«Нет», — хотелось ответить Чарли. Она не доверяла Микке — после всего, что произошло летом. Однако нетерпение заставило ее пренебречь этим обстоятельством.

— Я ищу информацию о семье Мильд — они жили в усадьбе Гудхаммар.

— Зачем? — спросил Микке. Его насмешливая улыбка заставила Чарли пожалеть, что она затеяла этот разговор.

— Неважно, — отрезала она. — Я позвоню Улофу или подожду до завтра.

— Я что-то сделал не так? — удивился Микке. — Правда, не понимаю, какие у тебя со мной проблемы, Лагер. Это потому, что я мужчина?

Чарли рассмеялась.

— Что такое? — нахмурился Микке.

Его самодовольное выражение лица сменилось обиженным — тем, которое Чарли так хорошо запомнилось после событий лета.

— Просто твой комментарий насмешил, — ответила Чарли. — Почему я должна недолюбливать тебя на том основании, что ты мужчина?

— Вот уж не знаю, — пожал плечами Микке. — Но ты производишь впечатление женщины, которой вообще трудно общаться с мужчинами.

— В этом ты ошибаешься, — возразила Чарли.

Ее так и подмывало добавить, что его пол вызывает у нее меньше всего сомнений — ее раздражает его высокомерная манера держаться в комбинации с тем, что он посредственный полицейский. Однако она пришла не для того, чтобы поссориться с этим инфантильным мужичком. Она уже развернулась, чтобы уйти, однако все еще не теряла надежды, что добьется от него еще чего-нибудь.

— Что именно ты хочешь узнать? — спросил Микке. — Они уже много лет здесь не появлялись. Кажется, с тех пор, как пропала их дочь.

— Мне хотелось бы прочесть материалы расследования.

— Дело довольно быстро закрыли. Сочли, что она исчезла по собственному желанию.

— А ты-то откуда знаешь? — удивилась Чарли.

Микке покачал головой.

— Ну вот, теперь ты и это обращаешь против меня — что я даю тебе ответы на твои вопросы.

— Мне просто показалось немного странным, что ты об этом знаешь, — уточнила Чарли. — В смысле — это ведь было очень давно. Ты тогда только на свет родился.

— Моя родня живет здесь уже многие поколения, я знаю почти все, что произошло с тех пор, как мама моей бабушки была маленькой.

— Но летом те события не всплыли.

— Очень даже всплыли, — возразил Микке. — Многие вспоминали и обсуждали.

— А почему я об этом не слышала?

— Вероятно, они обсуждали это не с тобой. А с полицейской точки зрения эту историю сочли нерелевантной в поисках Аннабель. Так в конце концов и оказалось.

— Но ведь это означает, что была еще одна пропавшая девушка! — воскликнула Чарли.

— Смерть Аннабель, вероятнее всего, наступила в результате несчастного случая, — сказал Микке. — А пропавшая…

— Франческа, — подсказала Чарли. — Франческа Мильд.

— Да, точно. Так вот, говорят, она страдала серьезной депрессией — и это свидетельствует в пользу того, что она покончила с собой.

— Тогда почему ее не нашли?

— Всех деталей я не знаю, — ответил Микке, — но мне кажется, что семья даже не верила в ее смерть — считали, что она просто сбежала. Они люди обеспеченные — может быть, у нее было достаточно денег, чтобы начать новую жизнь в другом месте?

— Ты-то сам в это веришь?

— Честно говоря, я над этим особо не размышлял. Почему бы тебе самой не посмотреть дело?

— Потому что оно закрыто, — вздохнула Чарли.

— Попроси допуск, зайди в архив и открой дело. В смысле — если это для тебя так важно.

— Я в отпуске, — ответила Чарли.

— Сейчас?

— Ну да, а что тут такого?

— Я просто подумал, что время отпусков миновало, так что ты, вероятно, опять набедокурила, — произнес Микке с ухмылкой.

— Ты о чем? — спросила Чарли, хотя прекрасно знала ответ.

То, что она занималась сексом с Юханом, конечно же, дошло и до ушей Микке.

