Инна предлагала связаться с руководителями космической программы, отдать дипломат им и на этом успокоиться — а за это получить благодарность и всякие почести. И родственников наших найдут, и нас в интернат пристроят, хоть колмогоровский, как я хотел, хоть какой-нибудь при Центре подготовки космонавтов. Собирались же там отряд из подростков сколотить. Подумаешь, программа «Пионера» закрыта — заново откроют. Мы же вернулись.

— Путь решают, в общем, — сказала Инна. — Они же взрослые.

Я хмыкнул.

— Тоже мне достоинство.

— Они лучше знают.

— Да? — спросил я. — Что именно? Математику, физику, архитектуру, как с людьми общаться? Как будущее убивать, они знают. ЦУП разрушили, страну разрушили, заводы разрушили. Это я и сам умею. Ну, если захочу.

На самом деле я малость преувеличивал. Предложение Инны мне не слишком нравилось, но представлялось приемлемым, даже утешительным — вот только не очень сочетающимся с тем, что мы успели увидеть. Как-то фигово вязались космические полеты и интернаты с торговым центром и китайским стратегическим партнером. Поэтому я предлагал считать план Инны вторым этапом, а на первом изучить обстановку и понять все как следует.

А Олег предлагал взорвать и дипломат, и корабль. Как предусмотрено инструкцией по действиям после посадки на вражеской или чужой территории.

— А это вражеская? — уточнила Инна.

— Чужая, — сказал Олег.

Я хмыкнул. Олег спросил:

— Не чужая, да? Наша, да?

— Ну не вражеская точно.

— Да они предатели все.

Инна сказала:

— Все не могут быть предателями.

Олег ухмыльнулся и поелозил языком по щеке. Дебил.

— Мне тоже пока не особо нравится, — сказал я. — А что делать? Мир — он ведь для всех, а не только для меня или для тебя. Не бывает так, что мир для одного или двоих. Или что нравится всем. Мира, который можно изменить под себя, тоже не бывает.

— Ну вот он, — напомнил Олег, разводя руками. — Если бы не мы, этот мир был бы са-авсем другим. Мы его изменили.

— Не под себя.

— Не подумали просто. А теперь подумаем. И уже под себя изменим.

Сходим мы под себя, чуть не сказал я, но, покосившись на Инну, сказал другое:

— Так ты под себя и изменил. Ты ж мафон хотел, так? Вот тебе мафон, в каждом телефоне, в каждом компьютере, на каждом углу. И кассет не надо, и никакого «сорок пять минут сторона». Все пластинки мира в один телефон влезут. И кино, и книги, Денис сказал. Самому читать не надо, за тебя артист надиктовал уже. Все как ты заказывал, только удобней.

— Я не это заказывал, — спокойно сказал Олег.

— Ути какие мы привередливые. Ну лан, меняй, чтобы точно под тебя было. Ты хоть знаешь как?

— Никто не знает. А мир все равно меняется.

— Вот именно, — сказал я.

Олег опять усмехнулся и спросил:

— Про силы прогресса знаешь и чем они от регресса отличаются?

— Нет, — жарко ответил я. — Расскажи!

— Да ну вас, — сказала Инна. — Третий час уже. Давайте спать. Утро вечера мудренее.

Я с облегчением добрел до матраса и шмякнулся, готовясь отбиваться ногами, когда придет Олег и начнет орать, что ему мало места. Но он что-то никак не шел, а снова мягко щелкал кнопками компьютера — теперь уже из кухни. Ушел туда, чтоб Инне ложиться не мешать.

В чем, интересно, она ляжет, подумал я, но сил повернуть голову не было. Вот и хорошо, останусь пристойным пацаном. На корабле не подсекал — и теперь не буду.

Я, видимо, уснул под их болботание, потому что вздрогнул оттого, что Инна второй, кажется, раз окликнула:

— Линар! Помнишь, говорю, «Понедельник начинается в субботу»? Там примерно такая ведь за стеной реальность была, ну, из заграничной фантастики?

— Не читал, — пробормотал я. — Стругацкие ваши опять? Говорил же сто раз, не читал, не было у нас. «Незнайку на Луне» читал — вот на него очень похоже.

Инна засмеялась, Олег вроде тоже буркнул одобрительно, и я опять провалился — но не сразу и не совсем — на самое мягкое, вязкое дно сна. Какое-то время я еще слышал куски разговора, то четкие и ясные, то совсем утекающие, как бурые нити состава, увлекаемые в сток струйками душа.

— Слушай, я все понял. Вдруг мы не возвращались? Вдруг мы все еще летим?

— Опять «Большое космическое путешествие»?

