступают по телевизору, и знаю тех, от кого спасу не было в восьмидесятые, вроде Мадонны, Джорджа Майкла и Принса, но представленные здесь исполнители мне абсолютно незнакомы.

Принимаюсь методично просматривать диски на стойке, пока на одной из обложек не замечаю того самого парня, который был с Ниной в пабе. Как и сказал консьерж, он играет в группе «Зе Хантерс». Я оглядываюсь по сторонам. Все стены в магазине увешаны рекламой новых пластинок и постерами. Я нахожу раздел, посвященный местным исполнителям, и среди пестрых плакатов наконец замечаю то, что мне нужно: график выступлений «Зе Хантерс» на этот месяц. Одна дата сразу привлекает мое внимание — сегодня вечером у них запланирован концерт в клубе, находящемся всего в десяти минутах ходьбы отсюда. Сейчас ровно пять — наверняка уже настраивают инструменты. Мне не хочется идти туда, но выбора нет: надо вытаскивать Нину из лап этого мерзавца.

Мой расчет оказывается верным — когда я подхожу к клубу «Роудмендер», главный вход заперт, однако пожарная дверь за углом распахнута и подперта красным огнетушителем. Два неопрятных парня таскают из припаркованного рядом фургона усилители и гитарные кофры. Внутрь заходить я не тороплюсь — во-первых, лучше беседовать на нейтральной территории, а во-вторых, я пока еще не решила, что скажу. Проходит пять, десять, пятнадцать минут, и тот, кто мне нужен, сам появляется из-за двери. Идет к небольшой стоянке и закуривает. Я делаю глубокий вдох и направляюсь к нему.

— Джон Хантер!

Парень оборачивается. У него красные глаза и темные круги под веками. Кожа бледная, словно он живет в подземелье. Щеки впалые и фигура весьма субтильная, но при всем этом он поразительно хорош — видимо, из-за смазливого лица.

Хантер затягивается сигаретой — я чувствую, что там не только табак — и молча поднимает брови, как бы спрашивая: «Ты кто?»

— Можете уделить мне минутку?

— Зачем?

— По поводу моей дочери.

— Конкретней.

— Вы с ней встречаетесь.

Судя по его недоумению, он не понимает, о ком я говорю. Значит, у него с Ниной несерьезно, или она не одна такая. Учитывая его род занятий, скорее второе.

— Нина Симмондс, — уточняю я.

Тут спесь с него слетает, и он начинает оправдываться:

— Не знаю, что она тебе сказала…

— Пожалуйста, не оскорбляйте меня ложью, — отвечаю я, наслаждаясь ощущением превосходства. — Я все знаю. Я собственными глазами видела, как вы миловались в пабе.

— Миловались, — повторяет он с издевкой. — Не парься, это несерьезно!

— Надеюсь, что нет. С пятнадцатилетней школьницей… А она в курсе?

— В курсе чего? Что ей пятнадцать? Надеюсь. Мне она сказала, что уже совершеннолетняя. Так что ко мне какие вопросы?

Чем больше я погружаюсь в эту историю, тем сильней раздражаюсь.

— Прекрати паясничать! Знает ли она, что у тебя полно таких «подружек»?

— Эй, полегче. К чему ты клонишь?

— Поклянись больше с ней не встречаться.

Хантер опять смеется, у него изо рта вырывается сигаретный дым.

— Поклясться? Чем? Сердцем матери и кровью отца?

— Хорошо, — срываюсь я. — Тогда мне придется пойти в полицию и заявить на тебя!

Улыбка мигом слетает с его лица.

— Ты этого не сделаешь.

— Почему же? Ближайшее отделение в пяти минутах ходьбы. Сейчас прямо и пойду.

Я делаю шаг, но он хватает меня за плечо и разворачивает обратно. Я собираюсь возмутиться, но он опережает меня. Его лицо оказывается прямо перед моим, я даже ощущаю запах табака в его дыхании.

— Не советую. Вряд ли Нине понравится.

— Ничего, со временем поймет.

— Сомневаюсь. Скорее, возненавидит тебя и сбежит из дома. Ко мне.