— Спокойно! — проговорил Микке, поднимая ладони. — Я никого не осуждаю. Хотя мне и кажется, что ты могла бы выбрать кого-нибудь другого, а не журналиста. В пабе было немало других мужиков, которые бы не струсили…

— Брось, — отрезала Чарли. — Пока это не влияет на мою работу, я могу спать, с кем пожелаю.

— Ясное дело, — ответил Микке.

Глаза у него сверкнули.

— О чем ты, собственно, думала? — продолжал он. — Как ты могла проболтаться журналисту?

— Сведения пришли с другой стороны, — ответила Чарли. — Проболтался кто-то другой.

— Откуда ты знаешь, что это кто-то другой?

— Я доверяю этому журналисту.

Микке расхохотался. Потом извинился и сказал, что ему просто забавно слышать в одном предложении слова «доверять» и «журналист».

Чарли пришлось собрать волю в кулак, чтобы сохранить спокойствие.

— Почему тебя так взволновало это старое дело? — спросил Микке. Он откинулся назад на стуле и заложил руки за голову.

— Меня интересуют старые нераскрытые дела, — ответила Чарли. — Но я уже поняла, что ты ничем не можешь мне помочь. Извини, что помешала.

Сделав глубокий вздох, она заставила себя по крайней мере предпринять попытку смягчить его.

— Я знаю, что летом вела себя несдержанно по отношению к тебе, но…

— Несдержанно? Ты вела себя высокомерно, грубо и…

— Я сожалею, — сказала Чарли. — Видимо, такой у меня характер. Но я должна тебе сказать — меня и вправду впечатлила та огромная работа, которую ты проделал во время поисков Аннабель.

Микке снова улыбнулся, но на этот раз без дурашливости. Неужели его так легко обмануть?

— Мне было проще, — ответил Микке. — Я знаю эти места и людей, что здесь живут.

— Да, ты действительно знаешь эти места, — кивнула Чарли. — И местность, и ее историю. Поэтому-то я и хотела спросить тебя.

«Черт, — подумала она. — Я ведь начала с того, что хочу поговорить с Улофом». Но, кажется, Микке уже забыл об этом, так что она продолжала:

— Я понимаю, что ты не можешь мне помочь, но попытаться стоило.

— Посмотрим, что я могу сделать, — проговорил Микке. — Дай мне время подумать.

Провалы во времени

Поль сидит под Плакучей Ивой — с книгой, подтянув под себя ноги. Я спрашиваю, что он читает, и он отвечает — французского философа-позитивиста. Я говорю, что хочу узнать побольше — если я что-то в этой жизни и люблю, так это позитив.

Поль смеется, загибает уголок страницы, закрывает книгу и начинает рассказывать. Я рассеянно слушаю, как он описывает взгляд этой концепции на проявление доброй воли — по мнению позитивистов, человек сам творит свое будущее. Мне это не кажется особо позитивным. Я испытывала бы меньше страха перед будущим, если бы оно было предопределено и вся ответственность не лежала на мне. Но тут Поль начинает говорить о восприятии времени. Время — это не прямая линия и не точки, сменяющие друг друга, оно больше похоже на поток, в котором сливаются разные части.

— Продолжай, — прошу я, когда Поль умолкает. — Расскажи еще.

— Тебе интересно?

Я киваю.

— Каким ты видишь время? — спрашивает Поль. — Оно у тебя линейное или движется по кругу?

— Много кругов, — отвечаю я и закрываю глаза. — Все без конца крутится.

Поль говорит, что и у него так же.

— Это почти как с космосом, — говорю я. — Голова кругом идет.

— Меня пугает космос, — говорит Поль.

— Почему?

— Потому что можно сойти с ума, если много о нем думать — у него нет ни начала, ни конца. Это пугает.

— Или дает спокойствие, — говорю я. — Спокойствие от осознания, что ты — всего лишь маленькая точка среди всего этого огромного и непостижимого, и ничто на самом деле не имеет значения.

13

Чарли плюхнулась на водительское сиденье. Сделав глубокий вдох, достала мобильный телефон и позвонила Юхану. Он снял трубку еще до того, как отзвучал первый звонок.

После нескольких дежурных фраз Юхан извинился за то, что так быстро ушел в прошлый раз.

