В зале захлопали, оркестр заиграл какую-то восточную мелодию, свет керосиновых ламп приглушили, и керосиновые рефлекторы из белой жести выхватили из темноты человека с роскошными усами. Красавец в обтягивающем трико взбирался по веревочной лестнице под самый купол. Только вот Ардашеву показалось, что лез он как-то странно. Точнее, его что-то отвлекало. Временами акробат останавливался, чесал то одну ногу, то другую. Когда же он достиг крохотной площадки, барабан забил дробь, и гимнаст, слегка раскачиваясь, пошел по канату с шестом. Но правая рука опять соскальзывала, чтобы потереть бедро. Когда он миновал уже половину пути, его лицо исказила страшная гримаса, артист оступился и, вскрикнув, рухнул вниз. Раздался сухой треск сломанных костей. Публика ахнула, ряды загудели. Зрители партера вскочили с мест.

– О боже! Он разбился! – закричала барышня с галерки и стала биться в истерике. Ее тут же вывели из зала. Послышался детский плач.

На манеж выбежали два шталмейстера. Они подхватили канатоходца и унесли. Некоторые стали покидать представление. Всплакнула и Вероника Альбертовна. Ничего не понимая, она растерянно смотрела то на манеж, то на мужа.

– Не волнуйся, дорогая, цирк есть цирк, и тут всякое случается, – нежно обнимая жену, вымолвил Ардашев.

Тут же на арену выпустили клоуна с таксой. Он громко хохотал, уверяя, что случившееся – трюк, который специально подготовили на потеху легковерным зевакам.

– Леон Жанто жив и здоров, – убеждал арлекин.

Между тем Ардашев, успокоив супругу, пробрался за кулисы. Неподалеку от конюшни сгрудились артисты. Подойдя ближе, адвокат увидел, как один из них тряс за плечи бесчувственное тело акробата, но тот так и не приходил в сознание.

– Ничего-ничего, Леша, ничего, друг мой, – чуть не плача, приговаривал мужчина в золотистом костюме дрессировщика, – ты только не умирай. Вот распарим отруби, приложим к телу, вылечим тебя… Ты же знаешь, как они помогают.

Но канатоходец вздохнул прерывисто, вздрогнул и испустил дух.

– Вот и все, ушел наш Алексей, – тихо вымолвил дрессировщик и перекрестился: – Царствие ему небесное.

– Да что же это! Господи, зачем ты забрал его?! – заламывая руки, заголосила какая-то уже немолодая акробатка.

– Одного понять не могу, почему он упал? Ведь с закрытыми глазами ходил по веревке… Сегодня утром он будто предчувствовал беду, все расстраивался, что оберег потерял, – печально проговорил дрессировщик.

– Господа, примите мои искренние соболезнования, – обратился к циркачам присяжный поверенный. – Простите, что мой вопрос не совсем к месту, но это очень важно. Скажите, а не об этом ли талисмане идет речь? – Он вынул джеттатуру и показал.

– Да, это его «счастливая рука». Откуда она у вас? – с подозрением осведомился друг погибшего.

– Ее нашли в доме покойного директора цирка. И я хотел бы знать, каким образом она там оказалась. Но я не рассчитываю получить точный ответ прямо сейчас. Да я и не тороплюсь. Пока у меня к вам просьба совсем иного характера: не могли бы вы снять или разрезать трико погибшего?

– А это еще зачем? – сверкнув недобрым взглядом, выговорил шпрехшталмейстер. – И вообще, кто вы такой? И что, сударь, вам от нас, собственно, нужно?

– Я присяжный поверенный Окружного суда Ардашев. Мне непонятна причина падения артиста с каната. Вам лучше меня известно, что такие случаи чрезвычайно редки. И вы совершенно правильно заметили, – адвокат посмотрел на дрессировщика, – многие балансеры вообще работают этот трюк с завязанными глазами. А тут почему-то такое несчастье случилось.

– Мы и сами хотели бы это узнать, – пробормотала симпатичная дама, облаченная в индийский наряд.

– Простите. Но мне показалось, что ваш коллега во время выступления испытывал зуд, – продолжал Ардашев. – Чтобы проверить эту загадку, я и попросил вас разрезать или снять его трико.

