Бак пихнул меня локтем.

– Может, мы и ошиблись, – сказал он примирительно, – ты прав, такое возможно. Ну вот и давай во всем спокойно разберемся.

Вопреки нашим ожиданиям, в этот раз Стэнли не стал орать и приказывать заткнуться. Вместо этого он плаксиво поморщился и сказал:

– Да уж, как же, Мистер Дырявая Башка, помнит он. Ты не можешь помнить, как я стрелял в тебя. Если ты и впрямь хоть что-то помнишь, так это то, как я обшаривал твои карманы, вот и все. Потому что это все, что я с тобой сделал, идиот.

Я не верил ни одному слову этого законченного наркомана. И, вероятно, это отражалось на моем лице. Потому что Стэнли сказал:

– Ты мне не веришь. Конечно. Ну ничего, времени у нас сколько угодно. Будем сидеть тут, пока до твоих куриных мозгов не дойдет, что это сделал не я.

– Мы не сказали, что не верим тебе. – Бак говорил тихо, чтобы не злить психа с пистолетом. – Расскажи, как все произошло на самом деле.

Стэнли перевел дыхание, двумя глубокими затяжками докурил сигарету и, бросив ее в раковину, уселся на стул в проходе комнаты. Крупные капли пота застилали ему глаза. Он поминутно вытирал их рукавом джинсовой куртки.

– В первую очередь до вас, кретинов, должно дойти: я наркоман. Иногда могу съездить по зубам ублюдку в баре и забрать его кошелек. Могу угнать тачку, если на дозу не хватает. Но я не убийца. И вовсе не потому, что твоя вонючая жизнь кажется мне бесценной, мне плевать на тебя. И на всех остальных. Если правительство США разрешит отстреливать людей, я первый перестреляю половину своего района. Моя жизнь резко улучшится, если я смогу так легко добывать на дозу. Но пока этого не произошло. Так что уясните себе: Я. Не. Убийца.

Видимо, вот что он бубнил себе под нос после того, как сказал, что ему нужно подумать. Он репетировал эту странную речь. И надо сказать, она производила впечатление. Хотя бы потому, что он вообще начал этот разговор. То есть он действительно не хотел нас убивать. Цель его – убедить нас в своей непричастности к нападению на меня. По крайней мере, мне хотелось в это верить. В противном случае нам с Баком конец…

…Я курил сигарету за сигаретой и понятия не имел, что делать. Звонить в полицию? Попытаться догнать Бака? А если он вооружен? От одной мысли о том, что этот ублюдок может навредить Баку, мне сделалось дурно. И я решил звонить в полицию, кроя себя последними словами за то, что не стал делать этого раньше. Я набрал девять-один-один и тут же сбросил: из-за угла показался запыхавшийся Бак. В руке он сжимал куртку того типа.

– Сволочь, – сказал он, сплюнув вязкую слюну на тротуар, – удрал. А я тоже хорош, увалень. Фу-у-уф-ф. Нужно было что-то придумать. Спросить время там или сигаретку стрельнуть. Отвлечь как-то. Но я только и думал, как бы скрутить ему яйца и выбить из него всю дурь.

Мы сели в машину. Я снова набрал трехзначный номер. И пока шли гудки, Бак извлек из кармана куртки преступника какой-то предмет, плотоядно улыбнулся и протянул его мне. Это оказалось водительское удостоверение.

– Стэнли Деррик, – проговорил я вслух, разглядывая угрюмую физиономию человека из моего кошмара…

…Стэнли снова вскочил со стула и, не сводя с нас глаз, быстро ополоснул лицо холодной водой из-под крана.

– Полблока сигарет и сраное пиво. А взамен – моя нарисованная рожа на экранах телевизора. Говнюк долбаный. – Он метнул на меня гневный взгляд. – Из-за твоих «вос-по-ми-на-ний» я могу угреться в тюрягу до конца жизни! У меня два срока за спиной. И, слава богу, оба не в вашей гребаной стране. Только поэтому тупорылые копы не сличили автопортрет с фотографией из чертовой базы. А то уже давно перебирал бы грязное белье в тюремной прачечной только потому, что какой-то полудурок не смог тебя прикончить.

Он наконец перестал тыкать в нас пистолетом, опустил руку на колени и откинулся на спинку стула.

– Я не стрелял в тебя, вот что я пытаюсь донести до вас обоих. И никто не покинет этой квартиры до тех пор, пока вы мне не поверите.

– А с чего нам тебе верить? – спросил Бак холодно. Я не переставал ему удивляться, нервы у моего друга были стальными. Впрочем, и я немного успокоился: Стэнли, конечно, конченый псих, но, похоже, убийство действительно не входило в его планы.

– Потому что это правда, черт возьми, – ответил Стэнли, устало растирая пальцами переносицу. А потом посмотрел на меня.

– Что именно ты помнишь?

Мой ответ ему не понравится, в этом я не сомневался.

– Я ничего не помню. Но вижу сны…

– Сны?! – Стэнли подскочил со стула.

Бак напрягся и подался корпусом вперед. Мне с ужасом подумалось, что он собирается броситься на наркомана с пистолетом. Но Стэнли тут же снова опустился на стул и, прикрыв ладонью лицо, истерично расхохотался.

– Сны, ха-ха-ха! Сны, твою мать. Ты ни хрена не помнишь и называешь меня преступником, потому что я тебе приснился. – Затем он успокоился и сказал: – Ну хорошо, пускай будет сон. А теперь скажи, что именно тебе снится? Это важно. Потому что я готов прямо сейчас взвести курок и вышибить себе мозги, если в этих самых снах я делал что-то еще, кроме того, что рылся по карманам в поисках налички.