— Ничего страшного, — заверила его Чарли. — Я звоню потому, что…

— Что-то случилось?

— Не совсем, но я у подруги в Гюльспонге.

— У Сюзанны?

— Да, ей сейчас тяжело, так что я взяла отпуск, чтобы немного ей помочь. Исак — ее муж — бросил ее.

— Неприятно, — проговорил Юхан. — Но, может быть, и хорошо — в смысле, избавиться от него.

— Это да, — сказала Чарли. — Но он оставил четырех детей.

— Ах ты черт. Но они справляются без него?

— Надеюсь, что справятся.

Юхан откашлялся.

— А как там вообще? — спросил он таким тоном, словно разговор перешел на щекотливую тему. — Все так же, как раньше?

— Да, пожалуй, что да. В хорошем и в плохом смысле.

Чарли посмотрела сквозь лобовое стекло в сторону магазина «Ика» и скамейки, где обычно сидели алкаши — сейчас она пустовала.

— Я ездила сегодня в Гудхаммар.

— Зачем?

— Просто из любопытства. Хотела посмотреть, как там все выглядит.

— И как же?

— Роскошный дом, хотя сейчас все потихоньку разрушается. И…

Чарли закрыла глаза, хватая ртом воздух.

— Что такое, Чарли?

— Я бывала там раньше. С Бетти. Однажды ночью мы с ней ходили в Гудхаммар. Бетти постучала, но нас не впустили. Я не понимаю, что она могла там делать.

Повисла пауза.

— Послушай, Чарли, — сказал Юхан, никак не комментируя ее воспоминания. — Я тоже приеду. Я думал об этом еще до того, как ты… То есть, я хотел сказать — мне тоже надо кое-что там уточнить. С Гюльспонгом я еще не закончил.

«Мне тоже только что так казалось, — подумала Чарли, — но теперь — я даже не знаю». Теперь она уже не была уверена, что будет рада приезду Юхана. В ее жизни все и так достаточно запутанно.

— Как ты думаешь, в мотеле есть свободные номера? — продолжал Юхан.

— Почти уверена, что есть. Сезон уже закончился, и твои коллеги уже исчерпали тему Аннабель. Но многое зависит от того, как долго ты задержишься. В выходные праздник урожая.

— Праздник урожая? А что это такое?

— Именно то, на что намекает название: праздник, когда отмечают окончание сбора урожая.

— А есть что отмечать? В смысле — урожай-то хороший?

— Это зависит от того, что и сколько посадили.

Юхан рассмеялся.

— Я позвоню и проверю, есть ли номера, прежде чем стартовать, — сказал он.

— Когда ты приедешь?

— Прямо сейчас.

— Сейчас?

— Да.

Закончив разговор, Чарли ощутила, что не находит себе места — как всегда, когда расследование входило в решающую стадию. Но сейчас к этому ощущению примешивалось что-то еще. Она закрыла глаза, вызывая в памяти картины из сна: руку Бетти на дверном молотке, как их прогнали, словно бродячих собак. Зачем они с Бетти ходили в Гудхаммар? В мозгу начала складываться неприятная мысль. Бетти Лагер. Но нет, сейчас не время отдаваться чувствам. Сперва надо выяснить, что случилось с Франческой Мильд.

В холле паба висела красочная афиша с заголовком: «Праздник урожая, пятница и суббота». До того, как уехать из Гюльспонга, Чарли успела побывать только на одном празднике урожая. В тот раз ей было тринадцать лет. Они с Сюзанной тайком проникли через кухню. Сюзанна накрасила их обеих, они нарядились в короткие платья и туфли на таких высоченных каблуках, что едва могли ступать. Увидев их в пабе, Бетти только рассмеялась, а когда хозяин заведения попытался выгнать их, Бетти заявила ему, что он не может этого сделать — у обеих девочек здесь присутствуют родители. Ясное дело, дети тоже имеют право повеселиться на празднике урожая.

За одним из больших столов сидели двое мужчин в рабочей одежде. Спиной Чарли ощущала их взгляды, когда направилась к бару, чтобы сделать заказ. Из кухни вышел Юнас Ландель, один из приятелей Аннабель.