— Только наоборот. Ну или… Никто ж не знает, как это — внутри струны. Вдруг — вот так. А следующие полетят — увидят, что вернулись не в капитализм, а в это самое… Феодализм.

— А здесь что?

— Да ладно.

— А что делать-то?

— Ну что. Лететь до конца. А потом вернуться.

— Ну… Полетели тогда, фигли.

— Так куда мы с подводной лодки, ага.

— А расскажешь?

— Кому?

— Ну, нашим. Что тут видели?

— Линар расскажет.

— Посмотрим еще, кто первый расскажет, — пробормотал я. — Прибежишь, виляя хвостиком, ах, Алексей Афанасьевич, мы такое видели.

— Ну… Да, — согласилась вдруг Инна. — Это же важно. Для науки и вообще.

— Если это по правде.

— Ну да.

— Хоть бы это было не по правде, — то ли сказал, то ли подумал я и уснул.

Это было не по правде. Но по-настоящему.

И кончилось через несколько часов.

Торжественная встреча

Водная преграда

Парковка была забита, а за шлагбаумом все удобные места закрывала очередь, растопырившаяся бутылями и флягами.

— Блин, у них тут круглосуточно, что ли? — спросил Андрей, притормаживая.

— В Кировском воду отрубали, а потом ржавая пошла — и до сих пор, теща жалуется.

— И они вот так руками по пять литров в Кировский таскают?

— Капля святого должна быть в каждом, — назидательно сказал Иван. — Слушай, а ты реально ее пьешь, регулярно прям?

— А что? Целебная, вкусная.

— Ага, целебная. Ты не в курсе, да, что тут ядерные испытания проводились?

— Началось. Разоблачим разоблачителей. Взрывы-то где были и когда? Шестьдесят лет назад в ста километрах. Я, считай, с рождения это вдыхал, ел, пил — но бояться только монастырской воды должен? Там, кстати, подтвержденный эффект, я читал, против несварений и онкологии.

— И дурного глаза.

— От похмелья точно помогает.

— Да? Что ж ты сразу-то. Вставай у шлагбаума.

— Не выедет никто.

Иван раздраженно посоветовал:

— Ну мигалку включи.

Андрей, качнув машину на бордюре, въехал на тротуар, едва не задев отшатнувшегося парня с небольшим букетом роз, чуть сдал назад, чтобы не торчать кормой поперек дороги, и вышел забирать бутыли из багажника.

Иван тоже вышел, потянулся, отмахнулся от охранника, топтавшегося у будки за шлагбаумом, и обратил внимание на парня с букетом, так и стоявшего у задней двери.

— Проходим-проходим, не создаем препятствий, — предложил Иван добродушно.

— Так это ты препятствия создаешь, — сказал парень. — Обалдели совсем, по людям ездите.

— Молодой человек, проходим, — с нажимом повторил Иван и показал краешек удостоверения, лежащего в нагрудном кармане.

— Ага, — сказал парень и извлек из кармана телефон. — Представьтесь на камеру, пожалуйста.

— Слышь, иди куда шел, а, — посоветовал Андрей, захлопывая багажник.

Парень, сунув букет подмышку, выставил телефон и явно начал снимать, поведя объективом с лица Андрея на два букета бутылей, на колеса машины и на монастырь за шлагбаумом.

— У вас тоже удостоверение? — спросил он. — Представьтесь, пожалуйста, и объясните, что это за работа заставила вас выехать на тротуар и чуть не сбить пешехода.

— Ты чего лицо снимаешь? — злобно спросил Андрей. — Присесть захотел?

— Молодой человек, подойдите, пожалуйста, — велел Иван. — И немедленно прекратите съемку на режимном объекте.

— Сперва представьтесь, — сказал парень, охотно шагнув к Ивану. — И что тут режимный объект, монастырь или бутыл…

От удара Ивана он всхрапнул и осел, мотнув руками. Телефон отлетел в траву у забора.

Иван глядел на парня, потирая костяшки. Парень слабо елозил руками и ногами по асфальту, размазывая лепестки и пытаясь поднять голову.

— Затылком не хряпнулся? — спросил Андрей озабоченно.

— Телефон подними, — велел Иван, открыл заднюю дверцу и подхватил парня под мышки — не мокрые, слава богу.

Андрей приподнял пустые бутыли.

— А воду?

— Помаемся маленько, — злобно сказал Иван, отпнул букет прочь и в три приема упихал парня на заднее сиденье.

Андрей грянул багажником и пошел за телефоном парня, попутно показав охраннику, чтобы спрятался обратно в будку. Иван выпрямился, потер поясницу и рявкнул на кого-то в очереди, глазевшей на происходящее:

— Убрал быстро! Не снимать! Оперативное мероприятие!

