— Я задержу этого Фогга, — пробормотала Инна, явно передразнивая мои старые выкрики — сама-то она этот мультик, говорит, не смотрела. — Согласен-согласен, куда деваться-то.
Она с удивившей ее саму уверенностью свернула еще за один угол, прошла в арку между двух черных, неприятно пахнущих колонн квадратного сечения, ухватилась за алюминиевую пластину, заменявшую ручку правой из трех одинаково выглядевших дверей, и потянула. Дверь неохотно открылась, еле слышно проскрипев.
— Ура. Тогда так: дышим, нырок на три секунды, выход на позицию, заряжаемся, по моей команде входим в резонанс, фигачим этой дуре в харю, отскакиваем и вырубаем резонанс.
Женя подышала и немного успокоилась.
— А дальше? — спросил Олег.
Здание не было заброшенным, как она решила было на последних шагах. Оно явно использовалось, причем для содержания детей, ну или как минимум их кормления. Ощутимо пахло столовой – невкусной сытностью, сгоревшим молоком и немножко хлоркой. Женя невесть откуда знала, что этот запах всегда идет в пакете с гомоном детских голосов или хотя бы отчетливым учительско-воспитательским голосом, под который непременно подложен невнятный шум, неровно играющий от короткой звонкой тишины до откровенного бубнежа. Здесь звук был, но неразборчивый из-за удаленности – видимо, на второй этаж.
— А дальше посмотрим, — сказал я.
Я опять все правильно рассчитал — в смысле, оказался там и так, как хотел. А вот был ли в этом толк и смысл, знать, конечно, не мог ни я, ни кто иной, включая даже Обухова и Главного.
Женя притворила дверь, прошла сквозь следующую, открытую и прихваченную веревочкой к крюку в стене, и через темный холл прошагала в коридор, ведший, очевидно, к лестнице. Шум, с некоторым трудом делимый на неразборчивые, но явно детские голоса, стекал оттуда. Сама Женя шума почти не производила: уворованные кроссовки оказались на диво легкими, удобными и беззвучными даже в гулком холле, по которому шелест рукава разлетался в стороны тремя крыльями. В коридоре, впрочем, акустика была другой: каждый шаг отливался не в звук, а в толчок по бетону, спрятанному вообще-то под древний вытертый линолеум. Женя нахмурилась, но темпа не сбавила. Она знала, что цель близка, хоть совсем не понимала, что это за цель, для чего и чем Женя сможет ее поразить.
Мы вынырнули прямо в завитках комы — те не виделись, а ощущались — и сразу нахватали по морде раз и два. И три, совсем сильно. Корабль покачнулся, на панели обшивки выше моих глаз вспыхнули белые пятна, тут же залившиеся красным, как кровью. Я на них не смотрел. Времени не было.
Удар — страшный — корабль качнулся, огромная звезда астрой и тут же гвоздикой влипла в стекло прямо перед моими глазами. Я вздрогнул, избочился, чтобы пробоина не мешала смотреть, и продолжил считать — и разговаривать со своими.
Размеренности хода не мешали быстрые взгляды вправо-влево, в окна и щели приоткрытых дверей. Вид за окном на сторону, противоположную той, с которой пришла Женя, перекрывало длинное подсобное здание типа гаража на несколько боксов. В щелях дверей висел неподвижный сумрак. Потом гараж кончился, и Женя замерла.
Я вас не подведу, пообещал я экипажу, Обухову, Главному, Фае и бабушке, и тут же вспомнил фотку мамы и папы — жаль, что нельзя было взять ее с собой. Все равно помню наизусть, подумал я и сказал каждому из них: я тебя не подведу. Потом сообразил, что бабушка по-русски этого не поймет, а как сказать по-татарски, я не знаю, поэтому пробормотал, не размыкая прижатых мембраной и составом губ: «Мин сине яратам». Ну, что уж успел вспомнить.
Комета была уже везде, хотя до нее оставалось больше тысячи километров.
За гаражом был невысокий забор, за ним узкая улица, а дальше – большая спортивная площадка, по которой ходили, бегали и ползали дети разных возрастов, человек десять, в не совсем одинаковых, но однотипных трикотажных костюмах, под присмотром пары взрослых женщин. Явно отсюда, из этого приюта, не лень же было тащиться через дорогу, рассеянно подумала Женя, замерев, оказывается, с отвернутым от окна лицом. Она смотрела на последнюю дверь коридора, ради разнообразия прикрытую и ведущую, судя по длине стены от косяка до угла, в комнату заметно больше тех, что Женя миновала.
Зажегся зеленый сигнал — Олег предлагал врубить монопольный двигатель.
«Тикают», – шепнулось в самóм, кажется, слуховом канале так, что стало щекотно и тревожно. Женя поежилась, быстро огляделась, шагнула к двери и рванула на себя покрашенную вместе с фанерой ручку.
Я ткнул красный — нет — и сразу включил отсчет до трех, поморщившись от новой пары ударов, колыхнувших состав от дна к люку.
Дверь рассталась с косяком не без сопротивления – нечасто ее открывали и закрывали после последней покраски, значит. За дверью были мрак и тишина, не такие, как за приоткрытыми дверьми, а такие, которых Женя привыкла опасаться, – хотя совершенно не помнила когда и почему. Но она вошла внутрь, не тратя времени на воспоминания и раздумья.
Инна в табло не стучала, но движок врубила, едва обнулился счет.
Внутри был крупный зал с хаотично расставленными столиками вроде кафешных, только без стульев. Стулья, легкие, пластиковые, вдетые друг в друга, смутно белели несколькими колоннами у левой стены.
Умничка, сказал я голубой цепочке и щекотанию в горле. Все, теперь успеем. Или сдохнем. Или всё сразу.
Окна глухо зашторены, поэтому мрак, а тишина просто сгущенная оттого, что не было никого здесь несколько недель, если судить по затхлому воздуху и застоявшейся пыли, а также поверить неожиданно проснувшемуся умению отличать застоявшуюся пыль в темной комнате от обыкновенной.
Я отщелкнул колпачок гашетки и приготовился. Времени показывать экипажу отсчет уже не осталось, но Олег, к счастью, с запросами больше не лез. Сосредоточился на подготовке маневра, наверное. Тоже умничка.
Женя отмахнулась от бестолково взвихрившихся вместе с пылью мыслей и пошла к дальней стене. К Чебурашке.
Ну давай, лети сюда, тварина, лети к папочке, папочка тебе сливку на нос посадит, вку-усную, иди-иди, не с-с-сы, еще пять секунд, четыре, три, опа, перебор, н-на, падла!