— Она — моя дочь, а не твоя игрушка.

— То-то она мечтает от тебя отвязаться и не может простить тебе, что ты выгнала отца… Стоит мне пальцем ее поманить, как она бросит тебя, и ты останешься ни с чем.

— Полиция этого не допустит.

— Если начнется расследование, социальные службы заинтересуются, почему ты позволяешь ей ночевать вне дома.

— Я была уверена, что она проводит время у подруги.

— Ну-ну… Твоя дочь любит угождать. Ей нравится дарить людям счастье — только не тебе, конечно. И больше всего на свете она боится, что я исчезну, как ее отец. А значит, сделает все, что я скажу, лишь бы удержать меня. И если для этого потребуется лжесвидетельствовать против тебя, она не остановится. Попробуешь сдать меня полиции, и я сам упеку тебя за решетку.

Парень отпускает меня, делает долгую затяжку и отбрасывает ее в сторону.

— Думаю, мы поняли друг друга? — цедит он, и мне ничего не остается, как кивнуть.

— Кстати, — бросает он, уходя, — очень жаль, что у тебя нет дочки помладше. На год-два помладше было бы самое оно.

Глава 21

Мэгги

К счастью, Нины не оказывается рядом, когда я замечаю, как в углу столовой, у плинтуса, что-то блестит. Приглядываюсь и понимаю: шпилька. Нина такими не пользуется — значит, моя. Скорее всего, много лет назад она закатилась за ковер, и теперь во время уборки Нина случайно вытащила ее на свет пылесосом.

На очередную «проверку» это не похоже, слишком уж неприметная вещица. Совсем не то, что в прошлый раз, когда Нина ушла вниз на кухню, оставив мобильник на обеденном столе под сумочкой. Я лихорадочно набрала номер службы спасения, однако гудков не услышала — Нина вытащила маленькую карточку, которая отвечает за связь.

Тщательно взвесив все обстоятельства, я прихожу к выводу, что это случайная удача. А значит, грех ею не воспользоваться. Нина готовит ужин и не обратит внимание на дребезжание мой цепи, поэтому я осторожно поднимаюсь и, как сорока, несущая все блестящее в свое гнездо, хватаю шпильку. Она сделана из металла, и сегодня вечером я попробую наконец открыть ненавистный замок, сковывающий мою лодыжку.

Дрожащими руками засовываю находку в левую чашку бюстгальтера, из которого, как из всех остальных, Нина вытащила косточки еще несколько месяцев назад, когда при стирке обнаружила, что одна из них пропала. С ее помощью я тоже пыталась открыть замок — правда, безуспешно: металл, из которого она была сделана, оказался слишком мягким. Не то что шпилька.

Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и осматриваю комнату — мой двор для прогулок. Если Нине не помешать, она будет держать меня здесь до смерти. Но я пока не готова сдаться. Возможно, удастся выбраться самой, или меня обнаружат, или Нина изменит свое отношение и поймет, что поступает со мной несправедливо. Надежда — единственное, что у меня осталось. И я буду продолжать бороться.

Мое заключение длится уже два года — по крайней мере, так говорит Нина. Сама я потеряла счет времени. Чтобы отметить первую годовщину, она заказала двуслойный бисквитный торт и заплатила пекарю, чтобы он украсил его тюремной решеткой из крема и зажженной свечой. На второй год, разрезая пирог пластиковым ножом, я обнаружила внутри пилочку для ногтей — не металлическую, на тканевой основе, совершенно бесполезную. Интересно, что она запланировала на следующий год? Надеюсь, эта маленькая шпилька поможет мне выбраться раньше…

Все прошлые мои попытки сбежать были совершенно безрассудными и отчаянными. В первый раз, вскоре после заточения, я швырнула табурет в ставни, но те даже не погнулись, зато от табурета отвалились две ножки. И когда вечером Нина открыла дверь моей спальни, чтобы перестегнуть цепь и выпустить меня на ужин, я набросилась на нее с одной из них. Она заметила мою тень, когда я замахнулась, и успела пригнуться, так что удар пришелся по руке, а не по голове, как я планировала. Нина вырвала палку из моих рук и стала колотить меня по ребрам. Испуганная ее яростью, я даже не сопротивлялась, понимая, чем все это может закончиться. Однако вместо того, чтобы смириться и бросить попытки, преисполнилась еще большей решимости сбежать.