Он хлопнул задней дверью, сел, хлопнул передней и пялился перед собой, шлепая по колену кошельком, который успел вытащить из кармана парня, пока машина сползала с тротуара, огибала очередь, летела по улицам, вопя — Андрей все-таки врубил сирену, — и парковалась у здания УВД. Лишь тогда пассажир на заднем сиденье заворочался и вроде даже попытался возмутиться, насколько хватало речевого аппарата.

— Добавлю сейчас, — пообещал Иван, тяжело вздохнул, раскрыл кошелек, вытащил права и кисло прочитал: — Обухов Денис Сергеевич. Знакомое что-то. Выяснять теперь. Эх-ха, отдохнули, бляха. Ладно, пошли оформлять.

Ты только посмотри

Бабушка сказала: «Улым, тут же очень просто, слушай», развернула письмо, выглядевшее теперь почему-то как очень тонкий телефон с огромным экраном, который к тому же складывался в два, нет, в четыре раза и сиял странно знакомым багровым цветом, становясь объемным, холодным, спиновым и плотно обхватывая грудь, горло, скулы и давя на веки снизу вверх, «И смотри», — добавила бабушка, которая говорила, как всегда, на татарском, но я почему-то понимал и каждое слово, и каждую букву, и каждый перелив кристаллизации багрового слоя, и это понимание, почти уже абсолютное, наполняло меня почти таким же абсолютным, сладким и распирающим счастьем.

— Смотри, что они сделали, — шипел кто-то, посмеиваясь и толкая меня в плечо. — Смотри, ну!

Я не хотел ничего смотреть, не хотел выпускать из себя распирающую силу счастья, не хотел просыпаться.

Но Олег не смеялся. Он плакал и тормошил меня, подсовывая мне под нос раскладной компьютер, а слезы лились, но вытирал глаза Олег только для того, чтобы видеть, что там на экране, хотя я бы на его месте больше никогда не захотел смотреть на экран.

Он всхлипывал, бормотал и совал мне экран в подбородок, а я сперва промаргивался, чтобы увидеть, потом жмурился и отползал, чтобы не видеть, а надувной матрас качался и противно поскрипывал, и на экране между полуразрушенных многоэтажек ползали танки, а потом многоэтажки вспухали некрасивым мутным облаком и оседали грудой мусора, и от этой кучи отбегали маленькие фигурки, часто женские или детские, а Олег шептал: «Это моя улица. Вон там мой дом стоял. Его нет. Линар, его вообще нет. У меня мамка там жила, Линар. Где я теперь ее найду, если дома нет?»

Олег всю ночь просидел на кухне за компьютером. Читал в информационной сети сперва все подряд, потом по темам: самые разные статьи, материалы, научные пособия и справки, смотрел фильмы, в том числе документальные, изучал текстовые разговоры, которые забивали каждую щель этой сети. Сперва читал про компьютеры же и телефоны, потом про автомобили, конечно, затем про космонавтику и вообще науку и технологию. Потом про Обухова и Главного. Потом — про СССР и его исчезновение.

И так он дошел до родного города. До Чечено-Ингушетии. И до чеченской войны.

Олег читал и смотрел сколько мог. А теперь пересказывал и показывал мне. Как будто я мог.

Я не мог. Я не хотел слушать, тем более смотреть. Я вообще про войну не люблю, тем более у нас. В такое даже играть нельзя. А тут не играли, тут на самом деле въехали на танках в такой же советский город, в котором выросли танкисты, и стреляли по таким же домам, как и родные дома танкистов. И убивали. И танкистов убивали. И женщин. И детей. И взрывали дома. И брали заложников. И убивали их тоже. И все это у нас. В нашей стране. Наши соседи. Земляки. Одноклассники. Родственники.

Лучше бы я этого не знал. Не услышал бы — и не узнал. Но услышал, и теперь не мог не слушать дальше. Это было бы подло. И не только по отношению к Олегу.

Он рассказывал и про Таджикистан. И там была война. И оттуда бежали семьи. Русские, украинские, узбекские. Таджикские тоже, хотя в Россию и Европу их особо не пускали, поэтому им приходилось перебираться в Афганистан, хотя там все стало даже хуже, чем в наше время. Потом война кончилась, а разруха осталась. И теперь таджикские учителя, врачи и ученые работали в России дворниками и сантехниками.

— Может, она уехала давно, — сказал я, не уточняя кто. — У вас же родственники есть?

Олег все равно понял и сказал совсем горько:

— В Жданове.

— Ну вот, — сказал я и только тут сообразил, что не зря он так горько. — А что такого? Это же Россия?

— Донбасс, — ответил Олег. — Потом сам посмотришь. Блин, такое ощущение, что это специально против меня все устроили.