Глаза привыкли к темноте удивительно быстро и различали рисунок почти в мельчайших подробностях.
Я ударил в кнопку, чуть не сломав палец, успев другой рукой маякнуть Олегу «Уходим!», даже заорал это залепленным ртом — и тут меня шарахнуло.
Щекотка, дурнота, удар от Фарида в солнечное сплетение и отравление сливами, которые я переживал до сих пор, — прикосновение стебелька по сравнению с ударом башкой в бетонную стену.
Чебурашка был скорее устрашающим, чем милым. Он вправду держал в руке василек и занимал полстены. Значит, Женя вправду фотографировалась, стоя возле этой стены. А девочка вправду была рядом – насупленнее обычного, вцепившаяся в платье, которое она не позволила сменить на принятый здесь трикотажный костюмчик, пахнущая ванильным мороженым, которое никогда не пробовала, но запах которого приняла, как только увидела, с каким удовольствием Женя слопала стаканчик, не садясь на скамейку в парке…
Голова как будто лопнула, ребра съехались сцепленными пальцами, колени и локти, щелкнув, выгнулись в неправильную сторону, а тело подкосилось, как, говорят же, подкашиваются ноги. Все тело, сразу, в нескольких местах и очень больно.
В каком парке, подумала Женя в панике. Какое мороженое. Какая девочка, Аля, а не Лилит, моя девочка, которая…
Мы были одновременно на огневой позиции, в точке соприкосновения со струной, в которой голубую цепочку разорвало зеленое звено — я уже не понимал, разорвало, разрывает или еще разорвет в будущем, которое, быть может, и не случится — и в каждом миллиметре тринадцатикилометровой дистанции, преодоленной «Пионером», преодолеваемой им, допускающей свое преодоление, если «Пионеру», если нам, если всем повезет.
Очень хотелось взять за руку кого-нибудь живого.
Она зажмурилась, вцепилась пальцами в стену так, что, кажется, процарапала мохнатую чебурашкину ногу до бетона, и поняла, что сейчас наконец-то вспомнит – снова всё, полностью и сразу, и теперь уже навсегда, не отвлекаясь на посторонние шумы, бессмысленные фразы и чужие голоса, твердящие про часики.
Умирать всегда обидно, а умирать одиноким огурцом в темном маринаде как-то совсем бессмысленно. Но я-то не бессмысленно.
– По́лно вам по свету рыскать, – раздался тот же уже знакомый и совсем чужой голос, и Женю одновременно ошпарило и выморозило диким страхом и разъедающим голову и легкие чувством опасности, ощущаемой как вдох кислоты, и она попыталась в одно движение присесть, прыгнуть в сторону и распахнуть глаза, но не смогла ничего, а кто-то невидимый, могущественный и, значит, страшный продолжил до омерзения знакомым и чужим, как сколопендра, голосом: – Два девять останов, служа страстям и нуждам человека, усните здесь сном силы и покоя, восемнадцать, повиновение.
И Жене стало все равно.
Я с усилием моргнул, собирая в пучок глаза, вместе с линзами размазанные на много километров, как выложенные в ряд фасеточные элементы буркал гигантской пчелы, и увидел — или мне привиделось, — что бурый, цвета состава, лоскут, изогнутый и сверкающий, как выплеснутая из ведра вода на очень качественном стоп-кадре, торжественно возлегает на клокочущую кому, ядовито-пылевую атмосферу, раздутую до размера Юпитера, и растет, подъедая слои ионов, пылинок и газовых завихрений этой атмосферы, — и падает быстрее, чтобы обхватить кусок неровной и изъеденной, как пемза, поверхности планеты, как обхватывает ладонь оттянутая и тут же отпущенная резиновая перчатка — и этот новый слой, очень гладкий и спокойный на кипящем фоне, ярко-бурым взрывом раздергивается во все стороны, забирая под свой толстеющий слой поверхность кометы.
Она так и не открыла глаз, но будто видела на внутренних поверхностях век проекцию того, что происходит в поле зрения и немного за его пределами, – то ли переводя в картинку то, что слышала, чуяла и осязала, то ли как-то еще. В дверном проеме и рядом стояли пятеро, один из тех, что в комнате, при форме и со странного вида автоматом, другой, безоружный, в штатском неофициальном хлопковом, остальные за стеной. Женя, не шевельнувшись, могла бы сосчитать число патронов в их магазинах и пломб в их зубах. Если бы ей не было все равно.
Штатский, включив огромный яркий фонарь, от которого картинка перед глазами Жени дернулась и стала слегка муаровой, неспешно пошел к Жене, говоря на ходу тем самым голосом, будто рапортуя кому-то, невидимому даже особым взором:
Я не мог этого видеть и чувствовать, конечно.
– Образец Артем-три, собственность ФГУП «Опытный институт композитных материалов», покинувший участок полевых испытаний в результате инцидента, описанного в рапорте двенадцать-ноль семь-два, обнаружен службой контроля в полном соответствии с прогнозом службы на Точке Шесть, выведен из активного состояния, опасности не представляет.
Не только потому, что мы были уже страшно далеко, не в тринадцати уже, а в миллионах километров и парсеков, а потому, что я уже не мог видеть ничего, кроме ослепительных чешуек, одновременно красно-бурых и белоснежных, сцепившихся толстыми спинками, как майские жуки, перед глазами и на глазах, на роговицах, между несмыкающихся ресниц, поверх мембраны и под нею.
Шею под левым ухом кольнуло, там стало больно и горячо. У Жени на миг перехватило дыхание, и тут же боль и жар исчезли, а место укола мазнула прохладная салфетка. Ты что делаешь, гад, у меня, может, аллергия на всякие уколы, тем более после операции, тебе отвечать, если шок или что-то еще будет, подумала она все с тем же изумительным равнодушием.
Голос продолжил:
– Для образца Артем-три: в соответствии с основной программой лишаю вас возможности действовать и двигаться без команды, подтвержденной разовым паролем из списка один. Фиолетовый, ноль, четыре, закрой глаза, творец небес. Кивните, если поняли и приняли к исполнению.
Голова Жени неожиданно мотнулась вверх и вниз – она сама не поняла почему. Пустота из выпотрошенного живота шевельнулась и поползла вверх, вызывая тошноту, и вниз, заставляя колени подкоситься и как будто исчезнуть.
– Быстро носилки сюда, – скомандовал хлопковый человек. – Женя, все хорошо. Все кончилось. Теперь спи.