– Ну, хорошо, – неуверенно вымолвил дрессировщик. – Давайте посмотрим. Ему теперь все равно.

Клим Пантелеевич протянул перочинный нож. Шпрехшталмейстер срезал трико с правого бедра и, не снимая с тела, вывернул его наизнанку. На обратной стороне материи что-то краснело, и кожа на уже мертвых ногах имела ярко-красный оттенок, характерный для раздражения. Ардашев провел пальцем по внутреннему шву, и он окрасился в карминный цвет. На кончике пальца Клим Пантелеевич почувствовал легкое покалывание.

– Видите? – вымолвил адвокат. – Это какой-то состав, вызывающий зуд.

– Это шиповник! – пояснила недавно выступавшая наездница.

– Шиповник? – переспросил присяжный поверенный.

– Да, – кивнул дрессировщик. – Есть такая весьма злая цирковая шутка. Ей уже много лет. Некоторые прокуды берут высушенный шиповник, толкут его в ступке, а потом, пробравшись в уборную какого-нибудь артиста (часто начинающего, который еще не может за себя постоять), насыпают ему в трико этот самодельный порошок. Сразу ничего не почувствуешь. Но уже через несколько минут возникает легкое жжение. А стоит хоть немного вспотеть, как тело охватывает кошмарный зуд. – Он оглядел обступивших его артистов и изрек: – Хотел бы я знать, чьих рук это дело!

– Надеюсь, господа, – уверенно изрек Ардашев, – я смогу назвать вам имя злоумышленника, но несколько позже. Позвольте откланяться.

Присутствующие посмотрели на него с удивлением, но никто не проронил ни слова.

Широко выбрасывая вперед трость, Клим Пантелеевич направился в сторону зала и уже через минуту присоединился к супруге, которая продолжала смотреть очередной номер.

На манеже тем временем вновь появился ведущий.

– А сейчас смертельно опасный трюк: поцелуй анаконды! Встречайте! Проездом из Индии несравненная госпожа Анджали!

Оркестр заиграл индийские мотивы, так хорошо знакомые присяжному поверенному. Восемь лет назад, выполняя особое поручение МИДа, он находился в Индии. Итогом той весьма длительной командировки явилось создание агентурной сети в Британской Ост-Индии (на Цейлоне, в Карачи, Бомбее и Хайдарабаде). Тогда все удалось. Неприятности с англичанами начались уже позже, в Персии…

Вернувшись из облака воспоминаний, отставной коллежский советник вновь переключил внимание на сцену. Та самая «индианка», которую он только что встретил за кулисами, боролась с огромной змеей, обвивавшей ее тонкий стан. Публика нервно охала, но хрупкой дрессировщице все равно удавалось сбросить с себя цепкие кольца смерти. Кульминацией номера был момент, когда под дробь обезумевшего барабанщика она, глядя в глаза рептилии, прикоснулась к ней губами.

– Поцелуй анаконды! – воскликнул усатый распорядитель, и зал зашелся рукоплесканиями.

«А при чем здесь Индия? – мысленно усмехнулся Ардашев. – Хотя в цирке все нацелено на внешний эффект, и никто не обращает внимания на детали… на детали».

Клим Пантелеевич прошептал что-то жене, поднялся и стал быстро пробираться к выходу. Но уже через двадцать минут он вернулся в цирк. Позади него между креслами, извиняясь и спотыкаясь, протискивался Ерофей – лакей покойного Констанди. Он крутил головой во все стороны, точно чибис, и глуповато улыбался, отчего было ясно, что, обхитрив Поляничко, он совсем недавно расправился с бутылкой мартелевского коньяку. Свободное место для Ерофея нашлось всего через два кресла от четы Ардашевых.

А на манеже между тем шло представление. Оно было в самом разгаре. Показывали умного медведя. Действие проходило в огромной клетке, установленной всего за несколько минут. Мишка ходил по пням и даже танцевал краковяк с дрессировщиком. Это был тот самый человек, который еще полчаса назад пытался привести в чувство погибшего балансера. Наконец, Топтыгин умастился на крепкий стул и что-то проревел.