Я потихонечку полез в телефон — но не про Донбасс смотреть, а проверить, что там с Чистополем. Даже дышать перестал. А потом вздохнул с облегчением.

Вроде все в Чистополе было нормально. Ни танков, ни разрушенных домов, и улицы выглядели нарядней, чем в начале июня. Моего июня.

Я надеялся, что Олег не заметит, как я подглядываю, но он заметил — экран-то светится. Заметил, помолчал и сказал: «У вас там все нормально было, я уже смотрел».

И мне стало неловко от того, что у нас все было нормально, а у них нет. И ничего уже с этим не сделаешь.

— Надо что-то делать, — сказал Олег.

— Что? — спросил я.

— Надо как-нибудь проверить это все.

— Что? — повторил я, теряясь.

— Может, это брехня все, — горячо зашептал Олег, захлопнув компьютер. — Мало ли что написано. У нас тоже было много чего написано, ты всему верил?

Инна на диване перевернулась и недовольно бормотнула.

Олег сполз с матраса, уселся на пол, вытер лицо подолом футболки и сказал почти спокойно, лишь слегка подшмыгивая:

— Это ведь просто слова, их любой напишет. А телесъемку подделать легко, вон, в любом телефоне теперь целая киностудия, хочешь, снимай, хочешь, фальшивки делай. А на самом деле, может, ничего такого не было. И мамка там же живет.

— Позвонить можно, — сообразил я.

— Без толку, — сказал Олег, покачиваясь. — Там все телефоны сменились, и коды тоже, может. Да и вообще, я так понял, городских телефонов не осталось, у всех вот такие. Этот вон только для нас и сохранили, чтобы мы трубку взяли, а не скакали, как тот чукча.

— Точно.

— Ну вот, — сказал Олег. — Короче, Линар, я поехал.

Это он нам

И он уехал.

Я пытался удержать. Я говорил, что это глупо и бессмысленно, что надо сперва решить, как быть с итогами полета, надо доложиться о его выполнении, надо понять, как живем дальше. Говорил, что нельзя разделяться, лучше поехать вместе. Говорил, что надо хотя бы дождаться утра. Хотя бы посоветоваться с Денисом. Хотя бы разбудить Инну и спросить ее.

Без толку.

Ночной автобус из Южинска в Волжский отбывает через полчаса, ехать два с половиной часа, оттуда днем уходит автобус до Владикавказа — так теперь называется Орджоникидзе, прибывает утром, а оттуда уже до Грозного рукой подать. Если сейчас не выеду, застреваю на сутки, или придется через Волгоград или Астрахань поездом добираться, а это и дольше, и морока. Прямых поездов нет, у самолетов местных рейсов нет, из Волгограда до Грозного только через Москву долететь можно, это сутки и куча денег, все сломали, идиоты, так что я пошел, говорил Олег уже очень спокойно и деловито, так же спокойно и деловито отбирая вещи в дорогу. Он потрошил полиэтиленовые упаковки, пытаясь не шуршать. Глаза сухо поблескивали в льющемся в окно туманном свете.

— А чего не завтра-то? — спросил я.

— Сидеть здесь, пиццу жрать, кино смотреть? — спросил Олег. — Еще игрушки скачать можно, Денис говорил, вообще фирма, сильно круче, чем волк, который яйца ловит. Мы для этого же летали, чтобы жрать теперь и в телик тыриться.

— Ломаешь экипаж, — сказал я, с трудом прикручивая громкость. — Вместе бы поехали.

— Что вам там делать? Вы там не были, ничего не знаете. Тем более сейчас там… странно. Хотите — к себе езжайте, толку больше. Своими глазами все посмотрим, потом соберемся здесь и решим, что и как дальше.

Точно, подумал я. Инна в Нурек свой рванет, если там не совсем заграница еще, я в Чистополь. Надо же убедиться, что все это не вторая серия «Большого космического путешествия». Мы же так вокруг космодрома и крутимся. А вдруг все это декорация, чтобы нас изучать? Несколько зданий построили, несколько сломали, накидали фильмов и текстов в базу данных и голову нам морочат, водят по кругу в пределах этих зданий и этой базы. А если за круг вырваться, там нормальная жизнь, привычная, настоящая, с Советским Союзом, разрядкой международной напряженности, мирным космосом и строительством коммунизма.

— Командир пока я вообще-то, — напомнил я. — Приказа разбегаться не давал.

— Командир — это когда над тобой командир есть, — сказал Олег, рассматривая содержимое самого прочного пакета из-под компьютера, куда снова положил переносной компьютер с блоком питания и допихнул трусы-носки-футболки. — Где твой командир? Где вообще тот, кто тебя командиром поставил?