— А, так ты вернулась? — спросил он, и Чарли почудился оттенок тревоги на его лице.

— В гости к подруге приехала, — ответила Чарли.

— К Сюзанне?

Чарли кивнула и посмотрела на часы. Четверть двенадцатого. Сюзанна до сих пор не звонила. Вероятно, отсыпается.

— Я слышал, она дала ему пинка под зад, — сказал Юнас. — Мне кажется, давно пора.

Чарли не стала комментировать его слова. Она села за столик у окна и попросила кофе.

— У нас тут самообслуживание, — сказал Юнас, кивнув на маленький столик с термосами рядом с барной стойкой. — Но ты сиди. Я могу тебе принести.

— Спасибо.

— Ты придешь на праздник урожая? — спросил Юнас, вернувшись с ее чашкой кофе.

— Не знаю пока, — ответила Чарли. — Народу много соберется?

— На праздник урожая всегда съезжается много народу.

Юнас кивком поприветствовал группу мужчин и женщин в рабочей одежде, вошедших в зал.

— Ясное дело, тебе надо прийти, — сказал один из мужчин, сидевших за большим столом. — Только тогда, да еще на день водопадов тут у нас происходит хоть что-то интересное.

Чарли обернулась к нему. Она не привыкла, чтобы к ней по-дружески обращались те, кого она не знает.

— Адам знает, о чем говорит, — подхватил второй мужчина. — Ни одного праздника урожая не пропустил с тех пор, как все это началось в пятидесятые.

— Да ладно, Давид, — откликнулся тот, которого звали Адам. — Не такой уж я старикашка. Но я люблю музыку, а это единственный случай, когда сюда заглядывает настоящий оркестр. Если они приедут, обещаю пригласить тебя на танец.

Он с улыбкой подмигнул ей.

— К сожалению, я плохо танцую, — ответила Чарли.

— Я прекрасно умею вести, — парировал Адам. — Тебе нужно будет только слушаться меня.

— Именно с этим у меня и проблема, — ответила Чарли, подумав про себя, что этот мужчина явно привык к успеху у женщин.

— Кстати, что ты тут делаешь? — спросил Давид. — Я хотел сказать — ты ведь не отсюда?

— Я приехала в гости к подруге, — ответила Чарли, — и я пишу об исторических случаях.

Едва произнеся эти слова, она пожалела об этом.

— Что ты имеешь в виду под историческими случаями? — спросил Давид. — Иди сюда, сядь с нами и расскажи.

Он похлопал рукой по пустому стулу рядом с собой.

— Нам интересно.

Чарли взяла чашку и перешла за их стол.

— Вероятно, вы сможете мне помочь, — сказала она. — Вам что-нибудь известно про усадьбу Гудхаммар?

Адам подался вперед, упершись локтями в стол.

— Ты сменила профессию? — спросил он.

— Что ты хочешь сказать?

Чарли почувствовала, как лицу стало жарко.

— В прошлый раз, когда ты приезжала сюда, ты работала в полиции.

«Черт, какая же я дура», — ругнулась про себя Чарли. Она и не подумала, что все знают, кто она такая. Копаться в деле Франчески в качестве частного лица будет нелегко, теперь она это в полной мере осознала.

— Я в отпуске, — ответила она, глядя в глаза Адаму. — А в свободное время пишу о старых случаях.

— Когда я в отпуске, я пью пиво, — сказал Давид и улыбнулся.

Адам засмеялся.

— Но кто знает, — продолжал Давид, явно польщенный одобрением коллеги, — может быть, в следующий отпуск я займусь научными исследованиями?

— Так как, — произнесла Чарли, когда мужчины успокоились, — вы что-нибудь знаете о Гудхаммаре?

— Там давно никто не живет, — сказал Давид. — Усадьба стоит заброшенная. Раньше ею владела богатая семья — кстати, может быть, и до сих пор владеет, хотя никто из них здесь и не показывается.

— Вам что-нибудь известно об этой семье? — спросила Чарли.

Давид пожал плечами.

— Подозреваю, никто ничего особо не знает. Они приезжали только в отпуск — люди состоятельные, но несчастные. По крайней мере, такое говорили об одной из дочерей.