– Сию минуту, ваше косолапое благородие, – угодливо провещал артист и окликнул полового, который тотчас же передал поднос, на котором стояла глиняная бутылка с наклеенной этикеткой. На ней большими буквами было написано: «Водка». Укротитель подошел к косолапому, поставил выпивку на стол и поклонился. Хозяин леса поднял ее двумя лапами и стал пить. И вдруг он отбросил бутыль в сторону и с ревом кинулся на человека. Животное подмяло жертву под себя, впилось в него когтями и вонзило зубы в самое горло.

– Смотрите! Медведь взбесился! – вопила дама с первого ряда.

В клетке раздался сдавленный крик человека и брызнул фонтан крови.

– А-а! – кричал кто-то, – он рвет его на части!

Почти вся публика в страхе подскочила с мест и ринулась к выходу. Возникла паника. Кто-то протискивался между рядами, а кто-то, невзирая на приличия, лез через кресла. Зверь же продолжал таскать человека по манежу. И лишь когда раздался его сдавленный хрип, он бросил обмякшее тело и стал с жадностью лизать кровь.

Служащие метались в растерянности вокруг клетки, тыча в медведя длинным шестом. Но от этого тот еще больше свирепел, не переставая на них кидаться.

– Откройте воду! – крикнул Ардашев пожарному, и тот, размотав кишку, приказал команде качать насос. Ударившая из брандспойта струя напугала хищника, и он забился в самый угол, дав возможность шталмейстерам вынести окровавленное тело укротителя за кулисы. Два служителя, вооруженные вилами и крайцерами[36], вошли внутрь и загнали зверя в приставленный туннель, по которому тот с ревом понесся в другую клетку.

Ерофей вмиг отрезвел. Потрясенный трагедией, он вжался в кресло, боясь двинуться с места.

Вероника Альбертовна расплакалась и закрыла лицо руками.

– Пойдем, дорогая, – увлекая жену в проход, проговорил Ардашев. Уже в фойе он добавил: – Я еще останусь здесь некоторое время. Надобно разобраться со всеми бедами. Злодей зашел слишком далеко: за два дня – три трупа.

– Три-и? – вытирая платочком глаза, всхлипывала по-детски Вероника Альбертовна. – Значит, канатоходец все-таки п-погиб?

– К сожалению. Возьми извозчика и поезжай домой. Я приеду и все тебе расскажу, договорились?

– Хорошо, – согласилась она. – Будь осторожен. Ладно?

– Не волнуйся, милая. – Он поцеловал ее в щеку.

Шурша длинной юбкой, Вероника Альбертовна вышла на улицу.

Клим Пантелеевич вернулся назад как раз тогда, когда один из помощников уже положил в мусорную корзину «водку», которую пил медведь.

– Постойте, любезный! – крикнул адвокат и спустился на манеж. Ничего не объясняя, присяжный поверенный вынул бутыль и заглянул внутрь.

– Я так и знал! – воскликнул адвокат. – Скажите, – он обратился к служащему, – а что обычно дрессировщик давал медведю?

– Как что? – удивился тот, – молоко. А разве там не оно?

– Нет, – покачал головой адвокат. – Вместо молока здесь свежая кровь.

– Какое коварство! – возмутился шталмейстер.

Адвокат окинул взглядом зал. Лакей погибшего Констанди так и сидел, не двигаясь, точно контуженный.

– Ерофей! Очнись! Что с тобой?

Прислужник поднял глаза и вымолвил растерянно:

– Жить страшно…

– Ну вот, раскис, – покачал головой адвокат. – И коньяк не помог. Пойдем, любезный, у нас мало времени.

– А куда? – вставая, робко осведомился тот.

– На конюшню. Там – главная улика.

Ардашев быстрым шагом направился за кулисы. За ним едва поспевал Ерофей.

4

Ефим Андреевич Поляничко торопиться не любил. «Суета – враг порядка» – часто говаривал начальник сыскного отделения Ставрополя. А вот теперь он чуть ли не бежал за шталмейстером, которого послал Ардашев. Ничего толкового тот сообщить не мог, но старый полициант знал, что зря присяжный поверенный беспокоить не будет. «Видать, и правда адвокат что-то накопал. Ладно, посмотрим», – мысленно рассуждал Поляничко, ускоряя шаг. «Это хорошо еще, что я на службе задержался. А ведь уже домой собирался уходить».