Женя отлепилась от стены и начала медленно валиться в светлую муаровую бездну, перечеркнутую черточками света, красного и зеленого, как человечек на светофоре, и белого, как светящий ей в лицо фонарь, света того и этого, таившихся, оказывается, в ее затененной памяти и расправившихся наконец то ли парашютом, то ли мешком, который встряхивают, прежде чем застелить им офисную корзину для мусора, можно дышать, а вместо парашюта Женю поддергивают, удерживают и ведут сперва туда, потом сюда чьи-то руки и какой-то настил выше пола, ýже пола и неудобнее пола, не дающий соскользнуть на пол и скатиться в светлую бездну, которая теперь плавно перемещается от ног к глазам, которые, в свою очередь, пытаются закатиться к макушке.
Носилки въехали по пандусу в салон автобуса и щелкнули креплением наголовника. Двери, хлопнув, перечеркнули светлую бездну черной крышкой.
Автобус, рыкнув, плавно тронулся.
И в двенадцати километрах от него открыла глаза маленькая щекастая девочка.
Глава шестая
Вскрытая угроза
Настольная лампа была старой, тускловатой и с прожженным абажуром, но все равно любимой. Она показывала кино – хоть из жизни Жени, хоть из чьей-то еще, хоть про космос и Марианский желоб.
В комнате было тепло, совсем тепло было ногам в шерстяных носках и лицу. Запах нагретой пыли все решительнее придавливался ароматами ванили и жареного теста. Мама пекла пироги.
Женя поулыбалась, прислушалась, убедилась, что мамины тапочки деловито шаркают по кухне, не собираясь приближаться, поставила кулак в центр яркого пятна, на тетрадку с домашкой по русскому, сверху водрузила другой кулак, уперлась в него подбородком и прищуренно уставилась на зеленоватую, подсвеченную изнутри пластмассу. Пластмасса была матовой, слегка бугристой и вся в мелкую округлую складочку, похожую на червячков, которые плавают перед глазами, если посмотреть на яркий свет и зажмуриться.
Женя смотрела не на свет, который немножко вырывался из коричневой дырки, отвернутой к стене, а на складочки, которые то вырывались из дырки стаей дельфинов, спасающихся из пасти гигантского спрута, то, наоборот, брели стадом бегемотов к глиняному краю водопада, по которому можно пролететь сто метров и с оглушительным всплеском плюхнуться в глубоченное озеро, то составляли строй звездолетов, которые наверняка будут не твердыми и многогранными, как в кино, а мягкими и живыми и смогут нырять в любые черные и коричневые дыры, достигать невероятных планет с океанами мороженого и хребтами из орехов, и позволят Жене дружить с самыми причудливыми инопланетянами, ужасными на вид, но обязательно добрыми внутри. Почти как мама.
Женя вздрогнула.
За ее спиной кто-то стоял. Шарканья тапок с кухни больше не доносилось, в квартире висела мертвая тишина. И в этой тишине у самых лопаток Жени звякнуло что-то очень твердое и острое.
За спиной стояла не мама. И в руках она держала не пирог.
И пахло не пирогом и не жареной пылью, а дымком электрокоагулятора, и еще сильнее – врачебной химией, спиртом и хлоркой.
Я потянулся к кнопке выключения режима, не понимая, дотягиваюсь или нет, и ткнул несколько раз, не чувствуя, чем я тычу, пальцем или коленом, и куда я тычу — в кнопку или в толщу льда между собой и табло.
Женя попыталась обернуться, попыталась скосить глаза, попыталась оторвать подбородок от кулака, а кулак от стола – и не смогла.
Жуки развернулись ко мне черными брюшками и щекочуще развели лапками.
«Альбина Николаевна, можно мне домой», – попросила она жалобно, но воздух не шел ни из горла, ни в горло, перекрытое непроходимой спайкой.
Я улыбнулся неподвижными губами и исчез.
Спайка свела плечи, ребра, живот.
Мама, подумала Женя, и тот, кто стоял за спиной, тронул ее затылок.
Но и коллективный организатор
Женя дернулась, немо крича, и проснулась. Но ни кричать, ни бежать, ни шевельнуться все равно не могла.
Газета «Труд», 21 октября 1985 года
«Рейс № 8352 Тбилиси — Ростов — Таллин на самолете “ТУ-134А” той летней ночью выполнял экипаж Эстонского управления Министерства гражданской авиации СССР. Самолет не летел — стоял в центре Вселенной. Ни шороха в наушниках. Они, как нарочно, были одни в прозрачном воздухе, в глыбе черного стекла с дырочками звезд.
Она лежала в белоснежной прохладной яркости и была непонятно, но прочно прихвачена в нескольких местах к какому-то ложу, которое не видела и опять не понимала, насколько оно широко, мягко и гладко. Тело ощущалось очень странно: ныло правое бедро, отдаваясь почему-то под лопатками, а лопатки как будто упирались под колени. Коленям было горячо, зато пальцы рук и особенно ног зябли, и не получалось ни шевельнуть ими, ни даже понять, одеты ли они – и одета ли сама Женя.
Окидывая взглядом свою часть неба, второй пилот заметил справа сверху немигающую крупную звезду. Да не звезду — желтое пятнышко с пятак размером, вытянутое по краям. “Мало ли... — спокойно сказал он сам себе, — рефракция света в атмосфере или еще что…” Из пятнышка возник тонкий-тонкий луч света и отвесно упал вниз, до самой земли. Тогда пилот толкнул локтем механика:
– Продолжим, – сказал кто-то вдали и тихонько завизжал – то ли сам, то ли каким-то инструментом, наверное, очень быстро вращающимся и, наверное, жутко острым.
— Смотри, Михалыч, что...
Визг, оставаясь почти неслышным, стал невыносимым, холодно коснулся скулы и бросил в лицо, в голову, по всему телу узкую убивающую боль. Женя хотела закричать, но вопль клокотал между легкими и бронхами, а выше не шел, взрывая грудь и горло больнее визга, который прыгнул на совсем оглушающую и ослепляющую ноту и замолк. Но Женя не оглохла, поэтому услышала сперва короткий стук отложенного резака, потом – слишком громкий чмокающий шелест, после которого правому глазу и зубам стало прохладно. Она и не ослепла, и не додумалась зажмуриться, поэтому увидела, как низенький мужик, полностью упакованный в глухой серый балахон, совсем не похожий на операционный халат, поднимает и, бегло глянув, влажно шлепает в сторону кровавый лоскут, только что бывший ее, Жени, щекой.
Едва глянув за борт, механик произнес:
Фашисты, что вы делаете, попробовала сказать Женя сквозь комья ужаса и обиды, вставшие в горле и под глазами, будто так и не вырвавшийся наружу крик накрутил сам себя в неровные тяжелые снежки. Вы же мне лицо отрезали, сволочи. Вы же, твари, изуродовали меня ни за что. Вы люди, нет? Я же живая. Как я теперь? Куда я? Кому я нужна теперь?