Его предложение с вышибанием собственных мозгов показалось настолько соблазнительным, что в голове мелькнула мысль обмануть его, сказав, будто я и вправду видел нечто большее, чем то, как он, склонившись, шарил по карманам моей куртки. Но, разумеется, он этого не сделает, это всего лишь ничего не значащий оборот речи. И потом, я разыскивал этого торчка не для того, чтобы он так быстро отправился на тот свет. Мне нужны ответы.

– Ты прав, – сказал я, – во сне ты действительно просто грабишь меня, вместо того чтобы вызвать скорую.

– Я думал, ты сдох. Говнюк выстрелил тебе в рожу. Прямо в глаз! Зачем трупу наличка? Да, я не самый лучший парень на планете, но это еще не делает меня убийцей. Можешь меня презирать или обвинить в воровстве, мне по хрен, но…

Его слова тонули в шуме в моей голове. Я не слышал его. Лишь видел, как его губы медленно, будто в замедленной съемке, открывались и закрывались вновь.

Говнюк выстрелил тебе в рожу.

– Подожди. – Я хотел, чтобы он остановил свое нескончаемое нытье. – Подожди, ты сказал…

– …Но не нужно приписывать мне то, чего я не делал…

– Да заткнись ты! – заорал я так громко, что Бак и Стэнли вздрогнули.

Осекшись на полуслове, Стэнли удивленно и испуганно уставился на меня.

– Ты сказал: «говнюк выстрелил тебе в рожу». Ты видел нападавшего?

Несколько секунд Стэнли молча смотрел на меня, а потом на его сером лице появилась легкая улыбка облегчения…

…Пришлось ждать не меньше пяти гудков, прежде чем на том конце провода ответили. В это время Бак сумбурно поведал, что случилось.

– Я схватил его за плечо, хотел заломить руку, но он вертлявый оказался, гаденыш. Выпрыгнул из куртки как пробка и дал деру. Куда мне за ним.

– Вы позвонили в девять-один-один, что у вас случилось?

Задняя дверца пикапа резко открылась, и кто-то юркнул в салон.

– Говорите, я вас слушаю.

Холодный металл уперся мне в затылок.

– Быстро повесь трубку.

Я повиновался и посмотрел в зеркало заднего вида. В отражении увидел перепуганную физиономию с лихорадочным блеском в глазах. Этот же человек был на фотографии водительского удостоверения. Этот же человек снился мне по ночам. Это был Стэнли…

– …Это был не я, наконец-то до вас начало доходить. Да, я видел того, кто в тебя стрелял.

– Рассказывай все, что помнишь, – сказал я таким тоном, будто пистолет находился не в руках Стэнли, а в моих.

Я ему верил. Вернее, я убедил себя, что он говорил правду. И хотелось мне этого не только потому, что подобный вариант означал спасение наших с Баком жизней, нет. Мне хотелось верить, потому что в противном случае я зайду в тупик. Наркоман напал на первого попавшегося человека с целью разжиться на шприц героина. От его поимки я не получу ничего, кроме возмездия. Стэнли не знает обо мне ровным счетом ни черта. Тогда как если слова его окажутся правдой, у меня появится новая, пускай и призрачная, но все же надежда найти ответы. Тот, кто стрелял в меня, мог знать меня в прошлом.

И я вцепился в эту надежду изо всех сил.

– Рассказывай. Все. По порядку.

– Ну я и говорю. В тот вечер я возвращался домой от своего кореша, он живет на Кранбери-стрит, парой домов выше от того места, где вся эта херня с тобой приключилась. Снимает халупу у безногого ветерана Вьетнама. Я был сильно под кайфом, потому что Джерри, ну дружбан мой, он умеет отличить говно от хорошего порошка. Так вот. Мне захотелось отлить. Там закуток есть между шестьдесят девятым и семьдесят первым домом, рядом с деревом. Ну я расстегнул ширинку, достал друга…

– Стэнли! – Я не выдержал.

– Да не мешай, твою мать! Я же пытаюсь все припомнить.

– Припомнить, как мочился?

Стэнли чуть не завизжал.

– Да че тебе надо?! Блин, я тебе не какой-то там гребаный супермегаученый, у меня не фатальная память.

– Феноменальная, идиот. – Я не мог заставить себя заткнуться. Долгие месяцы этот торчок изводил меня по ночам; сегодня он нас похитил; пару минут назад то немногое, что я знал о проклятом вечере, когда чуть не погиб, оказалось не совсем правдой, а теперь он томил меня кретинскими подробностями, вместо того чтобы сразу перейти к делу. Я уже не сомневался, что напавшим на меня человеком был не этот опустившийся тип, и уж точно стрелять он ни за что не будет.

– Ты… я… – Стэнли побагровел. – Я тебе сейчас в морду выстрелю, урод!

– Отличная идея, гений.

Мы оба умолкли, когда Бак поднялся на ноги и, размяв шею, вставил в рот обрубок сигары.

– Ну-ка сядь, быстро. – Стэнли угрожающе направил пистолет на Бака, но тот лишь ухмыльнулся. Признаться, в ту секунду мне показалось, что такая выходка может спровоцировать трусливого Стэнли наделать глупостей.

– Бак, – сказал я, – опусти свой зад, очень тебя прошу.

Проигнорировав меня, он обратился к Стэнли:

– У меня для тебя две новости. – Сигарный обрубок торчал из его рта, как всегда, не прикуренный. – И обе плохие. Ну, – он губами переместил сигару во рту слева направо и глубоко втянул воздух, имитируя затяжку, – я бы не сказал, что прям обе плохие, скорее только одна… С какой начать?

Мы со Стэнли удивленно таращились на него.

– Я сказал, сядь, – неуверенно повторил Стэнли.

Бак дернул плечом.

– Первая новость: у меня проблемы со зрением. Борис не даст соврать, все время приходится слушать его нытье, чтобы я купил наконец очки и все такое.