Снег падал большими мягкими хлопьями. Впереди маячили интендантские склады. Сразу за ними – новый деревянный цирк. От полицейского управления две минуты ходьбы. Да и то если двигаться не спеша. И вскоре главный сыщик города уже входил в здание с вывеской «Цирк Ивана Констанди». Провожатый повел полицейского на конюшню. Там стоял Ардашев и с кем-то разговаривал. Подойдя ближе, Поляничко узрел Ерофея. Заслышав шаги, присяжный поверенный повернулся, а лакей тут же спрятался за его спину.

– О! Ефим Андреевич! Вы уж простите, но без вас никак не получается. Нужен представитель власти. Сдается мне, что я раскрыл все три убийства.

– Три? – усмехнулся сыщик. – А откуда же столько-то?

– Во время сегодняшнего представления погибли два артиста: балансер и дрессировщик. А про директора цирка вы лучше меня знаете.

– Каширин мне доложил, что погибли двое. Но ведь, насколько мне известно, это были несчастные случаи, ведь так? Да и о Констанди мы вроде бы все уже обговорили. Или вам повезло и вы нашли того самого покупателя веронала и теперь желаете обвинить его в смертоубийстве? – с ноткой сарказма в голосе осведомился Ефим Андреевич.

– Вы правы, отыскал. Но веронал лишь косвенное доказательство. Однако я располагаю и прямыми уликами. Если не возражаете, я познакомлю вас с самой главной из них.

– Ну что ж – усмехнулся в усы полицейский. – Давайте. А душегуб еще не сбежал?

– Нет. Я выставил охрану. Итак: основная улика мирно спит вон в том стеклянном ящике рядом с теплой печкой. Видите? Это обыкновенный сетчатый питон Жако. Ерофей узнал его по обожженному хвосту. А тот, который находится в доме Констанди, на самом деле цирковой сетчатый питон, которого туда принесли, чтобы он задушил директора цирка. Они очень похожи.

– Допустим. Но как он сумел выбраться из клетки?

– А вот на этот вопрос пусть вам ответит злоумышленница.

– Она женщина? – поднял брови сыщик.

– К сожалению. Это Наталья Давыдовна Аграновская, потомственная циркачка, выступающая под псевдонимом «госпожа Анджали». Она и показывает номер «борьбы» с удавом, хотя, это вовсе и не удав, а питон. Но зрителю все равно. Однако давайте наведаемся к ней, а то в одиночестве она, наверное, заскучала.

– Что ж, пойдемте. Признаться, вы заинтриговали старика.

У уборной артистки действительно дежурили двое служащих. Завидев Ардашева и Поляничко, они расступились. Ерофей остался ждать рядом с ними. Клим Пантелеевич постучал в дверь.

– Да-да, войдите, – послышалось из комнаты.

В узкой гримерной комнате на пуфике перед зеркалом сидела очаровательная брюнетка. Она была одета в тальер – синий суконный костюм, состоящий из юбки и жакета. Волосы были убраны назад и заколоты оригинальной брошкой в виде змеи. Неподалеку на небольшой кушетке лежала ее широкополая шляпа. Дама нервно затягивалась папиросой, и тонкая струйка дыма тянулась в открытую форточку. Под зеленым абажуром тускло мерцала керосиновая лампа.

– Итак, господа, что здесь происходит? Почему меня держат взаперти уже две четверти часа? И на каком основании вы, всего лишь присяжный поверенный, – она бросила полный ненависти взгляд в сторону Ардашева, – всем здесь распоряжаетесь? В конце концов, я требую, чтобы появилась полиция, которая оградила бы меня от вашего незаконного вторжения.





– Успокойтесь, мадам, – присаживаясь на край кушетки, вмешался Поляничко. – Полиция уже здесь. Я начальник сыска и прибыл сюда, чтобы во всем разобраться. Начнем с того, что вы подозреваетесь в убийстве директора цирка господина Констанди.