— Да какая разница? — спросил я, свирепея.

— Да вот такая, — сказал Олег, кивнув на окно, как будто разница сидела на подоконнике, болтая ножками, уставился на меня и предложил: — Ну давай, расстреляй меня тогда, что ли, за невыполнение приказа.

— Да пошел ты, — сказал я и лег.

Я, оказывается, успел вскочить и какое-то время торчал посреди комнаты, сжав кулаки, как памятник пионеру-герою. Ладно хоть раздеться не успел, в неудобных труселях картина вышла бы еще более пронзительной.

Инна так и дрыхла почти неразличимо у дальней стенки. Олег покосился на нее и поинтересовался:

— А если бы пистолет был, действительно расстрелял бы?

«Да пошел ты», — хотел повторить я, но просто закинул руки за голову и закрыл глаза. И сказал:

— Пожрать возьми и воды.

— Да я это, кока-колы куплю, — сказал Олег, кажется смущенно. — Ладно, я, короче, позвоню, что как. Через пару дней вернусь — ну или подъеду, куда скажете.

Я не ответил и не пошевелился.

Замок двери щелкнул, дверь открылась и закрылась. Замок щелкнул еще раз, пискнул и замолчал.

— Что такое? — спросила Инна.

— Спи-спи, нормально все, — сказал я.

Полежал немного, сел, встал и подошел к окну.

Олег вышел из-под деревьев и направился к припаркованной у обочине паре ярко раскрашенных машин — прокатных, которые Денис называл английским словом, но я его опять забыл. Олег повертелся вокруг первой машины, что-то высматривая, подошел к второй, поделал что-то с телефоном, то поднимая его к лицу, то как будто фотографируя ладошку, и вдруг машина мигнула габаритами, а Олег открыл водительскую дверь и сел внутрь. И машина медленно тронулась с места и поехала прочь по пустой, но неплохо освещенной улице, напоследок мигнув еще пару раз.

— Это он нам, — сказала Инна.

Она стояла рядом, кутаясь в простынь, и смотрела, как машина с Олегом исчезает за забором монастыря, вдоль которого не торчала наконец-то очередь.

Я пожал плечами, вернулся к матрасу и лег, укрывшись.

Я думал, что Инна спросит о чем-нибудь, а втайне надеялся, что она даже сядет рядом и, может, погладит по голове — ну или с чего там обычно начинается, не знаю.

Но она вернулась на диван и молча легла там.

Я тихонечко вздохнул и прислушался — не показалось ли мне, что Инна вздохнула тоже.

Показалось, наверное.

Я попытался подумать, чем заняться с утра, как лучше лететь в Чистополь, пустят ли Инну в Таджикистан, должен ли я отпускать ее одну туда, где не очень давно была гражданская война, и хватит ли денег на поездку вдвоем, и за этими мыслями уснул. Ненадолго, часа на три.

Дверь начали выбивать в половине седьмого.

Вскрытие покажет

Иван опустил руку и с досадой повернулся. Замок щелкнул, и дверь открылась — но не та, в которую он так настойчиво стучал, а противоположная, через лестничную площадку. В образовавшуюся щель продавился сегмент дамы в мохнатом банном халате, не иначе как давнем турецком трофее. Дама была пухлой и по жизни, и со сна, и от раздражения. Оттого, как ни странно, особенно пригожей.

— Сдурели с ранья громыхать? — сипло осведомилась она. — Ща ментов вызову.

— Да мы здесь уже, — сказал Иван, махнув издали нераскрытым удостоверением. — К себе идите досыпайте, тут мероприятие.

— Да не живет там никто, — сказала дама, оценив обстановку. — Чего ломиться-то зря.

— А этот? — уточнил Андрей, дернув Обухова за рукав, чтобы тот повернулся.

Обухов не вздрогнул, а, наоборот, улыбнулся даме. Это плохо, недосняли спеси с фигуранта, но не при свидетеле же.

Дама нахмурилась, собираясь что-то сказать, но передумала и скрылась, хлопнув дверью, молча.

— Не живут, понял? — сказал Андрей весело. — Что на это имеете заявить, гражданин Обухов?

— Статья пятьдесят один, — в сотый, наверное, раз повторил Обухов.

Ничего, кроме этого, он не говорил с полуночи — после того, как на третье его требование предоставить адвоката Иван как мог убедительно пояснил, что ни адвокатов, ни воды, ни сна и покоя подозреваемому не полагается, пока тот не ответит на все вопросы.

Обухов, вопреки ожиданиям, не стал ни скандалить, ни даже выяснять, в чем он подозревается, а откинулся на спинку стула и в первый раз сообщил, что отказывается от дачи показаний на основании пятьдесят первой статьи Конституции России.