— А что еще говорили?

— Что она сумасшедшая, девчонка эта. Не повезло — в такой приличной семье один из детей психический.

— Что ты имеешь в виду под словом «психический»? — спросила Чарли.

— Я просто пересказываю, что народ болтал. И нет дыма без огня, как говорится. Кстати, я один раз сам ее видел, когда возвращался с ночной смены. Она бежала посреди дороги, довольно далеко от усадьбы, в одной тоненькой ночнушке, хотя холодно было до чертиков. Поначалу я был уверен на все сто, что это привидение, но это оказалась она — дочка Мильдов, бежала с безумными глазами, а когда я предложил ее подвезти, она отказалась. Видать, я ей показался недостаточно хорош.

Он улыбнулся.

— Когда это было? — спросила Чарли. — В ту самую ночь, когда она пропала, — не знаешь?

— Нет, — ответил Давид. — Это случилось раньше, я ее после того видел.

— Ты сообщил об этом полиции?

— Нет, а зачем бы я стал это сообщать?

Адам взглянул на часы и сказал, что им пора, поскольку обеденный перерыв давно закончился. Они поднялись и вышли из паба.

Чарли вернулась за свой столик, но не могла расслабиться, ощущая, что все на нее пялятся. Или ей это только кажется? Она очень чувствительна к такому — с самого детства смущалась, когда Бетти говорила и смеялась слишком громко. В такие периоды Бетти была слепа и глуха к реакции окружающих, но Чарли видела и слышала все. Сейчас ее не покидало то же неприятное чувство, как тогда с Бетти: что на нее все смотрят и нет места, куда можно было бы спрятаться.

Франческа

— Что ты делаешь? — крикнул мне папа наутро после нашего ночного разговора.

Он вышел на открытую веранду в одном халате.

— Что ты делаешь, Франческа?

— Убираю рододендроны, — крикнула я в ответ.

Папа кинулся ко мне.

— Но ведь мама хотела избавиться от них, — сказала я.

— А я хотел их оставить, — ответил папа. — Но, ради всего святого, перестань копать и вернись в дом.

Отложив лопату, я подумала, насколько же это невозможно — доставить удовольствие и папе, и маме одновременно. Как ни старайся, кто-то из них всегда будет сердит или разочарован. Ничего удивительного, что временами меня буквально разрывало на части.

Я не хотела ни прекращать копать, ни идти в дом. Свежий осенний воздух и физическая активность позволили мне расслабиться так, как у меня уже сто лет не получалось. Я сказала папе, что буду продолжать в другом месте, а его куст оставлю в покое.

— Зачем? — спросил папа.

— Потому что мне просто-напросто нравится копать. Почему ты всегда все ставишь под сомнение?

— Весьма адекватный вопрос, — ответил папа.

— Да, но теперь ты по крайней мере знаешь зачем.

Прихватив с собой лопату, я отправилась на Звериное кладбище, расположенное ближе к озеру. Под кривоватыми, сделанными вручную крестами покоились грызуны. Обогнув дерево, я остановилась и некоторое время любовалась кустом, который посадила возле дорогой моему сердцу могилки. Там, под маленькими листочками в форме сердечек, лежала моя любимая кошка Серафина. Она родилась в соседней усадьбе в тот же день, что и я. Мать бросила свой выводок, и все, кроме одного котенка, умерли. Соседка зашла к нам и рассказала об этом маленьком чуде, а когда услышала о моем рождении, то решила, что это знак — маленький отважный котенок должен стать нашим. Серафина была пуглива и непредсказуема. Она признавала только меня. Едва кто-то другой пытался ее погладить, как она вцеплялась в него когтями.

В то лето, когда мне было семь лет, ее задавила машина, и она валялась в канаве в нескольких сотнях метров от Гудхаммара. Через несколько дней после того, как мы закопали ее на Зверином кладбище, я вернулась туда и откопала ее. Потому, что я забыла ее мордочку — объясняла я маме и папе. Я забыла, как она выглядела. Мне не стоило этого делать, потому что потом я еще долго не могла забыть, что смерть сделала с моей Серафиной.