– Какой еще Борис? – непонимающе спросил Стэнли и выглядел при этом так, что развеялись последние сомнения: он ни за что не спустит курок.

– Да вот же он, перед тобой, – весело сказал Бак, кивнув на меня.

– Kupim novi televizor, – сказал я и тоже поднялся на ноги, хотя и не понимал, что задумал мой друг.

– А? – Стэнли попятился назад. – Не подходите, последний раз предупреждаю.

Он размахивал пистолетом, наводя его то на меня, то Бака. Рот его исказился в плаксивой гримасе, а в глазах ясно читалось: «Что за херь тут творится? Я схожу с ума».

Я еще раз взглянул на друга и окончательно успокоился. Даже несмотря на тот факт, что все еще не имел ни малейшего представления, чего он удумал. Потому что я знал и другие факты.

– Так вот, Стэнли, – продолжал Бак, – это была первая новость. У меня плохое зрение. Тебе до лампочки, само собой.

Просто эта новость напрямую связана с тем, почему новость номер два так долго до меня доходила.

Были и другие факты.

Бак огромный детина, это факт. Факт и то, что он с трудом окончил старшую школу. Факт – он способен на разного рода необдуманные поступки, например, отказаться от хорошего заказа лишь потому, что заказчик – сторонник консерваторов.

Но еще факт – Бак Чемберс из Майлсбурга, штат Пенсильвания, не был дураком и самоуверенным пижоном. В этом я не раз убедился за то время, сколько его знаю. Сколько его помню.

– Я последний раз предупреждаю, – чуть ли не плача сказал Стэнли, – не нужно меня провоцировать.

Бак дружелюбно улыбнулся.

– Вторая новость, которая понравится тебе в гораздо меньшей степени, – это мой отчим. Он многому меня научил. В том числе и привил любовь к оружию. Нет, сам я никогда не имел ствола, я вообще ярый противник того, что половина Америки вооружена до зубов. Но это не мешает моему маленькому хобби. Видел бы ты мою коллекцию журналов. – Он медленно пошел к Стэнли. – Серебристый красавец в твоей руке – «Зиг Зауэр пи-триста-шестьдесят-пять». Относится к классу компактных средств самообороны. Вес – чуть больше фунта без патронов.

– Я тебе голову отстрелю! – заорал Стэнли. – Не приближайся.

Но Бак продолжал медленно идти на него.

– В том-то и вся штука, брат, что ты этого не сделаешь, даже если безумно сильно захочешь. Во-первых, из-за цены. Такая игрушка стоит около шести сотен баксов. И это меня сильно озадачило. Новенькая дорогущая модель «Зига» у такого торчка, как ты. У тебя даже кровати нет. Но я сказал себе: «Бак, это еще ничего не значит. Мало ли откуда у него этот ствол. Может быть, он нашел его в сумочке, которую украл у старушки, чтобы купить наркоты». Я не ковбой, Стен, и мне дорога моя жизнь и жизнь моего друга. Поэтому я не лез на рожон. Я слушал твою болтовню, а сам присматривался к пистолету. – Он вплотную приблизился к Стэнли, дуло пистолета уперлось ему в грудь. – И знаешь, что я заметил? Вернее сказать, чего НЕ заметил, сколько ни всматривался? Модельный номер на затворе. Его нет. Гравировка «пи триста шестьдесят пять», где она, Стэн? – Бак медленно забрал оружие из рук Стэнли, сунул обрубок сигары обратно в нагрудный карман и закончил: – Ты угрожал нам ненастоящим пистолетом.

Мне показалось, Стэнли хотел что-то ответить, открыл рот. Но Бак с чудовищной силой ударил его в лицо своим огромным кулаком. Стэнли издал короткий стон, шарахнулся затылком об стену и сполз на пол.

* * *

Если у этого дневника когда-нибудь будет читатель, я хочу задать ему вопрос.

Что отложилось в твоей памяти на всю жизнь? Попробуй вспомнить. Я не говорю о хороших моментах, пережитых тобой, вернее, это не обязательно должны быть только они. Все что угодно. Любая мелочь. Главный и единственный критерий – тебе запомнилось это до конца дней.

Может быть, тебе уже давно за сорок, но иногда ты все еще вспоминаешь (и лицо твое кривится от чувства неловкости), как в начальной школе портишь воздух перед всем классом, пытаясь забраться по канату на уроке физкультуры? Или весь вечер выпускного смотришь на Меган Кравиц, первую красавицу класса, и уже собираешься пригласить ее на танец, но в последний момент тебя тошнит прямо на ее белоснежное платье, потому что ты выпил слишком много пунша, чтобы унять волнение? Может быть, у тебя по-прежнему перехватывает дыхание каждый раз, когда садишься в машину, – авария, в которой погибли твои родители, встает перед глазами, будто это случилось вчера?

Это может быть все что угодно, но если ты будешь честен перед самим собой, если задумаешься над этим всерьез, ты увидишь: яркими вспышками живет в нас эмоциональная память о событиях трагичных, постыдных, унизительных и неловких; событиях со знаком минус, в той или иной степени. Потому что негативные эмоции ярче всех прочих. Мы не просто помним о том, что когда-то их испытали. Мы дольше (а порой и всю жизнь) помним сами ощущения, какие нам даровали те эмоции.

Сейчас ты возразишь. Потому что возражать в подобных случаях – первое, что приходит на ум. Но еще раз: помолчи и постарайся уложить это в своей голове. Начинай вспоминать.

Свадьба. Хорошо. Ты помнишь ее в мельчайших подробностях. Но мы говорим об эмоциях. Что с ними? Да, с ними полный порядок. Ты вспоминаешь свою клятву у алтаря, и теплота разливается по твоему телу. Ты вновь влюбляешься. Пожалуй, это сильное чувство, мне остается лишь поверить на слово.

Значит, все сказанное мной – чушь?

Нет.