В следующий раз, когда я запустила свою тарелку с обедом в окно столовой, Нина вырубила меня, ударив по голове винной бутылкой. Я очнулась и обнаружила, что обмотана, как мумия, цепью, пристегнутой к лодыжке. Так и пролежала два дня в собственных испражнениях, пока она меня не освободила.

Чтобы выбраться, я пробовала все, даже крышкой сливного бачка раздробила батарейку в надежде, что содержащаяся в ней кислота растворит звенья цепи. Но вместо свободы получила лишь болезненные химические ожоги. Единственное, чего я не пробовала, — устроить пожар, и то лишь потому, что у меня не было доступа к легковоспламеняющимся предметам.

Я заливала ванную и забивала канализацию, чтобы вынудить Нину пригласить в дом посторонних. Когда прибыл сантехник, она связала меня и накачала наркотиками, чтобы я не смогла ее выдать.

Так мы и живем в бесконечном противостоянии: я ищу новые способы побега, а Нина мешает мне и назначает наказания. Возможно, шпилька изменит баланс сил.

Наконец, появляется Нина с двумя тарелками очередного малосъедобного жаркого. Ужин проходит за вежливыми бессмысленными разговорами ни о чем. К моему облегчению, о Хантере и его смерти Нина больше не вспоминает.

Несмотря на вымученную, натянутую атмосферу, я всегда с нетерпением жду этих ужинов, потому что они — мой единственный шанс на человеческое общение. Мне шестьдесят восемь, и я очень боюсь потерять рассудок. Память уже начинает временами отказывать. Ученые доказали, что одиночество усугубляет развитие слабоумия и болезни Альцгеймера. Поэтому я так цепляюсь за книги и редкие разговоры с Ниной — это моя последняя возможность поддерживать активность мозга, чтобы в конце концов не угодить в еще более страшное заключение, из которого уже точно не будет выхода.

Однако сегодня я не могу дождаться окончания ужина: отказываюсь от десерта под предлогом, что у меня болит голова, и прошу позволения вернуться к себе. На удивление, Нина даже приносит таблетки от головной боли. Они в упаковке, поэтому я могу быть спокойна, что это не слабительное. Она помогает мне подняться наверх, перестегивает цепь и желает спокойной ночи.

Впереди у меня два дня, чтобы освободиться, однако ждать я не намерена и сразу принимаюсь за работу. Разгибаю шпильку и складываю один конец в виде крючка. Подвигаюсь поближе к лампе, беру неисправные очки и приступаю. Не то чтобы я знала, как это делается, — так, видела пару раз в фильмах. Сначала просто проворачиваю — ничего не происходит. Я не расстраиваюсь: глупо ожидать, что получится с первого раза.

Кручу булавку во все стороны: по часовой стрелке, против, вверх, вниз, назад, вперед — пытаясь поддеть и ослабить пружину. Не знаю, сколько проходит времени, но когда я поднимаю голову, на улице уже темно. Пора ложиться. И тут раздается щелчок. Я перестаю дышать. Получилось?!

Дергаю замок — тщетно, не подается. Шевелю булавкой — она ходит свободно. Почему тогда не открывается? Достаю шпильку и внимательно ее осматриваю. Загнутый конец отломился и остался внутри.

«Нет! Только не это», — бормочу я и прижимаю ладони к груди, словно в молитве. Переворачиваю замок и трясу его в надежде, что обломок выпадет. Но ничего не происходит. Тогда я стучу им по кровати и по полу. Бесполезно. «Не паникуй», — говорю себе. Впереди еще два дня, чтобы все исправить и попробовать снова.

Я очень надеюсь, что у меня получится, потому что не уверена, хватит ли сил для новой схватки с дочерью.