— Командир, надо доложить на землю.
– Добавить пять глюкозы, – очень четко сказал низенький фашист и забубнил негромко, но отчетливо, будто диктуя: – В девятнадцать двадцать шесть произведено иссечение щечной и круговой мышцы глаза справа с удалением кожно-мышечного лоскута с жировыми соединительными тканями и обнажением скуловой квазикости и верхней челюсти. Одновременно внутривенно вводится питательный состав… э-э-э… Остановка записи.
Протокол заседания секретариата ВЦСПС, 23 октября 1985 года
Он метнулся прочь, погремел там и продолжил:
Газета «Правда», 10 марта 1986 года
– Запись. Питательный состав номер четыре, двадцать кубов с добавлением пяти кубов глюкозы. Кровотечение минимальное, рубцевание началось, э-э-э, немедленно. Дальше, значит… Латеральная широкая мышца, фрагмент которой был удален в восемнадцать пятьдесят семь, к настоящему моменту почти полностью восстановилась, рубцевание – вот… Взять крупный план здесь, теперь здесь… Ага, рубцовочная ткань практически рассасывается. Снять вплотную. Всё, на месте хирургического вмешательства не осталось и следа. Фантастика, Юрий Антоныч.
– Так, – глухо сказал кто-то справа.
«Полностью выполнена комплексная многоцелевая программы изучения кометы Галлея с помощью советских автоматических станций “Вега-1” и “Вега-2»”, разработанная учеными и специалистами стран — участниц международного проекта “Венера — комета Галлея”. 9 марта 1986 года в 10 часов 20 минут московского времени станция “Вега-2” прошла на минимальном расчетном расстоянии 8,2 тысячи километров от ядра кометы Галлея. При этом проводились телевизионные съемки и изучение физико-химических характеристик ядра, а также исследование внутренних областей газопылевой оболочки кометы. Получен большой объем дополнительной информации о динамических свойствах, структуре и составе этого небесного тела.
Другой голос, знакомый, как будто перевел это негромко, но раздраженно:
Телевизионная система станции “Вега-2” провела первые исследования кометы 7 марта, когда их разделяло 14 млн километров. 9 марта состоялся основной сеанс научного исследования...
– Не отвлекаться.
Похоже, мы напрасно огорчались, что тридцатое явление Земле кометы Галлея природа обставила без былой пышности. Видимая на небосклоне бледным светилом, она стала яркой звездой телеэкрана...
– Да-да. Регенерация иссеченного участка лицевой ткани активируется, снимать крупно, биохимия идет, да, текущий анализ пишется в общий отчет. Состояние образца превосходное, реакция на хирургическое вмешательство и забор тканей без обезболивания практически не отличается от забора под анестезией, давление сто на пятьдесят, температура тридцать пять, кроме пораженных участков, там – да, видите, сорок один градус, это, очевидно, оптимальная температура режима репаративности.
Вестник Академии наук СССР, февраль 1987 года
Бюллетень «Космонавтика, астрономия», № 9 за 1987 год
Женя хотела заорать «Превосходное?», еще громче заорать «Образца?», и совсем оглушительно заорать без слов и смысла, просто чтобы ушли ужас, боль, обида, чтобы проснуться, задыхаясь, на своем икеевском диване с непроизносимым названием под заляпанным абстрактными узорами пододеяльником с другим непроизносимым названием, который по летнему времени обходится без начинения одеялом, подышать немного, выйти на кухню глотнуть воды из фильтрующего кувшина и на третьем глотке выдохнуть из себя остатки кошмара, в котором ее мучают, режут на куски и обзывают образцом.
«В 1985–1986 гг. были осуществлены первые в истории человечества полеты автоматических станций к кометам, причем к комете Галлея стартовали три экспедиции: советские космические аппараты “Вега-1” и “Вега-2”, западноевропейский аппарат “Джотто” и японский аппарат “Сусей” (в Японии по программе изучения кометы Галлея был также запущен аппарат “Сакигаке”)...
– Далее будет изучена способность образца к регенерации соединительных тканей на примере длинной подошвенной связки, остановка записи, – сказал фашист.
ЖурналAstronomy and Astrophysics, февраль1992 года
Женя заплакала без слез и всхлипов, тщетно пытаясь спрятать совсем заледеневшие ноги.
«Спорадическая активность кометы Галлея наблюдалась между 5 и 8 а. е. пост-перигелия, затем улеглась, что сопровождалось заметным сжатием комы. Совершенно неожиданно большая кома была снова обнаружена 12 февраля 1991 года (14,3 а. е), что указывало на мощное извержение, пережитое кометой…
– Может, усыпить? – предложил фашист нерешительно. – Понимает же, жалко даже.
Альманах Access Science, декабрь 1992 года
– Вас сменить? – спросили тем же раздраженным голосом справа.
Решение Совета главных конструкторов, май 1993 года
– Никак нет, – сказал фашист. – Я пока взятые образцы помучаю.
Газета «Коммерсантъ — Средняя Волга», 20 мая 2021 года
Он отошел в сторону и загремел там твердыми донышками по металлической столешнице. Что-то зашипело, до Жени донесся запах сперва скисшего кваса, и тут же – жареного мяса. Нос повело в сторону, к уху, а ухо – к носу, и веко оттянулось, холодя низ глазного яблока, будто кто-то заворачивал в жгутик уже несуществующую щеку.
«На территории бывшего космодрома Ногайский Юрт в Астраханской области к 2026 году будет построен логистический центр “Южинский”, ориентированный в первую очередь на обслуживание китайских компаний, выполняющих поставки в европейскую часть России. Площадь складской недвижимости составит до 350 тыс. кв м. Инвестиции в проект оцениваются в 15 млрд руб. Владелец группы компаний “Созвездие “Салют” Всеволод Борзых заявил “Ъ — Средняя Волга”, что судебные решения, подтвердившие права ГК на застройку территории, вступили в силу, а уголовные дела, возбуждавшиеся в связи с выдачей разрешений на строительство, “давно закрыты”. Официальные представители мэрии Южинска, УВД и СУ СКР по городу от комментариев отказались.
– Поаккуратнее, не стейк жаришь, – сказал раздраженный, и Женя утонула в сером забытье.
Космодром минобороны Ногайский Юрт, с 1961 года осуществивший 101 космический пуск ракет со 106 космическими аппаратами, не использовался с 2008 года. В декабре 2020 года после утилизации сооружений ракетно-космического комплекса “Восход” и рекультивации территории площадка бывшего космодрома была выставлена на торги».