Надо было ему все-таки еще разок врезать, пусть даже следы и остались бы. Тогда так невозмутимо не взирал бы на происходящее, будто его на экскурсию вывезли. Слишком невозмутимо, как на веществах — что и заставило Ивана упорствовать даже после того, как Кристина из лаборатории подтвердила, что анализы у задержанного чистые. Иван попросил до особого распоряжения официально это заключение не оформлять — вдруг потребуется документировать другую версию.

Чем дальше, тем больше Иван подозревал, что сделал ошибку.

Обухов, конечно, сам нарвался. Задираешь хвост на власть — получай последствия. Но авансы, которые Иван и Андрей выписали себе, бегло изучив документы Обухова и прозвонив его по базам, уже сейчас походили на чрезмерные.

Ну да, прописан здесь, а живет черт-те где, ну да, зарегистрирован как самозанятый, ну да, несколько лет жил в Германии, а до того работал в Ног-Юртовском ОКБ, ну да, штрафовался за участие в митингах и деньгами помогал кому не следует — то есть по всем признакам неблагонадежный подонок и иноагент. Но серьезный криминал или госизмену вылепить из этого непросто.

Поэтому они и пошли проверять квартиру. Но кто бы в ней ни сидел, трусовато поглядывая в окошко, вылепить из этого красивое обвинительное заключение он, судя по спокойствию Обухова, не поможет.

Впрочем, не будем забегать вперед. Страховочный вариант лежал у Ивана наготове, во внутреннем кармане куртки, подтверждение этого в виде правильного лабораторного заключения оформлялось по одному звонку Кристине. Ну и аккаунты этого клоуна еще не мониторили, там тоже что-нибудь крамольное не найдется, так появится до вечера, пока телефон лежит в коробке с вещдоками, а пальцы Обухова с отпечатками, необходимыми для разблокировки телефона, в распоряжении доблестных офицеров.

Иван еще раз долбанул ногой по двери и заорал:

— Последнее предупреждение! Не откроете в течение пяти секунд — вскроем сами! Пять!

Он опять вызвал Чертанова и спросил:

— Ну что там?

— Больше вроде не высовывались, как нас увидели. Но занавеску пару раз задели.

— Ну смотри, если полезут, лови, что ли. Или совочек приготовь, я не знаю.

Андрей спросил Обухова:

— Не жалко дверь-то? Может, скажешь код?

Обухов потер подбородок о плечо и поморщился.

Иван гаркнул:

— Один!

И скомандовал сержанту с болгаркой:

— Вскрывай.

Тот оказался слишком резвым, так что Иван не успел отступить и пропустил удары по всем органам чувств. Сноп искр ослепил, визг продернул до вздыбленной шерсти на лопатках, а неприятная химическая вонь добила.

Слишком долго возились, подумал Иван с омерзением, доставая пистолет: сперва пытались разобраться в замке, потом подбирали код и экспериментировали с отрубанием света, надеясь, что это разблокирует дверь. Если за нею и впрямь что-нибудь недозволенное, то оно, наверное, уже путешествует по канализации в растворенном или растолченном виде.

Ладно, погодим плакать.

Дверь странно екнула и отошла, едва не поломав полотно пилы. Прав, значит, был сержант, начавший с замка, а не с петель, мельком подумал Иван, отталкивая сержанта за спину.

Он громко распахнул дверь и ворвался в квартиру стволом вперед с воплем:

— Мордой в пол, стреляю!

Внесенный им вихрь всколыхнул густо висевший в квартире запах гари. Сожгли что-то, злобно понял Иван, жестом отправляя остальных к двери и на кухню, сам сунулся в комнату и замер.

Что-то с глазами, решил он сперва и даже моргнул с усилием, чтобы сообразить, что на диване неподвижно сидят и косятся на него дети, мелкие совсем, пацан и девчонка лет тринадцати, сложив руки на коленях и уставившись в далекое окно.

Иван повел по затянутой дымом комнате взглядом, зацепив надувной матрас со сбитыми простынями на полу и разбросанные вокруг вещи, детские, светлую футболку и небольшое платье, и почувствовал, что глаза со всею головою вместе валятся в кипящую ненависть. Он, забыв, как дышать, рванулся обратно, тут же наткнулся на Обухова, которого уже втолкнули в квартиру, с лету пнул его в живот, ухватил сгибом локтя за шею и поволок в комнату, невнятно рыча и одновременно боясь того, что сейчас сделает, и радуясь этому:

— Притон, сука, с детишками тут устроил, с матрасом, их тоже на видео снимал, тик-токер, бляха, я тебя сейчас сам на табуретку посажу, на все четыре…

Его схватили за плечи и за руки, выдергивая гаденыша из захвата, Иван отмахнулся сквозь клокочущую черноту, хрипя и пытаясь удержать, раздавить, убить, а Андрей кричал: «Иван, спокойней, все уже», — а кто-то еще бормотал: «Сюда, сюда положь, вроде дышит», — а девочка очень четко сказала с удивлением: «Вы что за фашисты вообще?»