Глава 22

Нина

Я открываю дверь, чтобы пригласить Мэгги на ужин, и тут же понимаю: что-то неладно. Она смотрит на меня как испуганный кролик, ослепленный светом фар. Значит, опять взялась за старое. Как не вовремя: у меня сегодня планы на вечер… Теперь придется забыть о них, пока не выясню, что она натворила.

— Привет, — начинаю я нарочито спокойно и внимательно осматриваю комнату.

Если не считать инцидента со штопором, Мэгги давно не предпринимала попыток к бегству, и я уже начала задумываться: а не сломалась ли она. Это одновременно и радовало меня, поскольку говорило о моей победе, и тревожило, потому что мне нужно было, чтобы она хотела на свободу и мечтала о мире за окном. Как только Мэгги смирится, заключение перестанет быть наказанием. Я не в восторге, когда в меня вонзают вилку или запускают тарелкой в голову, но вспышки насилия показывают, что она еще борется. А значит, ей больно. Мне нужно, чтобы ей было больно, чтобы она раскаялась.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

— Да, спасибо, — откликается она поспешно.

Решаю помучить ее добротой.

— Как голова? По-прежнему болит? Принести еще аспирина?

— Нет, все прошло.

— Тебе нужно подышать свежим воздухом. Давай попробуем выйти в сад на несколько минут.

— Я в порядке. Просто хочу немного полежать.

Конечно, что-то явно не так. В прошлом году она умоляла вывести ее на улицу хотя бы на пять минут, а теперь сама отказывается…

— Хорошо, — отвечаю я и осторожно подхожу к ней, словно ожидая, что, как в мультиках, мне на голову с потолка упадет наковальня.

Мэгги поворачивается спиной, я наклоняюсь, чтобы перестегнуть цепь. Ее нога слегка дрожит, но я не тороплюсь делать выводы: может, просто затекла. Я вставляю ключ… не входит. Хмурюсь и пробую снова. Не получается. Теперь все понятно. Мэгги не в первый раз пытается взломать замок; прежде она использовала косточку от бюстгальтера и половинку пинцета. Похоже, старуха не собирается отчаиваться, что не может не вызывать уважения.

— Чем орудовала? — спрашиваю я.

— Шпилькой для волос, — отвечает она быстро и без колебаний.

— Где взяла?

— Нашла на полу в столовой, между ковром и плинтусом.

— Где обломки?

Мэгги поднимает простыню и протягивает мне покореженный кусок металла.

— Хорошо, — говорю я спокойно. — Подожди, сейчас принесу папин ящик с инструментами.

Оставляю ее одну и не спеша иду в подвал за болторезом. Она понимает, что ей это с рук не сойдет, так что пусть помучается. Прежде чем войти в спальню, я задерживаюсь у двери на несколько мгновений, наслаждаясь моментом.

Замок очень прочный, приходится помучиться, чтобы его срезать, но в конце концов он с лязгом падает на половицы. Увлекшись работой, я теряю бдительность, чем немедленно пользуется Мэгги: она поднимает ногу и пинает меня, так что металлическая скоба на ее лодыжке попадает мне прямо в скулу. Я кричу от боли и валюсь на пол, а когда прихожу в себя, вижу, что Мэгги пытается сбежать с прытью, которой сложно ожидать от женщины ее возраста. Прежде чем я успеваю подняться, она выскакивает из комнаты и слетает с лестницы. Я остаюсь наверху и наблюдаю, как она дергает дверь, отделяющую второй этаж от первого. К счастью, я не забыла ее запереть. Мэгги бьется как одержимая, а я стою и потираю ушибленную щеку. Чувствую вкус крови и пробегаю языком по зубам. Похоже, один треснул.

Внезапно Мэгги начинает звать на помощь. Никогда ее такой не видела. Она отдирает коробки из-под яиц со стен и двери и бросает их на пол; по щекам текут слезы. Похоже, плана у нее не было, она просто решила воспользоваться подвернувшейся ситуацией и теперь паникует, понимая, какие грозят последствия. Да, она дорого заплатит. Медленно, шаг за шагом, я спускаюсь по лестнице.