Щекастая девочка, терпеливо и, кажется, очень долго ожидавшая ее там, поднялась с корточек, поправила желтое платье и взяла Женю за руку.
Дождись их
Пыхов посмотрел на Овчаренко, увлеченно изучающего мониторы, на которые выводились записи камер из магазина и из операционной, – похоже, сравнивал время заживления в зависимости от подкормки и серьезности раны. Посмотрел на Чепета, который колдовал над срезанными тканями, поливая их чем-то, прижигая и тыкая, будто малолетний садист, дорвавшийся до коробки с кутятами. Поморщился и от этого, и от того, что готовился увидеть, и посмотрел на образец. Заранее он, получается, морщился зря. Щека образца еще не восстановилась, но мышечная основа уже наросла: прозрачные розовые жгуты почти перекрыли мерзкую дыру между белыми зубами и серой скулой.
— Все, — сказал диспетчер, сутуло застыв перед тусклым экраном, на котором последние минуты ничего не происходило. — Нет сигнала.
Он, помедлив, покосился на Главного. Тот смотрел на крупные экраны, вделанные в стену.
– Есть! – воскликнул Чепет, разворачиваясь ко всем со стеклянным лотком, в котором трепетал бледный червяк. – Запись. При погружении фрагмента щечной мышцы образца в глюкозу с добавлением молочной кислоты и ангипоэтина группы пять происходит рост объема и массы примерно на процент в десять секунд при сохранении внешнего вида и сущностных характеристик ткани. Гораздо медленнее, чем на живом, э-э-э… на самом образце, но процесс наверняка можно ускорить подбором питания и стимуляторов. Остановка записи. Предлагаю подсадку наращенной ткани к образцу с целью…
— Уверен? — жестко спросил генерал.
– Потом, – сказал Овчаренко и поджал губы, будто запоздало попробовав остановить лишнее слово.
— Так точно, — тихо ответил диспетчер. — Проверил по всем диапазонам. Основной сигнал потерян в двадцать два двадцать девять московского времени, как и предполагалось. Телеметрия шла еще четыре минуты, с восполняемыми перерывами. С двадцати двух тридцати пяти активность не фиксируется.
Ух ты, подумал Пыхов. Чепет, похоже, тоже оценил внезапное расширение вокабуляра главного контролера, торжественно кивнул и вернулся к живодерским забавам.
— То есть пять минут у них сердца не бьются, так? — уточнил генерал, окидывая Главного и Обухова лютым взглядом. — А итог какой? Задание выполнено?
— Ждем, — сказал Обухов, незаметно, как он надеялся, потирая ребра слева.
Елки-палки, мы правда на пороге либо Нобелевки, либо, не знаю, мирового господства, подумал Пыхов, – в зависимости от того, будем ли трубить об этом или использовать втихую и только для себя. Но каким бы узким или широким этот круг «нас» ни оказался, он, считай, решил для себя проблему если не бессмертия, то почти бесконечной жизни, а значит, ее решил я, Андрей Пыхов, который в любую конфигурацию такого круга вписан по умолчанию. И который в скором времени сможет не бояться ни стоматологов, ни ранений, ни инфаркта, ни того, что глазик вывалится или ножка оторвется: вырастим себе новую ножку, глазик или сердечко и опять побежим по дорожке. И так пятьдесят, сто, триста лет. Может, и вправду, как мечтал в детстве, пройдусь по Марианской и марсианской впадинам, слетаю на Альдебаран и повоюю с космическими пиратами. Вот он, билет к исполнению дурацких детских мечтаний, лежит, ножкой приглашающе дергает. Надо только воспользоваться этим билетом аккуратно и вдумчиво.
— Ждем, — повторил генерал. — Два космодрома на ушах стоят, корабли на низком старте, четыре экипажа, а эти ждать предлагают. Добились своего, забросили детишек, а те…
Образец дернул ногой чуть заметнее, на пределе возможности, определенном блокировкой двигательной функции и размахом мышечной судороги, и, перекосив лицо так, что розовые жгутики натянулись, бледнея, а нос опять чуть съехал вбок, несколько раз выдохнул с еле слышным мычанием.
– Так, – сказал Овчаренко, отвлекаясь от экранов. – Звук ей сделай.
Он осекся под пристальным взглядом Главного, подвигал челюстью и тихо продолжил:
Образец явно желал поговорить. Устало отвесив нижнюю губу, он подождал, пока Пыхов, прошагав к операционному столу, скажет ему на ухо, стараясь не кривиться от вида и запаха, код разблокировки речевого аппарата, а Чепет приладит крохотную парную гарнитуру к горлу и виску. Образец не дрогнул от очевидно ощутимого прикосновения к оголенной мышце, когда Чепет поправил съехавшую под челюсть кожу. Он пробормотал шуршащим голосом, не похожим ни на женский, ни на мужской, каким голос образца был два месяца назад, не обращая внимания на свист в щеке и пузырьки, надувавшиеся между жгутиками на месте дыры под правым глазом:
— Вы вправду думали, что за неполных два месяца можно вырастить и подготовить настоящих космонавтов? Космонавта годами учат. Десятилетиями! А вы просто отправили детишек на верную смерть. На убой. Детишек.
Обухов ответил:
– Мы могли видеть. Горящие крейсера. У плеча Ориона. А стали безмозглыми пылесосами. И мясным парником. Для ваших запчастей. Вы так решили. За нас.
— У нас нет нескольких лет. У нас даже года нет. И не будет. Не из-за кометы, а в принципе. Воздействие монопольного двигателя способен переносить только организм перед гормональной бурей или в самом ее начале. У человека это очень узкий промежуток, год-два. И у каждого отдельно взятого подростка такой период может закончиться вмиг — в любой момент. Так что чем раньше мы засылаем отобранного члена экипажа, тем больше шансов, что он вернется живым и здоровым.
– Чего это он? – спросил почти испуганно Чепет.
Он замолчал, глядя на Главного. Тот, покачиваясь, долгим и очень нечеловеческим жестом нес к шарфу бутылочку. Донес, оттянул шарф — Обухов удержался и не отвернулся, но не прикрыть глаза не смог, — пшикнул в горло из бутылочки и просипел:
Пыхов, возвращаясь к тревожно маявшемуся охраннику у двери, пожал плечами. Юсупов пояснил из-за своих компьютеров:
— А не как я. Поэтому надо было торопиться. А комета помогла.
– Цитирует. Никитин же у нас гик тот еще, вот его фантастикой и тестировал. Миллионы фильмов и книжек прогонял. Забей.
Генерал, который не отвернулся и глаз не закрывал, приказал начальнику смены:
– Сами такими и станете, – добавил образец.