Теперь я прочла текст, вырезанный мною на кресте десятью годами раньше. «Серафина. Скорбь вечна!». Помню, я написала так потому, что мама считала, будто я зря убиваюсь, что у соседей полно котят и я могу завести себе нового, как только захочу. Наверняка удастся найти кошечку такого же окраса. Мама так и не поняла уникальности животных — что их невозможно заменить, что дело не в окрасе. Я вспомнила, что говорил мне в больнице один из пожилых врачей. «Скорбь, — сказал он, — следует определенному алгоритму, который одинаков практически у всех, кого она настигает». Затем он перечислил последовательность определенных фаз, названия которых я уже забыла, и добавил, что у большинства людей это проходит именно так. Проходит примерно год — и самое трудное оказывается позади, и можно снова жить, как прежде.

«Скорбь как собака, — продолжал он, когда я выразила сомнения по поводу простоты этой теории. — Поначалу она следует за хозяином близко-близко. Но со временем, если продолжать идти, собака устанет, и расстояние увеличится». И со мной будет точно так же, заявил он. Со временем я уже не буду видеть свое горе, а лишь едва ощущать его присутствие.

Ясное дело, все это полная чушь, но у меня не было сил спорить. И сейчас, ощутив, как мне печально из-за смерти Серафины, как мне не хватает ее тепленького тельца рядом со мной в постели, я поняла, что смерть Поля будет идти за мной всю жизнь, как лающая собака. Никуда она не денется.

Отойдя на приличное расстояние от маленьких крестов, я всадила лопату в землю и начала копать. Земля оказалась мягче, чем я думала. Быстрые результаты вызывали у меня удовлетворение, однообразные движения успокаивали.

— Что ты делаешь? — спросил чей-то голос за моей спиной.

Обернувшись, я увидела Ивана. Он смотрел на меня таким взглядом, от которого у меня всегда все внутри сжималось — словно я зверек, которого он выследил в лесу.

— А ты сам что делаешь? — спросила я. — Тебе что, больше нечем заняться, кроме как болтаться вокруг и пугать людей?

— Дождь пошел, — сказал Иван и посмотрел на небо.

Полностью поглощенная своей работой, я даже не заметила, как переменилась погода.

— Отлично, — ответила я. — Буду знать.

Не говоря больше ни слова, я продолжала копать. Мне подумалось: как странно, что Вильхельм, один из самых любимых мною людей, создал существо, которое вызывало во мне такое неприятное чувство самим фактом своего существования. «Разве Иван сделал мне что-то плохое?» — думала я, ссыпая землю всего в нескольких сантиметрах от его черных сапог.

Иван помогал отцу работать на участке, когда Вильхельм уже не мог. Однажды они с папой разругались по поводу договора, который дедушка заключил с Вильхельмом — в договоре было сказано, что Вильхельм останется жить в домике привратника, даже когда не сможет работать. Из-за этого договора папа считал, что не обязан платить Ивану большую зарплату, раз его отец живет тут бесплатно. Но однажды Ивану это надоело, он высказал свое недовольство, и после этого двери для него были закрыты. Несмотря на это, он регулярно наведывался в усадьбу. Всегда находился какой-нибудь крючок, который надо было забрать, или пила, принадлежавшая лично его отцу. «Появляется как привидение» — вздыхал порой папа. — Как настоящее привидение».

— Зачем тебе эта яма? — спросил Иван. — Животных не осталось, хоронить некого.

— Просто хочу проверить, как глубоко я могу прокопать, — ответила я. — Мне доставляет удовольствие сам процесс.

— Твоя мать будет недовольна тобой.

— Моя мать никогда еще не была довольна мной.