Иван вдохнул и выдохнул, оттолкнул все еще мельтешащего рядом Андрея и сдавленно сказал:

— Все, хорош.

Сержант поднес табуреточку, но Иван, не обратив на нее внимания, привалился к стене, запоздало подумав, что, возможно, от него ждали исполнения данного только что обещания. Обухов полулежал у дальней стеночки с закрытыми глазами, но вроде дышал. Андрей и оба сержанта перешагивали через него, пронося что-то из прихожей в комнату и обратно.

Дети сидели уже не на диване, а на полу рядом с Обуховым. У пацана покраснела левая скула, девчонка чуть разлохматилась, но в остальном выглядела невредимой, и на том спасибо. Она зачем-то придерживала голову Обухова. Оба смотрели на Ивана. Волками.

Идиоты мелкие, я же для вас, с трудом подумал Иван, но додумать не смог.

— Глянь, — сказал Андрей, поднося Ивану под нос промокшие обугленные остатки плоской картонной коробки, вроде как из-под пиццы. Из холмика залитой водой золы торчал, все еще испуская зловонный дымок, багровый коленкоровый корешок. Несколько корешков.

Коробка выступила кремационной урной для пачки паспортов, которые успели спалить — но не до конца.

— Кто тут еще бывает? — спросил Андрей, повернувшись к мелким. — Чьи это паспорта?

Пацан с девчонкой переглянулись и уставились уже на Андрея. Тот ласково сказал:

— Детишки, времени немного. Не хотите как подельники загреметь — рассказывайте скорее, пока по-настоящему злые дяди не приехали, чем вы тут занимались, сколько вас и где этот вот вас нашел.

Он кивнул на Обухова.

Девочка покачала головой, а пацан вдруг улыбнулся.

— Улыбаться мне тут будешь, сопля? — вкрадчиво спросил Андрей и тут же гаркнул, кинувшись к пацану и остановив колено в десятке сантиметров от его лица — так, что лепестки золы спрыгнули с картонки и кружевным танцем устремились к полу: — Сказал быстро, кто такие и чьи документы!

Девчонка дернулась вперед, будто чтобы защитить пацана, а пацан вроде как заслонил ее плечом. И сказал очень четко и размеренно:

— Я гражданин Советского Союза Линар Фаридович Сафаров, семьдесят первого года рождения, несовершеннолетний, участник мирного научного эксперимента «Пионер», без звания, к вооруженным силам отношения не имею. Показания готов давать только в присутствии советского консула.

— Ага, — сказал Андрей, отступил, оглянулся на Ивана и повторил: — Ага. Сержант, давай сюда понятых и экспертов. Похоже, психотропную лавку накрыли.

Я умер, да?

Антон вышел из автобуса, стянул влажную уже маску на подбородок, сунул телефон в карман и тут же вытащил его снова, почувствовав вибрацию сообщения. Светка просила купить яйца, обезжиренный творог и сахар. Ватрушка, значит. Белковая диета кончилась, значит. Уже хорошо, подумал Антон, удержался от иронического комментария и пошел в «Пятерочку».

На лавке у подъезда сидел пацан лет четырнадцати. Завидев Антона, он стянул маску на шею. Прикольно, подумал Антон. Новый этикет вырабатывается. «Честь имею», по легенде, произошло от отбрасывания рыцарского забрала, чтобы встречному лицо показать. А лет через двадцать все привыкнут махать ладошкой от носа вниз.

Пацан странно знакомый, Вадимов с пятого этажа так вымахал, что ли, подумал Антон, равнодушно кивнув пацану, прошел мимо и замер, делая вид, что ищет в кармане магнитный ключ от подъезда, который давно зажимал в руке. Сердце бахнуло.

Пацан смотрел на него и ждал. Антон чувствовал это, даже не глядя.

Яйца кокну, спохватился он, перехватывая выползший было из пальцев пакет, нахмурился и повернулся к пацану.

— Здравствуй, Антон, — сказал пацан.

Антон долго смотрел на Олега, как же его фамилия, Ивичко, Пасечко, точно, Исичко, жалобно улыбнулся и спросил:

— Я умер, да?

— Не хотелось бы, — ответил Олег, как всегда, очень серьезно. — Тогда у нас тут вообще никого не останется.