— Мне через десять минут краткий рапорт, доведу до руководства. Корабли спасения так и ждут, а чего теперь…
– Так, – сказал Овчаренко.
Генерал махнул рукой и повернулся к диспетчеру, который завозился, испугавшись, что не успеет стащить огромные наушники.
Чепет закрыл и звучно сгреб в строго организованную кучу судки, пробирные кюветы и контейнеры, взял резак и подошел к столу.
– Продолжаем? – спросил он. – Запись. Девятнадцать тридцать девять. Этап три, иссечение…
— В четыре заканчиваешь? Подробный рапорт мне сразу. И от вас с утра попрошу.
– Гарнитуру-то сними, орать же будет, – брезгливо сказал Пыхов.
– Никитина приведите, – сказал вдруг образец негромко и очень властно.
Чепет, вздрогнув так, что чуть не зацепил резаком не предназначенную для этого часть образца, поспешно отвел руку в сторону и нерешительно оглянулся на Пыхова. Тот показал, что надо не телиться, а снимать гарнитуру, как и посоветовали. Овчаренко с креслом к операционному столу не разворачивался, но, похоже, следил за отражением происходящего в отполированной кромке закрытого стеллажа с резервными инструментами – совсем резервными.
Он повернулся к Обухову, подчеркнуто игнорируя Главного, и добавил:
– Там не молочная кислота, а аминокислоты второй группы, подогрев строго до сорока одного в три-глицеридной среде, и очень желательна кальциевая оболочка, – прошуршал образец, заставив всех застыть.
— От вас, впрочем, и без меня попросят. Спросят. По заслугам.
– Какая кальциевая, что за бред?.. – начал Чепет, но Овчаренко сказал: «Так» – и показал глазами на лабораторный стол. Чепет метнулся к столу, отложил резак и принялся колдовать, бормоча под нос химическую абракадабру и время от времени срываясь к разным шкафам, чтобы с грохотом и звоном извлечь флакон или коробку, распаковать и опростать в очередной лоток.
Он вышел, хлопнув дверью так, что даже часовой, наверное, вздрогнул. Оба штабиста вышли следом. В контрольном зале ЦУПа Ног-Юрта остались только дежурная смена и разработчики.
– А если добавить кадгерин и фолиевую кислоту… – сказал образец и замолчал как-то растерянно.
Диспетчер, поежившись, снова надел наушники и уставился в мутный экран, плавно вращая рукоятку настройки. Главный неловко извлек из кармана другой бутылек и вытряс из него в рот сразу несколько таблеток.
– Мать моя женщина! – протянул Чепет, на шаг отступая от пробирного стола, обернулся со счастливой улыбкой и спохватился: – Фолиевую? Зачем?
Обухов, выждав, пока Главный мучительно досглатывает — гортань и пищевод сокращались все стремительнее, он знал, — спросил:
Образец молчал. Пыхов, взглянув на Овчаренко, сказал:
— Алексей Афанасьевич, вы как картину видите? Первый выход как на учениях, со вторым тоже все более-менее понятно, а третий — что это такое было? Пульс у всех сперва под двести и сразу шестьдесят и сорок — это…
– Попробуй. И кадгерин.
– Да слышал… – раздраженно буркнул Чепет, снова метнувшись к шкафам.
— Есть сигнал, — громко прошептал диспетчер, вцепившись в наушники.
– Вот для этого нужен Никитин, – помолчав, сказал образец сквозь громыхание и треск. – В памяти непорядок. Идет, идет, и раз, темно.
– Битые кластеры, – подсказал Юсупов, не отрываясь от экранов.
Главный уронил бутылек, который звонко зацокал по полу, не раскалываясь. Было не до него: все в зале, даже, наверное, часовой, уставились в крайний верхний экран на стене, по которому ровно текла только что всплеснувшаяся линия аудиограммы.
Образец, помолчав, продолжил:
— Это Исичко? — уточнил Обухов, хотя и так знал.
– Никитин все перезаписывал слоями одно поверх другого. Если с ним проговорить, что вокруг темных пятен, прояснится.
Молчать было невыносимо.
– Светлая память, – проговорил Юсупов отчетливо. – Каждому из нас. И чтобы никто не ушел.
Пять голов одновременно кивнули, техник-лейтенант рванул было к стене, видимо, чтобы подкрутить что-нибудь для усиления четкости, и застыл.
– Так, – сказал Овчаренко, но Чепет его перебил наглым, невиданным и неподсудным образом.
Всплеснулась аудиограмма на нижнем экране.
– Смотрите! – шепотом заорал он, вытянув в дрожащих руках здоровенную колбу. По стенкам колбы деловито ползала полупрозрачная то ли амеба, то ли гидра с огромным набором нитяных усиков и ножек.
Колесики кресел прошуршали по полу на три тона, но совершенно синхронно: Пыхов, Овчаренко и Юсупов вскочили и рванули к Чепету разглядывать диво, не виданное никем и никогда в истории, – возможно, не только человеческой. Но в руки колбу никто не взял – Пыхов даже затолкал кулаки в карманы, подальше от искушения.
— Инночка, — сказал Обухов, поискал, не глядя, рукой стул, не нашел и привалился то ли к стеллажу, то ли к стенке, он и сам не понял.
Амеба была настоящей, мерзкой и очень убедительной. Непонятно, правда, в чем именно она убеждала. Будем надеяться, не в беде, вопреки корневому намеку.
– Там и дальше можно, – уже не прошелестел, а проговорил отчетливо женским голосом образец. – Переход классов тканей, направленные быстрые мутации, эволюция видов.
А как же Сафаров, подумал он, неужели его все-таки накрыло, и если да, то как ребята вырулят без него, типун мне…
– Ты бог, что ли? – спросил Пыхов обалдело.
Линия на среднем экране дернулась и легла на прежний курс под глухой удар в динамике, на который кто-то догадался наконец вывести звук.
Образец повел глазами вдоль нижних век, разглядывая, как уж мог, малозаметную под простынкой грудь и иные оставшиеся в поле зрения фрагменты тела, и уточнил:
Лейтенант-техник, уставившись на экран, хрипло заорал. Обухов сперва решил, что парню дурно, и лишь когда остальные подхватили, догадался, что это «ура».
– А вы только богов распинаете?
Ура-то ура, подумал он, но это один удар. Сердце одним ударом не оживишь, да и не бывает у сердца одного удара — оно или не бьется вообще, или бьется постоянно. Очень не хватает нормальной телеметрии, данных о дыхании, давлении, уровне кислорода и азота в крови, отчета о работе двигателя и состоянии состава. Но где ж их взять. И как делать выводы по одному удару — пусть и от каждого из троих, слава господу и космосу за то, что все трое хоть такой вот, единичный признак жизни подали. Это позволяет надеяться, что корабль если не цел, то хотя бы целостен.