Теперь с тем же старанием воскреси в памяти самый страшный день твоей жизни. Уверяю, тебя прошибет пот. Если тебе было страшно, ты вновь ощутишь этот страх. Если когда-то испытал боль, она вернется снова.

Продолжай возражать. Какая эмоция сопоставима по силе с чувством счастья, когда впервые берешь на руки свое дитя? Когда прижимаешь его к груди; делаешь первую совместную фотографию.

Ты знаешь какая. Простой ответ на элементарный вопрос. Рождение ребенка, этот лучший момент в жизни, это ярчайшее воспоминание, блекнет по сравнению с воспоминанием о безграничном горе.

Ты не осмелишься сказать это вслух. И не нужно. Кто бы ты ни был, не я заставляю тебя читать мой дневник. Воспоминания, в которых ты впервые берешь на руки свое чадо, ничто в сравнении с воспоминаниями, где ты выбираешь для него надгробную плиту.

Зеркала – моя страсть. Я воспринимаю мир через отражение в них.

Эмоциональная память, хранящая счастливые моменты жизни, сильна. Если не бросать на противоположную чашу весов равнозначное им горе. Какой бы пример ты ни привел, я разотру его в пыль зеркально противоположным. Эмоции, вызванные трагедией или жестокостью, врезаются в память куда сильнее веселых или приторно-романтичных. Такова наша сущность. Именно поэтому в погоне за сильными эмоциями мы толпимся вокруг изуродованных машин, попавших в ДТП. Новостные каналы готовы заплатить любые деньги стрингеру, принесшему запись массового убийства, совершенного свихнувшимся продавцом «Макдоналдса». Страдания других людей притягивают нас как магнитом.

Я почти не испытываю эмоций. Для меня они – редкий подарок, вспышка, счастливое мгновение. И чтобы его ощутить, мне требуется куда больше, чем поцелуй, восход июльского солнца или просмотр комедийного фильма. Мне необходимо то, что рождает самые сильные чувства, чтобы испытать хотя бы самые слабые.

Смерть.

Лишь она, в самых страшных своих проявлениях, способна взбудоражить наше воображение, наши чувства; наши эмоции.

Я не испытываю наслаждения от жестокости как таковой. Но наслаждаюсь самим фактом, что испытываю хоть что-то. Как внезапно прозревший слепой, впервые увидевший мусорную свалку, наслаждается не самой свалкой, а тем, что способен ее видеть.

И не нужно думать, что нас тянет глазеть на выпавшего из окна человека чувство тихого счастья, что это произошло не с нами. Дело не в этом. Нас притягивает очарование непостижимости смерти. И предшествующие ей страдания и страх.

И еще, раз уж ты по какой-то причине читаешь мой дневник: ты такой же психопат, как и я. Уясни это и больше никогда не мни себя кем-то другим. Потому как то, что ты до сих пор не схватился за нож для разделки рыбы, еще ничего не значит. Ты начинаешь завтрак с просмотра криминальных новостей и сожалеешь, что кровавые раны на теле жертвы ограбления закрыты непроглядными кубиками из-за чертовой цензуры. Тебе хочется видеть все это в чистом виде. И если даже ты и испытываешь при подобном зрелище отвращение, но продолжаешь смотреть, значит, ты получаешь удовольствие. Иначе ты бы этого не делал. Ты бы отвернулся, переключил канал, прошел бы мимо.

Самопровозглашенные «психологи», «специалисты» по вопросам семейных отношений, их тонкие брошюры из дорогой бумаги найдутся в каждом книжном магазине. Их читают взахлеб тысячи женщин, впитывают себя их советы и применяют на практике. «Как заполучить мужчину своей мечты», «Сто и один способ заставить его жениться», «Секреты успешной женщины» и прочая ересь для убогих дур.

Купи одну такую книжонку и полистай. Советы психопата. Пособие по манипуляции.

Все они учат одному – как правильно притворятся не тем, кем являешься на самом деле, чтобы добиться желаемого. «Выбери для себя правильную роль. Если твой мужчина привык все делать своими руками, дай ему эту возможность. Например, собираясь с ним на свидание, скажи, что все отменяется, потому что у тебя сломался ключ в замочной скважине и теперь тебе придется дожидаться мастера. Весь вечер он провозится с замком, а ты не забудь разогреть лазанью и налить вино по бокалам». «Смейся над его шутками, даже если они кажутся тебе совершенно не смешными. И будь уверена, эта маленькая «жертва» принесет свои плоды».

Психопаты плодят психопатов. И первые умудряются зарабатывать на этом неплохие деньги. Например, моя мамаша. Сорок тысяч экземпляров каждый год – неплохо для «психолога» без образования.

На протяжении всей истории человечества землю населяли психопаты. Охотники до самых ярких эмоций. Эмоций, которые способна вызвать лишь смерть. Гладиаторские бои в Древнем Риме. Средневековые публичные казни. Изощренные пытки, суть которых в действительности не в необходимости, а в получении наслаждения от самого процесса. В этом коктейле еще много чего понамешано. И чувство безграничной власти, и холодный расчет, и банальное любопытство. Но краеугольным камнем в созерцании чужих страданий всегда стояло и будет стоять наслаждение.

А если это не так, если я ошибаюсь – отложи вилку с наколотым на нее беконом в сторону, возьми пульт от телевизора и переключи канал.

Перед тобой всего лишь дневник. Обыкновенные буквы. Они тебя не осудят, не упрекнут. Тебе незачем их обманывать. Поэтому можешь быть честен: ты не переключишь. Потому что, в сущности, ты ничем не отличаешься от меня. Разница незначительна, какой бы огромной она ни казалась на первый взгляд. И поверь, она бы стерлась в тот самый миг, как только ты бы разучился испытывать эмоции от безобидных мелочей вроде созерцания звездного неба в ясную ночь.