Антон сделал два шага негнущимися ногами и плюхнулся рядом с Олегом. Он посидел, глядя перед собой и помаргивая, потом повернул голову и спросил:

— Потрогать можно?

— Вот не зря у вас все на извращенцах чокнулись, — сказал Олег. — Давай, только один раз и очень быстро.

Антон хмыкнул, неожиданно для себя отвел кулак, чтобы стукнуть Олега в плечо, и замер, сообразив, что это сработал рефлекс, дремавший лет тридцать, если не больше. Он осторожно ткнул костяшками в худое мальчишеское плечо, твердое и горячее даже через футболку, помедлил, разжал кулак и протянул ладонь.

— Здорово, что ли. Ты вот только вернулся?

Олег, кивнув, ответил на пожатие.

— Расскажешь? — жадно спросил Антон.

— Да чего там… — начал было Олег, посмотрел вокруг, ухмыльнулся и сказал: — А ты мне, лады?

И рассказал.

Антон выслушал, кивая и хмурясь в нужных местах и обмирая от жуткой сказочности ситуации. Трындеть у подъезда с другом детства, позавчера вернувшимся из соседней Галактики и из твоего детства, — к такому жизнь, наверное, никого не готовила. Как говорится, штош.

Антон пришел в себя сравнительно быстро, чем немножко даже погордился, и тоже рассказал — как уж мог коротко, перескакивая с темы на тему и отвлекаясь на встречные вопросы и комментарии Олега, который за три дня успел неплохо сориентироваться в новом мире. Антон вот, оказывается, довольно криво помнил мир, прах которого все никак не получилось стрясти с ног.

— Перестройку-то ты помнишь, — настаивал он, — это же как раз восемьдесят пятый, Горбачев пришел, и сразу началось.

— Ни фига не сразу, — возразил Олег. — Мы стартовали — нормально все было, СССР на страже мира и прогресса, решающий год пятилетки, преемственность, ускорение развития, все во имя человека. Все как всегда. После нас вот началось. Ну или из-за нас.

Антон засмеялся. Олег серьезно продолжил:

— Политбюро как Политбюро, генеральный как генеральный, только не такой старый и с пятном на всю лысину. Ее еще замазывали везде зачем-то, на портретах, в газетах, только по телику не могли. Сейчас смогли бы, наверное.

— Да, к этому и свелся наш прогресс, — согласился Антон. — Компьютерная графика и ботокс.

— А космос как же? — спросил Олег.

— А никак. Космос теперь игрушка для американцев и китайцев. А наш космос вот.

Он качнул телефоном.

— Тоже китайский или американский. Ну еще памятник Гагарину могут открыть и написать: «Юра, прости, мы все просрали». Это мем такой, ну, шутка.

— Офигеть какая смешная.

— Угу. Зато памятников Гагарину много, и с каждым годом все больше. У нас же теперь официально считается, что все главное — в прошлом. Победа и космос — самое главное. Настоящее — так, ерунда, живем, чтобы помнить, исключительно. А будущего нет.

— Получается, мы главные, — сказал Олег.

— Получается, — подтвердил Антон, старательно засмеялся, вздохнул и признался: — Я часто вас вспоминаю. В детстве все найти хотел, с Альбертиком даже списался, но говорить-то ничего нельзя, вот и заглохло все. И забыл. А не так давно снова вспоминать начал. Старею, видать.

Олег слова про старение проигнорировал — просто не понял, ясное дело, что тут полагается утешать и говорить: «Да не болтай ерундой, ты выглядишь на тридцать, старый дуб еще пошумит» и вот это все. Дюк малосольный. Он оживился и, естественно, спросил:

— О, Альбертика нашел! Класс. Как он?

Антон помедлил и виновато признался:

— Никак. Убили его.

Олег осел, сгорбившись, и уточнил:

— На войне?

— Ну как. Почти. В подъезде застрелили. Он при делах был — ну, в авторитете, и бизнес свой. У него своя война была, такая… Серьезная.

Олег слушал без истерики, но с темы надо было соскакивать.

— Да я и узнал-то лет через десять после, случайно. Юлька сказала. Помнишь Юльку?

— Это… нашу Юльку?

— Ага. Они же из одного города. Ну вот. Она женой Альбертика была, не очень долго, правда, потом свалила, сейчас во Флориде, что ли, живет с пятым мужем и собачками. В Штатах, в смысле.

— А-фи-геть, — сказал Олег.

Тут в третий, что ли, раз позвонила Светка. Теперь она уже не тревожилась о том, где же милый супруг с еще более милыми яйцами, а интересовалась, чего бы милому мужу с милыми яйцами и счастливо обретенным другом детства не подняться и не продолжить беседу за чайком-коньячком, как у нормальных людей принято.