Юсупов, возвращавшийся на место, что-то пробормотал, не поднимая глаз на образец, кажется, «мы-то как раз не распинаем». Образец закрыл глаза и как будто отключился, но глазные яблоки так и катались под веками по нижней дуге глазницы, как по блюдечку с голубой каемочкой. Гоня от себя это сравнение, Пыхов почти серьезно – почему-то он очень разозлился – поинтересовался:
Начальник смены схватился за трубку телефона и нерешительно оглянулся на Главного и Обухова. Главный не отреагировал, Обухов показал, что дело, конечно, военное, но лично он, гражданский, не спешил бы. Начальник смены, помявшись, положил трубку и снова уставился на экраны, сморщившись от напряжения.
– Может, проще его еще немножко порезать? Вон сколько всего без Никитина вспомнил. Если решительней взяться…
И вся смена затихла, сообразив, что один удар ничего не доказывает и не гарантирует.
Ну же, подумал Обухов. Ну же. Я все сделаю, я душу отдам, я свечку с кадилом любым богам и чертям поставлю, интриговать и воровать начну, взятки рассовывать, с работы уйду, чтобы на стройке по ночам впахивать, лишь бы ребята вернулись. Зачем нам мир на слезинке ребенка? Хотя вряд ли они заплакать успели: и времени не хватило бы, и они не такие. Типун тебе на весь мозг, паразит, подумал Обухов и взмолился совсем отчаянно: ну же, давай, оживай!
– Успеем, – отрезал Овчаренко, побив все рекорды расширения активного словаря за пределами совещательной комнаты.
И снова всплеск на верхнем экране.
– Ну ок, тогда пусть Ильдарик сам его к системе подключит и протестит…
— Разрыв какой? — быстро спросил Обухов под почти неслышные возгласы и клацанье сорванной с рычагов трубки начальника смены — удивительно дисциплинированный народ все-таки военные.
– К общей системе, через открытый терминал? – уточнил Юсупов неожиданно резко.
— Две пятьдесят три, — сказал диспетчер с явным недоумением. — Он в коме, что ли? В смысле, не кометной, а…
Да сегодня весь день неожиданный и удивительный, напомнил себе Пыхов, велел себе же крепиться, а остальным напомнил:
– Живы будем, не помрем.
— Он далеко, — ответил Главный под всплеск на экране Загуменовой.
Третий удар сердца каждого из членов экипажа донесся до Центра через девять минут.
– Наоборот, – сказал Юсупов. – Живы будем – помрем. Только мертвый не умрет. Он вот – точно.
Генерал опоздал на сигнал от Исичко, но увидел и услышал фрагмент сердцебиения Загуменовой и Сафарова. Тон был заметно ниже привычного уровня.
– Вот и посмотрим, – сказал Пыхов, в основном чтобы сцедить утомленную тоску.
Генерал с ничего не выражающим лицом покивал пояснениям сперва начальника смены и неизбежного медика Павла Николаевича, потом — Обухова, который думал ограничиться ремарками про Доплер-эффект и релятивистские парадоксы, но в итоге, то и дело замолкая, чтобы справиться с очередным мысленным расчетом, прервать который не мог и не хотел, вынужден был объяснить, что увеличение пауз в прогрессии, близкой к геометрической, с одной стороны, подтверждает верность предварительных математических моделей пространства-времени на участках так называемой струны, с другой — позволяет с высокой долей вероятности допустить, что экипаж «Пионера» жив и вместе с кораблем находится внутри струны.
Юсупов это, похоже, понял, но сдерживаться не собирался. Раздухарился чего-то.
— И удаляется от Земли, — констатировал генерал.
– Мы правда готовы допустить сверхразум в наш мозг? Ко всем данным, базам и тайнам?
— Я не думаю, что мы с уверенностью можем применять линейные категории к струне, — сказал Обухов. — Да, сейчас, похоже, удаляется. Будет выброшен в стандартное пространство в момент выключения магнипольного двигателя.
Овчаренко уставился на образец. Образец равнодушно пялился в потолок.
— Где-нибудь у Проксимы Центавра.
Чепет блаженно ворковал, гоняя амебу из колбы в колбу.
Юсупов возмущенно пялился на Пыхова.
Или у Туманности Андромеды, как Ефремов завещал, — и это если струны вправду не выходят за пределы одной галактики, мрачно подумал Обухов, но вслух напомнил:
Пыхов спросил в пространство:
— Мы продолжаем исходить из того, что «Пионер» будет выброшен близко к точке входа.
– А если откажется приехать?
— Плюс-минус, — добавил Главный, не шевелясь.
– Никитин-то? – презрительно уточнил Юсупов. – К образцу? Да он раком из Китая за два часа…
— И велик ли плюс? — осведомился генерал.
Никитин примчался через полчаса. Не из Китая, наверное, но, судя по громкому дыханию и очень утомленному виду, совсем исключать близкий к этому вариант не стоило. Доведет себя старик, подумал Пыхов сочувственно, вытряхнул из головы отвлекающие мысли и кратенько изложил Никитину суть проблемы – лишь чуть подробней того, что раскрыл ему, когда вызывал.
— Вот и увидим, надеюсь, — сказал Обухов, пододвинул наконец к себе стул и грузно опустился на него. Ноги уже не держали.
Никитин засиял, показав вдруг морщины, обычно незаметные на его налитом лице, и почти побежал к образцу. Левое запястье он, сам того не замечая, прижимал к ребрам.
Генерал с явным усилием удержал при себе емкую характеристику собеседников и как мог коротко спросил:
— А сроки, плюс-минус?
Крякнет ведь прямо тут, подумал Пыхов, но было уже не до рефлексий по сопутствующим поводам. Образец, не открывая глаз, заговорил, едва Никитин остановился у операционного стола и нерешительно протянул было руку – то ли поправить выбившуюся из-под операционной шапки прядь, то ли просто погладить образец по голове. Как ребенка.
Обухов устало сказал:
Никитин всегда перебирал с эмоциональностью и антропоморфизмом. Поначалу это забавляло, но, когда Никитин выкопал в себе родительский режим и обрушил на образец нерастраченную, насколько знал Пыхов, отеческую нежность, стало стремновато. Впрочем, если уметь отфильтровывать умиленные охи-вздохи и лексику, достойную форума овуляшек, работе такая пылкость не мешала.