– Я? – От удивления она широко открыла глаза. – И с чего это вдруг? Ведь всем известно, что его задушил питон, который выбрался из клетки.

– Позвольте, мадам, я сэкономлю наше общее время и поясню детали. – Ардашев облокотился на дверной косяк и, скрестив на груди руки, продолжил: – Как я выяснил, вы начали выступать в нашем цирке месяц назад. Вы прибыли в Ставрополь по приглашению господина Констанди вместе со своим питоном, которого для пущего страха на представлениях именуют анакондой. Ну, тут деваться некуда, так назвали номер. Но не это важно. Судя по всему, вы сами искали возможность попасть в поле зрения волокиты Констанди и оказаться в Ставрополе. Вами, как я понимаю, прежде всего руководило чувство мести, о причинах возникновения которой мне пока ничего не известно. Итак, вам все удалось: вы приняли его предложение и перебрались в наш город. А дальше принялись за выработку плана. Так, например, посещая дом Ивана Христофоровича и увидев его собственного питона по имени Жако, вы придумали весьма остроумный способ убийства директора. К тому же вам очень помогли сведения о том, что Жако кормят кроликами дважды в месяц: в первый и третий понедельник. Узнали вы и то, что вечерами Констанди отпускает прислугу. И вот тогда у вас созрел очень хитроумный замысел. Вы продумали его до мелочей. Вы начали с того, что заранее перестали кормить своего «удава» не только кроликами, но и крысами, которых вы несколько дней подряд подбрасывали на порог ненавистного вам человека. Делать это было совсем не трудно, так как его особняк стоит на проспекте… Ваша жертва стала нервничать. И уже от этого вы испытывали наслаждение. Но вы жаждали смерти директора и не могли больше ждать. И вот тогда вы приступили к выполнению плана, в котором не последняя роль отводилась двум влюбленным в вас циркачам. А они, судя по всему, были готовы выполнить любое ваше желание. Я имею в виду погибших сегодня артистов: балансера и дрессировщика. Без их помощи вы просто не смогли бы провернуть столь виртуозное преступление. Ведь питон очень тяжелый. И одному человеку его просто не донести. Вам, конечно, понадобился веронал (его вы приобрели в «Красной аптеке»). Оговорюсь сразу, что провизор оказался большим поклонником госпожи Анджали и готов подтвердить, что именно вы покупали у него это снотворное третьего дня. Потом вы достали баночку кроличьего жира…

– Послушайте, господин полицейский, – возмущенно проговорила артистка, – как долго мне слушать все эти бредовые домыслы?

Поляничко пожал плечами.

– Ничего не поделаешь, придется потерпеть.

– Что ж, тогда я продолжу. Итак, перейдем непосредственно к вчерашнему дню. Оказавшись в доме Констанди, вы попросили коньяку. Естественно, хозяин с удовольствием составил вам компанию и сел в кресло за кофейный столик. Улучив момент, вы подсыпали ему в стакан снотворное. Он выпил и отключился. Доза была большая. Вы, вероятно, знали, что веронал прекрасно растворяется в алкоголе и доказать его наличие в организме нетрезвого человека сложно даже при вскрытии. К тому же оно ведь и делается не всегда, а только в подозрительных случаях. Свой стакан вы тщательно вымыли и убрали, оставив только тот, из которого пил ваш ухажер. Допускаю, что и его вы ополоснули новой порцией коньяка, чтобы не оставить следов лекарства. А дальше все было просто: вы отворили дверь, и сообщники едва втащили вашего голодного питона, у которого к тому же началась линька (это я заметил по мутному взгляду его глаз; в это время змеи бывают особенно агрессивны). Сытого Жако усадили в мешок, а «анаконду» – в ящик. Затем вы обильно обмазали правую руку спящего директора цирка кроличьим жиром и, открыв террариум, покинули дом. Но один из ваших спутников случайно обронил джеттатуру – очень популярный среди циркачей талисман. Только это он заметил лишь сегодня, готовясь к выходу на арену. Как только голодный питон, привлекаемый знакомым запахом, вылез из террариума, он тут же обвил руку и, кусая за лицо, оплел туловище Констанди. А потом, так и не наевшись, снова забрался в тот же самый ящик с ванной. Слава богу, что утром он не набросился на Ерофея, который и закрыл дверцу. Замечу, что у спящего в кресле хозяина дома не было ни одного шанса, чтобы остаться в живых. Ни одного. Но и вы, мадам, не могли предусмотреть все детали. Например, вы не знали, что однажды Жако опалил себе хвост, перевернув фотогеновую лампу. Именно отсутствие этого следа у вашего питона, натолкнуло меня на мысль, что произошла подмена змей. Позже Ерофей помог мне в этом удостовериться.