Вечером, когда я ушла к себе и легла спать, у меня начали болеть ладони. Какая же я дура, что столько копала без перчаток. Однако я подумала, что это все равно хорошо — физическая боль, на которой я могу сосредоточиться, более приемлемая, чем та, которую я ощущала от порезов на руках. Я позанималась физическим трудом, сделала дело. Несколько часов назад земля у Звериного кладбища была ровная. Теперь — нет. Я смогла что-то изменить. Однако заснуть у меня не получалось. В ладонях пульсировала кровь. Почему-то в голове вновь возникли мысли об Ароне Вендте. Вот чем стал для меня этот дом — местом, где я вспоминаю плохое. Арон Вендт — от одного имени у меня дрожь пробежала по телу. Арон с ключами от машины в руках, с дурацкой улыбкой, гордостью по поводу лошадиных сил в машине, разговорами по поводу ободов, сделанных по спецзаказу, и о дополнительном оборудовании. Чувство, что ты пассажир, не можешь управлять, не можешь решать, куда ехать, где остановиться, когда поворачивать назад…

От Арона пахло ментолом, когда он навалился на меня, шепча мне в ухо, чтобы я расслабилась. Привычным движением он откинул мое сиденье, дыхнул мне в ухо, шепнул, чтобы я успокоилось, что больно не будет, если я не буду напрягаться.

Я не хотела, чтобы он наваливался на меня, но все тело, казалось, отнялось, руки и ноги не слушались, как бы я ни старалась. Я была беспомощна, как тряпичная кукла.

И только когда он стянул с меня трусики, я укусила его за руку. Укусила изо всех сил, так что почувствовала вкус железа на губах. Он вскрикнул и кинулся на свое сиденье. Затем зажег лампу в салоне и стал рассматривать поврежденную руку.

— Ты понимаешь, что ты наделала? — вскричал он, указывая на рану. — Ты видишь, что получилось?

Он сунул мне под нос свою руку, заставляя меня смотреть.

— Прости, — сказала я.

— Прости?! Мне, небось, придется поехать и сделать себе прививку от бешенства.

— У меня нет бешенства, — заверила я.

— Черт тебя знает. Мне следовало бы дать тебе сдачи, — заявил он, словно забыв, из-за чего я его укусила. — Мне следовало бы сделать тебе так же больно, до крови.

Я смотрела в темное окно, чувствуя, что вот-вот заплачу.

— Тебе повезло, — заявил Арон, заводя мотор. — Тебе чертовски повезло, что я настоящий джентльмен.

Положив руку на спинку моего сиденья, он развернул машину, а затем помчался обратно в Гудхаммар.

14

Когда Чарли свернула на дорогу, ведущую к дому, из хлева вышла Сюзанна.

— Где ты была? — спросила она, когда Чарли вылезла из машины.

— Покаталась немного, а потом выпила кофе в пабе. Все в порядке?

— Я спала, — ответила Сюзанна. — Спала, как труп.

— Отлично, — ответила Чарли и решила не спрашивать, самостоятельно ли она этого добилась или при помощи лекарств. Она приехала не для того, чтобы читать нотации человеку столь же травмированному, как и она сама.

— Звонил Исак, — сказала Сюзанна. — Завтра приедет, заберет мальчиков. Судя по всему, он обосновался у бывшего коллеги в городе. Он хочет забрать их не меньше, чем на неделю.

— Это хорошо или плохо?

— Наверное, хорошо. Но самое ужасное — я буду без них очень скучать. Я никогда еще не разлучалась с ними больше, чем на одну ночь.

— Все будет хорошо, — заверила ее Чарли. — Тебе нужно время для самой себя.

— Я думаю о празднике урожая, — проговорила Сюзанна. — Раньше мне нравилось ходить на него, бывать среди людей. В этом году у меня и желания бы не возникло, но если детей не будет и ты здесь, то я точно пойду, черт побери. Не желаю больше стыдиться.

— За что тебе стыдиться?

— За все, что произошло. Мне вообще сейчас не по кайфу бывать в поселке — народ пялится на меня, не говоря ни слова, терпеть этого не могу. На празднике урожая они не смогут сделать вид, что ничего не случилось. Напьются, языки развяжутся, а воспринимать честные слова, сказанные по пьянке, куда легче, чем молчаливые осуждающие взгляды. Особенно если сама набралась.

— Понимаю, — кивнула Чарли. — Но тебе не следует принимать все это близко к сердцу. Ты ведь ни в чем не виновата.

— Невиноватых нет.

Взглянув на небо, Сюзанна заявила, что сегодня чертовски прекрасный осенний день, так что надо пойти прогуляться.