Мэгги поворачивается спиной к двери, одной рукой закрывая лицо, а другой пытаясь остановить меня… Конечно, безрезультатно. Я заламываю ей локоть и веду наверх. Меня удивляет, насколько тонкой кажется ее кожа.

Заталкиваю ее в ванную, она сопротивляется и в какой-то момент падает. Пытается выставить руки, чтобы смягчить удар, однако не успевает и валится со всего маху спиной на краны. Раздается глухой удар. На мгновение мы обе замираем в напряженном ожидании. Неужели конец? Нет, Мэгги в сознании, и даже крови нет.

Трясущимися руками она хватается за край ванны, чтобы подняться, и не успеваю я прийти в себя, как мне в голову летит бутылка с пеной. И снова в ту же щеку. Лицо пронзает ужасная боль, а треснувший зуб окончательно ломается. Я сплевываю его в руку.

И тут от гнева и адреналина у меня словно срывает все предохранители. Я хватаю Мэгги и заталкиваю ее обратно в ванную, больше уже не обращая внимания на звуки глухих ударов.

— Думаешь, это меня остановит? — слышу я свой крик.

Слова слетают с моих губ вместе со слюной и кровью. Я больше не контролирую себя и бью ее наотмашь по голове кулаками — чем больнее, тем лучше. Когда хватаю с полки бутылку с отбеливателем и откручиваю колпачок, Мэгги руками закрывает лицо.

— Ты сама меня вынуждаешь! — рявкаю я. — Ты заставила меня поверить в то, что я недостойна любви и заслужила все, что случилось. Но ты ошибаешься!

— Пожалуйста, Нина, нет, — умоляет она, делая жалкие попытки выбраться. Железная скоба на лодыжке скребется о дно.

— Зачем ты снова это делаешь? — кричу я, поднимая бутыль повыше. Одно неловкое движение, и отбеливатель польется ей на голову. — Почему ты все время пытаешься меня бросить?

— Мне очень жаль, — хнычет она. — Извини, этого больше не повторится. Я навсегда останусь с тобой. Обещаю.

Перед глазами повисает черно-красное марево. Я боюсь, что вот-вот потеряю сознание. Мэгги вся в крови. Ее так много, что она даже переливается через край. Должно быть, второй удар не прошел бесследно. Но как она натекла так быстро? В панике оглядываюсь по сторонам и вижу, что и весь пол залит кровью, и стены измазаны ею. Полотенца и коврик — все пропитано красным. В недоумении оглядываюсь на Мэгги и замечаю у нее в руке нож. Но, черт возьми, откуда?.. Я отшатываюсь к стене. Пытаюсь осознать, что происходит, однако тело начинает дрожать, как в припадке.

Изо всей силы сжимаю веки, словно стараюсь загнать их поглубже в череп, а когда открываю их, кровь исчезает. Как и нож. Мэгги, скорчившись в ванне, умоляет меня не обливать ее отбеливателем. Я выпускаю бутылку из рук, она падает на пол, содержимое растекается по полу и впитывается в коврик.

Мы смотрим друг на друга, дышим часто и сбивчиво. Наши сердца бьются так громко, что явственно слышен их лихорадочный стук. Я вдруг осознаю, что тоже плачу. Почему? На мгновение я снова вижу в Мэгги свою маму, которая всю жизнь, каждый день говорила мне о своей любви — пока я не заперла ее в спальне. И на один краткий миг понимаю, как сильно скучаю…

Подхожу к ней, и сейчас она не отшатывается. Видит, что я очнулась от морока, и протягивает мне руку. Я помогаю ей перекинуть ногу через край ванны и встать.

Мэгги держит меня за руку, пока мы медленно идем в спальню.

— Ужин будет через полчаса, — тихо говорю я и наклоняюсь, чтобы пристегнуть длинную цепь к скобе на щиколотке. — Принесу тебе обезболивающее.

Глава 23

Мэгги

Меня бьет дрожь, но не от холода, а от пережитого. Кружится голова, выступает пот. Не понимаю, то ли дает о себе знать ушиб головы, то ли ужас от обрушившейся на меня бешеной ярости Нины.