И тогда в погоне хоть за какими-нибудь эмоциональными ощущениями ты возьмешь в руки нож.

* * *

Моя кружка с пивом стояла почти нетронутой. Бак же заканчивал с третьей. Для него пиво – что лимонад. Чтобы с него хоть немного захмелеть, ему нужно по меньшей мере еще столько же.

Мы сидели в закусочной «Кукушкино гнездо» и ждали детектива Маккоя.

Наконец он появился. Присел рядом, вставил в рот сигарету, поймал укоризненный взгляд бармена и, чертыхнувшись, убрал обратно в пачку.

– Значит, так, – сказал он, – этот ваш торчок, которому вы, кстати сказать, сломали челюсть, в общем, он не наш парень.

Я понимающе кивнул. Если честно, я и не рассчитывал на другое, уж слишком убедителен он был, когда тыкал в нас с Баком игрушечным пистолетом.

– Значит, снова тупик? – спросил я.

– Да подожди ты. – Бак отмахнулся от меня, как от мухи и обратился к Маккою: – Вы точно уверены?

– Ну мы спросили у него, – сказал раздраженно детектив, – и он дал нам честное слово. Конечно, уверен! Я лично его допрашивал. В квартире провели обыск, никакого оружия. Мы поговорили с его приятелем, он подтвердил, что Стэнли действительно находился у него в тот вечер, когда на вас напали. Стэнли уверяет, что видел все собственными глазами. Когда нападавший скрылся, он обыскал ваши карманы и забрал бумажник. Позже, свалив оттуда подальше, он обнаружил в нем водительские документы и, разумеется, выбросил их, на кой черт они наркоману несчастному. Мы, конечно, прочесали то место, где он их швырнул вместе с пустым бумажником, но что толку?

Маккой позвал бармена, заказал черный кофе и продолжил:

– Его ломает, он напуган, уж такие вещи я вижу сразу. В таком состоянии, если бы его история была ложью, он допустил бы ошибку, логические нестыковки и проговорки загнали бы его в тупик. Но любой мой вопрос не был для него неожиданностью. Значит, либо он говорит правду, либо он хладнокровный расчетливый криминальный гений. А вы его видели. Но дело даже не в этом. – Маккой в два глотка выпил кофе и попросил бармена повторить. – На месте преступления провели визирование. Сопоставив траекторию полета пули с местоположением нападавшего по рисунку протектора.

– Детектив. – Я устало потер веки.

– Короче, стрелявший почти наверняка правша. А Стэнли – левша. И кроме того, он торчок с многолетним стажем; у него руки ходуном ходят. Он бы промахнулся, даже уткнув дуло пистолета вам в глаз…

Маккой осекся и посмотрел на меня. Я улыбнулся, дав понять, что все в порядке. Хватит с меня Эйлин и миссис Уэлч, моих нянек. Не хватало еще, чтобы полицейский вел себя так, словно я подросток, подвергшийся домашнему насилию со стороны отца-извращенца.

– В любом случае нам нечего ему предъявить, кроме ваших сновидений, а это, сами понимаете, даже косвенной уликой не назовешь. Но повторюсь: я уверен, Стэнли не тот, кого мы ищем.

– И что? Никаких зацепок? – спросил Бак.

– Кое-что есть.

Маккой вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое лист бумаги и протянул мне.

– Мы составили фоторобот. Но у этого придурка такая каша в башке, что не удивлюсь, если человек с картинки ни хрена не похож на того, кто стрелял.

Я держал лист и не мог собраться с духом и развернуть его. Меня сковал страх, самый настоящий. Я боялся, как боятся на опознании трупа, боятся момента, когда скинут с покойника простыню, открывая его лицо; как боятся, забив в поисковик что-то особенно ужасное, перейти на вкладку «Картинки». Я боялся, что сейчас может произойти то, что произошло с Баптистой, когда воспоминания накрыли его лавиной сразу, как только он посмотрел на колесо такси. Боялся пережить ту ночь вновь, и оттого, что я ее не помнил, становилось еще страшней, потому что я совершенно не знал, к чему готовиться.

Баптисте подсовывали его любимую табачную трубку; подсовывали любящие родственники. Если бы это сработало, он утонул бы в волне сладких воспоминаний о своем счастливом прошлом…

Я держал в руках не трубку, а портрет того, кто обнулил мою жизнь, оставив лишь страшные ночные кошмары. И вручили мне ее не родные люди, а детектив убойного отдела.

Глубоко вдохнув и медленно выпустив воздух через ноздри, я развернул лист с фотороботом. Наверное, с полминуты я молча разглядывал непропорциональное лицо, слепленное по воспоминаниям Стэнли, пока не вмешался Бак.

– Ну что? – спросил он.

– Ничего. Какая-то незнакомая мне рожа.

Я говорил искренне. Черно-белое изображение человека не пробудило никаких воспоминаний. Как и трубка Баптисты не помогла ему вспомнить свою семью. Стоит сообщить всем этим мозгоправам, что их система работает не лучше, чем ароматерапия при лечении саркомы кости. Правда, не исключено, что собранный со слов Стэнли автопортрет настолько неточный, что, будь у меня все в порядке с памятью, я не узнал бы в этом рисунке родного брата.

– Я могу оставить это себе? – спросил я Маккоя.

– Да, разумеется.

– Дай мне, – сказал Бак.

Я протянул ему фоторобот, и Бак, морща брови, словно шахматист, ищущий выход из цугцванга, стал разглядывать его.

Наконец он с шумом выдохнул и вернул листок.

– Хрен его знает, – сказал он.

– Ну а на что ты рассчитывал? Узнать в нем своего соседа?

– Нет, но мало ли. – Он посмотрел на детектива. – И что теперь? Какой следующий шаг?