— Куда? — спросила Чарли.

— А обязательно должна быть цель? Разве нельзя просто пройтись?



Они пошли по гравиевой дорожке, начинавшейся за домом. Ветер дул с правильной стороны — запах от целлюлозно-бумажного завода не ощущался. Странное дело, подумалось Чарли: то, что на первый взгляд кажется заурядной дорогой в окружении леса, на самом деле полно воспоминаний. Здесь они гоняли на старом мопеде отца Сюзанны, здесь один раз перевернулись на велосипеде, когда Чарли везла Сюзанну на багажнике. Когда они пришли в тот раз на вечеринку в сельский магазин, у обеих были разбитые коленки и полные мелких камешков раны на ладонях.

Они прошли мимо камня, на котором впервые покурили, смеясь от того, что так тошнит и кружится голова, однако не прекращали до тех пор, пока не научились затягиваться, не кашляя.

— Ты знаешь усадьбу Гудхаммар? — спросила Чарли.

— Да. А почему ты спрашиваешь?

Чарли кратко пересказала статью о пропавшей Франческе Мильд, которая жила там. Знает ли Сюзанна об этой истории?

— Все знали, что это произошло, что та девочка пропала. Ее ровесники иногда об этом упоминали. Неужели ты не слышала?

— Нет, — ответила Чарли. — По крайней мере, не помню такого. Но мне кажется очень странным, что никто ничего не сказал этим летом. В смысле — когда еще одна девушка из этих мест пропала.

— Но та девушка была не из этих мест, — возразила Сюзанна.

— Но пропала-то она здесь! Франческа Мильд пропала из усадьбы Гудхаммар.

— Да.

Сюзанна остановилась и посмотрела на Чарли.

— А в чем, собственно, дело?

— Мне приснился сон — о Бетти, как мы с ней идем по гравиевой дорожке, по аллее, и спешим, а потом Бетти стучит в дверь, но мужчина, который открыл, прогоняет нас. Это произошло на самом деле. А усадьба… это Гудхаммар. Я не понимаю, что мы там могли делать.

В голове снова завертелись образы. В ушах звенел умоляющий голос Бетти: «Нам нужно поговорить. Пожалуйста!»

— Может быть, речь шла о какой-нибудь договоренности по поводу доставки спиртного, — предположила Сюзанна. — Сама знаешь, какой невыносимой могла быть в таких случаях Бетти. Иногда она забывала, что получила плату, и… и устраивала скандал.

Бетти и ее виноторговля. Она продала все вишневое вино, которое получила вместе с домом, когда покупала Люккебу, а потом начала производить собственное — как на продажу, так и для собственного употребления. Случалось, что Бетти отпускала товар в долг, а потом, когда у нее кончались деньги, ходила и донимала должников. В таких делах она часто брала с собой Чарли. Неужели визит в Гудхаммар касался столь банального повода? Но почему они отправились туда ночью? Да и зачем такой состоятельной семье закупать что бы то ни было у Бетти?

Последнюю мысль она высказала вслух.

— Понятия не имею, — ответила Сюзанна.

— Они не стали бы этого делать.

— Не стали бы, — согласилась Сюзанна.

— Все равно не понимаю, зачем мы туда пошли, — проговорила Чарли.

— Могу позвонить маме и спросить — вдруг она знает, — предложила Сюзанна.

Она достала телефон и набрала номер, но Лола не отвечала. Сюзанна наговорила на автоответчик сообщение, чтобы та позвонила ей, когда проснется.

— Кстати, сегодня вечером сюда приедет мой друг из Стокгольма, — сообщила Чарли.

— Кто? — спросила Сюзанна. — И зачем?

— Его зовут Юхан Ру, у него здесь работа. Он остановится в мотеле.

— Это не он ли все тебе испортил летом?

— Я сама все себе испортила.

— Но это, по крайней мере, тот самый — он журналист?

— Да.

— Друг, стало быть? — переспросила Сюзанна и улыбнулась.

Это была ее первая настоящая улыбка с тех пор, как Чарли приехала в Гюльспонг.

— Да, можно дружить и с мужчинами.