К горлу подступают одновременно слезы, крик и рвота. Нельзя давать себе волю в ее присутствии, поэтому я сжимаю кулаки и впиваюсь ногтями в ладони с таким остервенением, что кожа вот-вот лопнет. Я должна быть сильной. Должна это пережить.

Не протестую, когда Нина прикрепляет длинную цепь к моей лодыжке новым замком, и не поворачиваюсь, чтобы проводить ее взглядом. Не хочу смотреть ей в глаза — не знаю, что могу в них увидеть. Сковывает страх при одной мысли о том, что через несколько минут придется идти к ужину. Как я могу сидеть с ней за одним столом и говорить о ничего не значащих мелочах?

Дважды в жизни, до сегодняшнего случая, я видела у Нины такие припадки, когда она полностью теряла контроль над собой и погружалась во тьму. Я молила Бога, чтобы они никогда больше не повторялись. Первый эпизод стал для меня такой же неожиданностью, как и для Алистера. Все произошло очень быстро, ни один из нас не смог ничего предпринять. Однако винить в этом Нину было нельзя. Вот почему я решила, что не позволю произошедшему разрушить ее жизнь.

Когда исступленная ярость поднялась в ней во второй раз, меня рядом не было, о чем я буду сожалеть до конца своих дней. Но я ликвидировала последствия. Долг матери — защищать своего ребенка ото всех, даже от самого себя.

Сегодня ночью тьма, таящаяся в Нине, снова дала о себе знать. И это я ее вызвала. Я виновата. Не она. Нельзя было бить ее по лицу. Я запаниковала и сначала вступила с ней в открытое противостояние, а потом бежала, чем и спровоцировала ее.

Закрываю дверь и возвращаюсь на кровать. Лежать на спине не могу из-за мучительной боли в затылке. Поворачиваюсь на бок и сжимаюсь в дрожащий комок. Стараюсь дышать глубже, чтобы успокоиться, обхватываю себя поплотнее руками, чтобы унять дрожь.

Ничего не помогает. «Главное — пережить ужин, — говорю я себе. — Просто сойди вниз, и все вернется на круги своя».

Хотелось бы мне верить, что так оно и будет…

Глава 24

Нина

Я оставляю Мэгги в спальне и иду вниз, пытаясь убедить себя, что не произошло ничего особенного — мы уже много раз переживали подобное.

Но сама себе не верю. Мою реакцию никак нельзя назвать нормальной.

На мгновение я полностью потеряла контроль над собой и даже не заметила, как это произошло. Меня охватил не гнев и не слепая ярость, а что-то гораздо более жуткое и темное. Мне страшно. Мэгги разбудила во мне демона, с которым я больше никогда не хочу сталкиваться.

Запираю за собой дверь и, держась за перила, спускаюсь на первый этаж. Тело словно ватное. Что это? Что там со мной произошло?

Захожу на кухню, снова и снова прокручивая в голове произошедшее. Несомненно, у меня были основания разозлиться на Мэгги. Набросившись на меня, она перешла черту, и тут неважно, планировала она эту атаку заранее или просто поддалась сиюминутному соблазну. Я держу ее взаперти два года, но, похоже, так и не смогла донести, что это заключение — мое возмездие за то время, которое она отняла у меня. И ей придется заплатить. Заплатить сполна. Я не отступлю. Она должна мне еще девятнадцать лет.

Раньше я никогда не теряла самообладания, даже когда Мэгги толкала меня к краю пропасти. Но сегодня… Меня прошибает холодный пот, когда я вспоминаю, как держала бутыль с отбеливателем у нее над головой, борясь с внутренним голосом, который велел мне ее выжечь. Словно кто-то проник внутрь меня и дергал за ниточки, как марионетку.

Наклоняюсь над кухонной раковиной, открываю кран и умываюсь холодной водой. Полощу рот и вздрагиваю от резкой боли в том месте, где был зуб. Надо готовить ужин, а мне вспоминается видение в ванной: кровь на стенах, красные полотенца на полу… Словно все это было на самом деле.