– По базе совпадений нет. Либо этот человек, – Маккой взглядом указал на листок в моей руке, – ни разу не привлекался, либо его вовсе не существует. У Стэнли мозги разжижены, хотя он вроде как старался вспомнить лицо стрелявшего. В любом случае теперь у нас есть свидетель, есть описание предполагаемого преступника. Мы разослали ориентировку по штатам.

Маккой взглянул на часы.

– И еще кое-что, – сказал он. – Стэнли утверждает, что перед тем как убежать, преступник поднял с земли сумку и вытащил из нее какую-то книгу.

– Книгу? – Я подался всем корпусом. – Ерунда какая-то. Он пошел убивать меня с книгой? В парке, что ли, читал, пока дожидался?

Маккой помотал головой.

И он не успел раскрыть рот, как до меня дошло.

– Рюкзак, который преступник бросил на землю, принадлежит вам. В нем лежали ключи от квартиры, которую вы снимаете. Да и сам рюкзак опознала та женщина, хозяйка квартиры…

– Миссис Уэлч.

– Да.

– И что получается? – Мне непреодолимо сильно захотелось курить. – Меня пытались убить за какую-то там книгу?

– Я не знаю, – честно ответил Маккой, – но не исключаю этой версии.

– Но это же бред?! – Я полез в карман за сигаретами.

– Поверьте, порой люди творят такую херню, что волосы встают дыбом.

Мы заплатили по счету, и, когда оказались на улице, я в три затяжки выкурил сигарету.

– Бак, ты видел у меня книгу?

Он выпятил нижнюю губу и задумался.

– С ходу так и не скажешь. Ты все время таскал этот рюкзак, а что в нем было, я не видел и, разумеется, не спрашивал. Да и какая разница, что это за книга.

– Как раз наоборот, – сказал Маккой, – по всему выходит, именно из-за нее и совершили нападение. Если бы преступник был простым грабителем, он бы обыскал ваши карманы, а вместо него это сделал Стэнли. И потом, в рюкзаке лежал мобильник, однако нападавший забрал именно книгу, если тупой наркоман не путает глюки с реальностью, но как раз в этом он клянется.

– Мобильник, – кисло ухмыльнулся Бак. – Вы видели его? Я с таким пятнадцать лет назад ходил. Кому он нужен?

– И тем не менее, – сказал Маккой, вновь глянув на часы, – он забрал лишь книгу. Если уж ты разочаровался в добыче, то хотя бы забирай что есть, верно? На хрена тебе брать какую-то книгу вместо денег и сотового, пускай дешевого и старого.

Я почти не слушал. Их голоса долетали до меня глухим бормотанием, словно я напихал в уши вату. Книга? Весь этот кошмар из-за чертовой книги? Я не мог в это поверить. Отказывался верить. Что я носил с собой в рваном рюкзаке, шатаясь по ночным улицам Нью-Йорка? Лестерский кодекс?

– Мне пора, – сказал Маккой, протягивая руку. – Я свяжусь с вами сразу, если появится хоть какая-то новая информация.

Он ушел, а я снова закурил.

– Лестерский кодекс, – прошептал я, и мой голос выдал истерическую ноту на последнем слоге.

– Чего? Что это за хрень?

– Это рукопись Леонардо да Винчи, стоит десятки миллионов долларов. – Я с трудом сдерживал подступавшую истерику.

Бак выпучил глаза.

– Охренеть! У тебя была эта книга?!

– Сильно в этом сомневаюсь, старик. Но какого черта! – Я расхохотался. – Почему я помню, как называется брошюра да Винчи, помню еще кучу идиотской информации, но не способен назвать дату своего рождения? Боже! Да как все устроено? Как работает эта штука в моей башке? – Истерично хохоча, я указал пальцем на свою голову. – Как, черт ее возьми?

– Ты чего, приятель, хорош ржать, пугаешь до чертиков.

– Ну разве это не забавно, твою мать? Лестерский кодекс, чтоб его! А родился-то я когда? Когда, Бак?

– Поехали. – Друг похлопал меня по плечу. – Нужно еще профили алюминиевые забрать.

Мы подходили к пикапу, и Бак чесал в затылке.

– Хех. – Виноватый смешок сорвался с его губ. – А ведь действительно, два года я тебя знаю, а день рождения так ни разу и не отмечали. Не любил ты все это, старик, ох не любил. Ни праздники праздновать, ни просто по-человечески отдыхать.

Мы сели в машину. К этому моменту я уже совсем успокоился. Ну, во всяком случае, смеяться как идиот перестал.

Бак провернул стартер, а потом посмотрел на меня и снова положил руку на плечо.

– Херня с тобой какая-то приключилась, – сказал он с теплотой и сочувствием, – какая-то херовая херня. И мне думается, дерьма ты повидал похлеще моего. Но мы все узнаем, старик. Во всем разберемся.

Книга не выходила у меня из головы. Кто-то выстрелил в меня, хотел убить из-за нее? Все говорило именно об этом. Ведь в самом деле, если бы это было банальным ограблением, то почему напавший не забрал ценные вещи? Да, его ждало разочарование, но все же кое-какие деньги у меня при себе имелись. Опять же телефон, пускай и старый, но все же преступник оставил его. И наручные часы. Все это благополучно стащил Стэнли.

И что получается?

Книга. Вот что в действительности искал тот человек, кем бы он ни был. Получалось одно из двух. Либо эта чертова книга имела большую ценность, материальную ли, историческую или еще бог весть какую. Либо она чересчур (так, что человек пошел ради нее на преступление) важна лично для нападавшего.

Этот вывод бесполезен для меня. Он – тупик, которым заканчивался узкий и темный коридор моих попыток найти истину. Я с огромной вероятностью готов исключить версию, что книга имела материальную ценность. По простой причине: это звучало как полный бред. Разве что у меня действительно имелись заметки самого да Винчи.