— Сроки зависят от пробега корабля по струне. Сейчас он удаляется от нас, явно ускоряясь. Ускорение упадет до нуля практически сразу после выключения монополей, потом струна выбросит корабль. Это тоже займет какое-то время. Часы, дни. Может, недели.
— У экипажа ни еды, ни воды толком, сухпай да НЗ на пару дней, и воздуха, если регенератор накроется, на сутки максимум, — тихо напомнил генерал.
Зато теперь неоправданно разогнанная эмпатия пригодилась. Образец бормотал невнятно, неравномерно и как-то совсем не по-человечески. Почему возникает такое ощущение, Пыхов понял не сразу. А потому, что образец держал одну и ту же интонацию в течение всего слова, предложения и речи, будто ныл сигналом настройки – точнее, двумя равномерно сменяющимися сигналами: он умудрялся говорить не только на выдохе, но и на вдохе. Дополнительно смысл ускользал и совсем терялся от того, что образцу, кажется, вправду категорически не хватало слов и понятий, сгинувших в битых кластерах, – и он эти слова и пояснения пропускал, переходя к следующим, но не обозначал переход ни тоном, ни паузой. Напоминало это, пожалуй, древнюю летопись, мало того что записанную в один бесконечный матричный подбор, без знаков препинания, пробелов между отдельными словами и предложениями, а также гласных букв, так еще и срисованную с побитого оригинала, в котором не хватало половины страниц, а оставшаяся половина выгорела или потекла, но переписчик этим не парился, а фигачил подряд, никак не помечая пропуски и разрывы на полслова или три страницы.
— Но с регенератором... — начал Павел Николаевич и тут же увял, поймав движение начальника.
Никитин, растекшийся на придвинутом к объекту стуле, умудрялся, переводя взгляд с густо исчерканных страниц любимого потрепанного блокнота на лицо образца и обратно, не только разбирать и выхватывать из этого слипшегося кома отдельные ириски или там пельмешки, но и улавливать общий смысл, а с помощью коротких подсказок и формировать новый, вполголоса ретранслируя его то ли для присутствующих, то ли для тех, кто будет расшифровывать запись:
— Для экипажа прошла пара секунд, это если ребята спокойны, а если взволнованы, до 120 ударов — то вообще секунда-полторы, — так же тихо напомнил Обухов в ответ. — Монополи автоматически выключаются через полторы минуты. Больше этого времени «Пионер» в струне и не будет. По их ощущениям. А по нашим…
– …На второй стадии быстрая заморозка, стальная подложка с низкочастотным облучением, подкормка белым, в смысле белым, глюкоза, нет, лейкоциты, а, лейцин, понятно, и водород – что водород, меньше, больше?..
— Ясно, — сказал генерал. — То есть пока держим спасательные экипажи в часовой готовности.
Главный кивнул, Обухов на всякий случай кивнул тоже.
Со стороны разобрать это было невозможно, оставалось надеяться на экспертов, которые поработают с записями, ну и на следующие съемы информации с образца, уже в нормальной обстановке. Но Чепет ждать не собирался, он воспринимал каждое понятое слово как руководство к действию и как вызов, брошенный персонально ему, – и бросался проверять, выполнять и демонстрировать.
— И по мере удаления сигнал будет слабеть и может потеряться, даже если корабль исправно его подает, — ни к кому специально не обращаясь, проговорил генерал.
Пыхов хотел было остановить его, но, взглянув на Овчаренко, передумал. Овчаренко взирал. Холодными и жадными очами. Филфак-филфак, свали, попросил Пыхов жалобно. Я тебя не окончил, ты мне не нужен. Мне силы нужны, чтобы до вечера этого безумного дня дотянуть и всех его дебилов перенести – хотя бы из настоящего в прошлое. Этого, например.
Обухов не стал отвлекаться от экрана.
Пыхов вроде даже не покосился в сторону охранника, украдкой гонявшего шарики в телефоне, убранном под столешницу, но тот то ли уловил всплеск внимания к своей персоне в соседней голове, то ли счел момент подходящим для идиотских вопросов и, зависнув пальцем над экраном, вполголоса спросил:
Генерал сунул руки в карманы, покачался с носка на пятку, отмахнулся от подоспевшего со стулом майора, затих и стал ждать вместе со всеми. Он ушел, лишь выслушав следующую тройку ударов. Она прозвучала через сорок девять минут после предыдущей.
Главный убедился, что дверь за генералом и свитой закрылась, и просипел:
— Даже не недели.
– А она его там не зазомбирует? Вдруг умеет. Я кино смотрел, там вот так пошепчут в ухо – и солидный перец кидаться начинает.
Обухов кивнул, спохватился, что Главный не видит, и сказал:
Пыхов взглянул на Никитина, который, судя по лихорадочному листанию блокнота, не сумел с ходу перепрыгнуть через очередную дыру повествования и держал паузу, с каждым мигом напрягавшую все сильнее, потому что образец-то ныл, и ныл, и ныл. И разом перестал – видимо, осознал потерю контакта.
– Может, все-таки через терминал, нет? – не выдержал Пыхов. – Побыстрее будет.
— По всему. Так и писать?
– Да блин! – взвился Юсупов, но тут же замолчал.
Образец, не открывая глаз и вообще не шевелясь, сказал красивым грудным голосом, который раньше вроде бы никто не слышал, кроме разве что Никитина, собственно, и выбиравшего внешние признаки для основных изделий:
— Слава, да мне решительно все равно, где и что ты напишешь. Ты, главное, дождись их.
– Самая большая роскошь на земле.
– Где? – спросил охранник, вздрогнув.
— Вместе дождемся.
– Так, – сказал Овчаренко, вставая.
Главный кивнул и повторил:
— Ты — дождись.
Он не смотрел ни на отчаянно протестующего всем лицом и телом Юсупова, ни на Пыхова, остро недовольного своим выступлением. На образец он смотрел и на Никитина, размышляя.
– Без ключа категорически исключено, – заверил Никитин. – А ключ… Ну, я не советую.
Полный финиш
Ну хоть так, подумал Пыхов и сел поудобнее. Овчаренко посмотрел на него. Пыхов выпятил губу и пожал плечами.
– Так, – сказал Овчаренко и сел.
Дети подземелья
– Женечка, тебе удобно? – рассеянно спросил Никитин, быстро листая блокнот.
– Ну вы ж меня так сделали, чтобы всяко удобно было, – ответил образец совсем томным голосом.
Спиновый лед не похож на обычный. В магнитном поле он тверже гранита — при этом ему можно задавать любые характеристики плотности, иначе меня раздавило бы в кляксу на первой же тренировке, — а если поле выключить, тут же рассыпается пересушенным песком и возвращает себе свойство исходного материала — воды, газа или нашего состава.