Перед глазами встает испуганное лицо Мэгги, и я с трудом перебарываю внезапное желание броситься к ней наверх, чтобы убедиться, все ли хорошо. Сколько между нами было стычек и сражений, но лишь сейчас я в первый раз ощущаю нечто похожее на чувство вины. К тому же впервые за многие годы сегодня я подумала о ней не просто как о Мэгги, а как о своей маме. Что-то в моей голове сдвинулось, и я не знаю, как вернуть это на место.

Сегодняшний вечер я должна была провести с самым дорогим для меня человеком, однако из-за непреодолимых обстоятельств мне приходится брать телефон и писать ему извинения с тяжелым сердцем. Раз в две недели мы ужинаем или гуляем. Хотя в последнее время он все чаще откладывает встречи под тем или иным предлогом, что не может не беспокоить. Я никогда не отказывалась раньше, но сегодня нет выбора. На щеке наливается здоровенный синяк, который никак не спишешь на простое падение. А у сломанного зуба, похоже, обнажился нерв, потому что болит адски. Я беру вату из ванной на первом этаже и прикусываю ее, чтобы остановить кровь.

Снизу несет горелым. Вспоминаю, что оставила на плите ужин, и несусь на кухню. Слишком поздно! Вода в рисе выкипела, и по краям все почернело. Готовить что-то новое нет сил.

Я смотрю на отражение в окне и с трудом узнаю себя. Как я стала такой?

Глава 25

Мэгги

Когда на лестнице раздаются шаги, я вздрагиваю и забиваюсь в угол, предварительно вооружившись прикроватной лампой. Если Нина захочет продолжить схватку, без боя не сдамся, несмотря на цепь.

Дойдя до двери, она останавливается, однако не стучит и не входит. Слышу стук подноса, опускаемого на пол. Жду, пока ее шаги не удалятся, и с облегчением выдыхаю. Хорошо, что она передумала ужинать вместе. Лучше уж полное одиночество, чем очередная вспышка ее неконтролируемой ярости.

Выжидаю еще несколько мгновений, пока не слышу стук закрывающейся двери, и лишь тогда выглядываю из комнаты, чтобы посмотреть, что она мне оставила. Три бутерброда с индейкой, миска чипсов, два яблока, упаковка кексов и небольшая пластиковая бутылка с красным вином. Раньше она никогда не давала мне алкоголь. Пытается загладить вину? Понимает, что зашла слишком далеко, и, возможно, даже испугалась?

Так или иначе, расслабляться я не намерена. И даже не принимаю снотворное: не хочу стать легкой добычей для Нины, если она вдруг надумает вернуться и продолжить. От нее можно ожидать чего угодно: раньше во время стычек она нередко вылетала из моей комнаты, а потом к вечеру вновь вырастала у моей кровати и осыпала меня оскорблениями, словно все это время в ее голове не прекращался начатый спор.

Однако в какой-то момент усталость берет свое, и я отключаюсь, а просыпаюсь уже утром, напуганная и растерянная, в полной уверенности, что она находится рядом. Медленно открываю глаза и выдыхаю с облегчением: в спальне, кроме меня, никого. Подхожу к двери и прислушиваюсь, не прячется ли она в коридоре. Оттуда не доносится ни звука. Я одна. Мочусь в ведро и заступаю на свой пост у окна — как раз в тот момент, когда Нина выходит из дома. Судя по тому, что молочник стучится в дверь к соседям и забирает причитающиеся ему деньги, сегодня суббота.

По выходным Нина не работает. Значит, отправилась куда-то по делам. И пока ее не будет дома, я в безопасности. Что у нее за дела, понятия не имею (мне она уж точно не скажет), и меня разбирает любопытство. Едет на свидание? Наконец нашла подругу? Или парня? А может, она встречается не с мужчиной, а с женщиной? Может, она лесби и темнит, считая меня слишком старомодной, чтобы это принять? Честно говоря, мне все равно. В свое время я слушала Дасти Спрингфилд[17] и всегда придерживалась прогрессивных взглядов.

Мне бы хотелось, чтобы Нина хотя бы раз в жизни испытала взаимную романтическую любовь. Несмотря ни на что, она этого заслуживает. Как и все мы. Раньше я считала, что если рожу, у меня всегда, до последнего вздоха, будет рядом источник любви. Как же я ошиблась… Материнство не дает никаких гарантий.