Что еще? Я украл у кого-то собрание сочинений Стивена Кинга с подписью самого короля ужасов на титульном листе?

Я возвращался домой, и голова моя шла кругом.

Не знаю, может, я секретный агент? Шпион? А книга – вовсе не книга, а важные документы государственной важности?

Как это объяснить?! Хотя бы в теории. Гипотетически.

Поднимаясь по лестнице, я перебирал в голове всевозможные варианты, пока внезапно на ум не пришло определение методологического принципа, которое называлось «бритва Оккама». Такие вещи выводят меня из себя. Они напоминают синдром упущенной выгоды – чувство, свойственное всем заядлым игрокам в азартные игры или торговцам на валютных биржах. Мой мозг выдал какую-то информацию, откопал что-то в черной бездне беспамятства, отряхнул от пыли и заткнул этим один из миллионов пробелов. Как будто больше всего на свете я сейчас нуждался в знаниях о дурацких бритвах. Ну конечно, теперь я могу блеснуть термином перед барменом, когда буду сидеть в баре с бутылкой «Миллера». Это куда важнее, чем вспомнить, например, имена родителей.

Ладно, чего уж тут.

Если некое явление можно объяснить множеством способов, то вернее всех будет самый простой. Это и есть бритва Оккама.

Напавший на меня действительно был обыкновенным грабителем. Он схватил мой рюкзак, хотел обыскать карманы, но его спугнул Стэнли. С чего мы взяли, что он не заметил этого наркомана? И что тогда еще оставалось делать незадачливому киллеру? Хватать что есть и сматываться со всех ног.

Эта мысль немного успокоила. Она вносила ясность. Потому что была логичной, понятной, вполне себе реальной. Но одновременно с этим лишала надежды, разыскав нападавшего, разыскать и свое прошлое. Он не сможет ответить на мои вопросы по той простой причине, что не знает меня; он выбрал меня в свои жертвы совершенно случайно. Одинокий человек на безлюдной ночной улице – вот все, что он знал обо мне, и большего ему и не нужно.

Войдя в квартиру и поздоровавшись с миссис Уэлч, я прямиком отправился в ванную. Чуть теплая вода, думал я, охладит голову. Это будет то, что нужно. И глоток пива.

Когда я закончил, меня ждал кофе и кусок пирога, посыпанного сахарной пудрой.

– О, выглядит аппетитно, – сказал я с улыбкой. – Какой на этот раз?

– Грушевый, малыш.

Я придвинул тарелку, отломил ложкой кусок пирога и поднял на уровень глаз.

– Удивительная вещь, – сказал я, кисло ухмыльнувшись, – непостижимая.

– Что такое?

– Я ведь прекрасно знаю, что представляет из себя груша. Я закрываю глаза и отчетливо вижу ее перед собой. Бледно-желтая, похожа на лампочку. Я откусываю ее, чувствую сок на языке, консистенцию, но… – Я оторвал взгляд от ложки и посмотрел на миссис Уэлч. – Но совершенно не помню, какая она на вкус.

Сложно представить что-то более страшное, чем избирательность такой вот дырявой памяти, как моя. Будто кто-то, какой-то зловещий шутник сидел в голове и издевался надо мной, выдавая информацию совершенно случайно и по большей части абсолютно бесполезную.

В две тысячи десятом на девяносто девятом шоссе, в Пенсильвании, между Тироном и Алтуной минивэн Оскара Шелтона столкнулся лоб в лоб с машиной Рэндела Буна. Бун погиб на месте. Его жена через несколько часов скончалась в реанимации. Оскар находился в машине один. И выжил. Избежав смерти, он, однако, не избежал трепанации черепа и частичной потери памяти после. Маленький засранец-шутник внутри его черепной коробки вычеркнул из памяти Оскара лишь одно воспоминание. Воспоминание о его жене.

Шелтон помнил все, абсолютно все, что помнил и до аварии. Кроме жены. Неудивительно, что очень скоро его история стала обмусоливаться на многих юмористических шоу; она превратилась в мем. Сложно поверить, что все обстояло именно так, как клятвенно уверял Оскар. Но даже если все это являлось чистой правдой, то такая правда порождала еще больше шуток. «Представляете, как эта стерва задолбала бедного Оскара, что его мозг воспользовался первым удачным случаем забыть о ней к чертовой матери?»

Пожалуй, и мне бы показалось это забавным, не случись со мной то, что случилось. Может даже, так оно и было; смеялся вместе со всеми над нелепым трагикомичным случаем, произошедшим с семьей Шелтонов. Только я не помнил этого.

Пирог оказался восхитительным. Как и любая стряпня миссис Уэлч.

– Спасибо.

– На здоровье. Положить еще кусочек?

– Да, давайте.

– Этан очень любил этот пирог. А ведь знаешь, я не всегда была такой хорошей хозяйкой. Когда-то умудрялась портить даже омлеты.

Ей едва исполнилось девятнадцать, когда она родила в первый и последний раз. Этан – так звали ее сына. Его отец был хорошим парнем, который любил гонять на байке без шлема…

Молодая, еще совсем девчонка Мэри Уэлч, чему она могла научить свое чадо? Что она сама знала о жизни, о материнстве, что успела усвоить в свои девятнадцать, какой жизненный опыт? Ветер в голове. Он приносил с собой ароматы алкоголя, звуки музыки танцполов. И горький вкус сожаления о загубленной молодости.

Она любила Этана. Но этого определенно мало, чтобы называться хорошей матерью. Так она говорила, а мне трудно представить ее такой; трудно представить плохой матерью.

«Загубленная молодость» Мэри не желала сдаваться без боя. Она брала свое с процентами. Каждая бессонная ночь первых нескольких лет после рождения Этана требовала десяти ночей свободы. Претенденты на роль отчима для мальчика сменяли друг друга с кадровой частотой, теряя в качестве с каждым новым любовником.