Глава 26

Мэгги

Двадцать три года назад

— Доброе утро. — Я улыбаюсь и замечаю, что ее живот уже заметно округлился под белой футболкой.

— Привет, — отвечает она, вздыхая.

— Тяжело?

— Еще как. Изжога замучила. Полночи не спала. И ничего не помогает.

— У меня было то же самое, когда я вынашивала Нину, — замечаю я, чтобы подбодрить ее и убедить, что чувствовать себя ужасно в последние несколько недель — совершенно нормально.

Беременность дается ей нелегко: она наблюдается у нас постоянно. Ей всего восемнадцать, и, на мой взгляд, она еще слишком юна, чтобы быть матерью. У нее милое лицо феи, и она очень напоминает мне Нину. Каштановые волосы зачесаны в хвост, в носу серебряное колечко, а на лице неизменный макияж. Как бы дурно она себя ни чувствовала, я еще ни разу не видела ее ненакрашенной.

— Ты пришла к Джанет, акушерке? — спрашиваю я.

— Да, но я не записана. Найдете для меня местечко?

Смотрю в журнал и замечаю одну отмененную запись. Мы уже начали оцифровывать карточки пациентов в алфавитном порядке, но я не уверена, дошли ли до буквы, с которой начинается ее имя.

— Напомни мне свою фамилию, Салли Энн.

— Митчелл.

Я киваю.

— Джанет освободится через полчаса. Надо будет пройти наверх, в восьмой кабинет.

Она благодарно улыбается. Через несколько минут отношу ее карточку врачу. Когда возвращаюсь, замечаю, что она листает один из старых номеров музыкального журнала, который я принесла из дома, — одно время Нина скупала подряд все выпуски.

— Журнал моей дочери, — замечаю я.

— Мой парень играет в группе. Здесь есть рецензия на их новый сингл.

За все время, что она к нам ходит, я ни разу не спрашивала ее об отце ребенка. Обручального кольца у Салли нет, сопровождающих — тоже, поэтому я решила, что он в ее судьбе не участвует.

— Они популярны?

— Скоро будут, — говорит она с гордой улыбкой.

— Можно взглянуть?

Она передает мне журнал и показывает.

— Вот эти. «Зе Хантерс».

Сердце мое бешено колотится.

— А кто твой парень? — спрашиваю я, надеясь, что она укажет на длинноволосого красавчика в центре, который недавно предупредил меня, чтобы я не вмешивалась в его роман с моей несовершеннолетней дочерью.

— Солист. Джон Хантер.

Я на мгновение задерживаю дыхание, чтобы успокоиться и не завизжать.

— Держу пари, девушки по нему сохнут, — наконец говорю.

— Еще как. Постоянно вешаются.

— И как ты с этим справляешься? Он часто в разъездах?

— Через пару месяцев после того, как у нас родится малыш, поедет в турне. Я ему доверяю. Он знает, где его лакомый кусочек.

— Не сомневаюсь. Вы давно вместе?

— С четырнадцати лет. Только никому не говорите, — она хихикает. — Мои родители его не любят и считают, что я совершаю огромную ошибку, заводя семью так рано. Но сердце не обманешь, не так ли?

Я киваю просто из вежливости. Хантер поступает с моей дочерью точно так же, как с этой бедной дурочкой. Интересно, сколько у него еще подруг? Меня так и подмывает сказать ей, что ее бойфренд-извращенец — подлый обманщик. Но я не могу нанести такой удар беременной женщине. Поэтому сворачиваю разговор и возвращаюсь за стойку.

Считаю минуты до конца смены, и когда стрелки доходят до пяти, немедленно хватаю пальто и вылетаю за дверь. По дороге разрабатываю план: как бы невзначай упомяну Салли Энн за ужином, спрошу Нину, слышала ли она о группе «Зе Хантерс», а затем скажу, что познакомилась в больнице с девушкой, беременной от солиста. А уж все остальное пусть она сама додумает.