Ей без года сорок. Мужчина, с которым она разделяет кровать, на много лет старше. Он трижды судим. Дважды – за избиение своих любовниц. Один – за торговлю героином. Мэри любит не только его. Но он не ревнует. Они оба не могут без этого парня. Джека Дэниэлса.

Однажды двадцатилетний Этан сломает челюсть ублюдку, сломавшему челюсть его матери.

Мэри любила сына. Как может любить пропойца.

В сердцах, в свинячьем опьянении она вышвырнет в окно вещи сына, попавшиеся под руку. Она не потерпит такого отношения к тому, кого она любит, к тому, кто любит ее.

Она не потерпит такого отношения к человеку, который представлялся ей последним шансом хотя бы на жалкую пародию семейного счастья.

Что может заставить опустившегося человека встать на ноги? Если что-то и может, то это презрительный и гордый взгляд собственного ребенка.

Перед тем как навсегда уйти, Этан сломает и нос трижды судимому любителю распускать руки на женщин. Тот все поймет и больше не появится в доме, в котором теперь снимал угол я.

Потом были группы анонимных алкоголиков. Были робкие короткие телефонные разговоры. Встречи на День благодарения и Рождество. Холодные встречи. Пропитанные отчужденностью. Но не обидой. И за это миссис Уэлч была бесконечно благодарна сыну.

Все, о чем мечтала пожилая женщина, – исправить ошибки прошлого; вернуть любовь единственного родного человека на всем белом свете; вернуть пускай часть ее.

Но если это и было возможно, то она не успела. Этан погиб в чудовищном пожаре.

Для меня оставалось непостижимой тайной, как ей удалось вновь не взяться за бутылку.

Я доел вторую порцию пирога и с нежностью посмотрел на миссис Уэлч.

– Спасибо вам.

– Ешь на здоровье, – ответила она, стоя ко мне спиной.

Когда она повернулась, в ее глазах стояли слезы. Не все жаждут помнить свое прошлое. Порой оно не вызывает ничего, кроме ненависти к себе.

Миссис Уэлч хотела что-то сказать, но, увидев мое лицо, не удержалась и прыснула. Потом спохватилась и прижала ладони ко рту, как бы извиняясь за свою реакцию. Но глаза, блестящие от слез, продолжали игриво улыбаться.

– Что такое?

– Твой глаз, – сказала она.

Я взял зеркало, стоящее на холодильнике, и взглянул в него.

Глазной протез сбился, и я походил на хамелеона: зрачки смотрели в разные стороны сильнее обычного. Это и вправду выглядело очень комично.

– Прости меня.

Я усмехнулся, глядя в зеркало.

– Да бросьте. Это действительно смешно.

Поправив протез, я выкурил сигарету, допил бутылку «Миллера» и пошел в комнату.

Засыпая, я против воли представлял перед глазами старинную книгу в золотом тиснении, инкрустированную бриллиантами и рубинами размером с голубиное яйцо.

* * *

Я судорожно шарил рукой в темноте по тумбочке в поисках зажигалки и пачки сигарет. Мой единственный глаз щипало от пота. Тело била привычная дрожь. Она сопровождает каждое пробуждение от кошмара. Но в этот раз дрожь была особенно сильной.

Потому что этот сон я видел впервые.

Сбросив мобильник на пол, я смог-таки найти сигареты и зажигалку.

Я в баре. Передо мной кружка пива. Сизый табачный дым заполняет все пространство вокруг. Играет музыка где-то в глубине зала.

Оторвав фильтр, я закурил. Глубоко затянулся. Медленно выпустил дым через ноздри.

Он подходит ко мне. Протягивает руку для приветствия.

В комнате кромешная тьма, но я все равно сижу с закрытыми глазами. Я боюсь, если открою их, обрывки сна растворятся во мраке ночи. Даже сейчас я почти ничего не помнил и старался удержать хоть что-то. Сон, этот кошмарный сон, он был таким ярким, таким… реальным. А сейчас о нем напоминала только дрожь и липкий холодный пот, соленые капли которого разъедали глаз.

Но я помнил самое главное.

Мы пьем. Он все время что-то говорит, что-то рассказывает. Смеется. Шутит.

Доктор Шарп говорил: «Вы не можете режиссировать свои сны, перегружая их символикой и кодируя образы сложными метафорами». Сейчас я это понимал. Я это чувствовал. Никаких метафор. То, что мне приснилось, – это мое прошлое. Мои воспоминания.

Теперь мы на улице. Его огромный кулак разбивает мне губы; ломает нос. Я падаю. И тогда он начинает пинать меня в живот.

Он в стельку пьян. Что-то кричит.

Уголек обжег губы, и я прикурил вторую сигарету.

Я лежу на земле. Гематомы сузили мои глаза до двух крохотных щелей, сквозь которые я с трудом вижу, как Бак потрошит мой бумажник.

– Нет, – сказал я вслух и не смог узнать собственного голоса, – этого не может быть.

Я приподнимаюсь на локтях, сплевываю сгусток крови и несколько осколков зубов. Бак вскидывает ногу. Время замедляется. Я успеваю разглядеть мелкие камешки, застрявшие в бороздках рисунка протектора его ботинка. А потом удар.

И я проснулся.

Меня мутило от двух выкуренных подряд сигарет, и я взял из пачки третью.

Глава 3

Появляется картинка.

Экстерьер: Вечерний город. У обочины стоит машина Гудмана.

Интерьер: Салон машины. Гудман сидит за рулем и смотрит на противоположную улицу. Он смотрит на школу. Видно, что он слегка взволнован.

Учеба закончена. Дети и их родители толпой выходят на улицу. Гудман пристально всматривается в людскую гущу.

Средний план: В фокусе девочка лет девяти. Она идет рядом с отцом в сторону парковки. Ее зовут Кэтрин Вуд.