– Послушайте, а как же вы могли выступать с другим питоном? – глядя на Аграновскую, осведомился полицейский. – Это же опасно?

Артистка затушила в пепельнице папиросу, тут же прикурила новую, но не проронила ни слова.

– А в этом, Ефим Андреевич, нет ничего сложного, – вмешался Ардашев. – Для полного контроля над питоном достаточно всего две вещи: обильное кормление и содержание в холоде непосредственно перед представлением. Сытая и замерзшая змея совершенно безвредна. Она ленива и податлива. С ней можно вытворять что угодно. Так что «госпоже Анджали» ничего не угрожало. Прошел бы еще день-два, и «анаконду» снова бы вернули в цирк. Именно на это злоумышленница и рассчитывала.

– А зачем она расправилась со своими помощниками? – спросил Поляничко.

– Думаю, рано или поздно они бы проболтались. Вот этого преступница и боялась. Как видите, она решила разделаться с однодельцами уже на следующий день. Злодейка пробралась в уборную балансера и подсыпала в его трико порошок, изготовленный из растолченного в ступе высушенного шиповника. Вот потому во время исполнения номера канатоходец испытывал неимоверный зуд и в итоге разбился. С укротителем же злоумышленница расправилась иным образом. Она отрубила голову цыпленку, предназначенному для питона, и, собрав всю кровь, наполнила ею бутылку, из которой медведя поили молоком во время представления. Остатки перьев и капли крови я обнаружил на конюшне. Госпожа Аграновская успела это сделать как раз перед выходом дрессировщика. Оказывается, косолапому, чтобы не будить у него хищнические инстинкты, никогда не давали мяса; его кормили только растительной пищей. Понятно, что вкус крови ему был незнаком. А вкусив ее, он испытал возбуждение и пришел в ярость. Могу предположить, что маленькая порция крови лишь раздразнила зверя, и он захотел еще. Результат известен.

– А вот этого вы никогда не сможете доказать, – затушив нервными толчками папиросу, проговорила артистка и, улыбнувшись, добавила: – Господин присяжный поверенный только что занимал нас демонстрацией возможностей своего воображения. Что ж, я тоже попробую в этом поупражняться и расскажу довольно старую и весьма грустную историю, прочитанную мною в одной из книжек. Я так и передам ее вам, как и написал автор, от первого лица.

Случилось это ровно десять лет назад. Тогда моя мать работала в одном из балаганных «зонтов»[37]. Она была гимнасткой. Своего отца я не помню. Стояла поздняя осень. Под рваным брезентовым куполом гулял ветер, но представления не отменялись, потому что в небольшом волжском городе шла ярмарка, и народ хотел зрелищ. Наш новый хозяин (вчерашний кассир) был очень скуп и не платил труппе за выступления почти два месяца, объясняя это тем, что он и так поиздержался, выкупая на торгах цирковой реквизит. Артистам было очень тяжело, многие голодали. Теряла силы и моя мать, которая отдавала мне последнюю еду. И вот однажды, выполняя корд де парель[38] под самым куполом цирка, она сорвалась. Умирая, мамочка успела сказать мне лишь три слова: «Прости меня, доченька». Ее похоронили на незнакомом захолустном кладбище. Шел сильный дождь. Я убежала на конюшню, зарылась в сено и проплакала всю ночь. Мне было страшно и голодно. А утром я увидела, как к ящику с питоном подошел наш новый хозяин. В руках у него была живая курица. Он открыл крышку и бросил птицу своему любимцу. Директор души не чаял в Жако, который, в отличие от нас, никогда не голодал. Представляете?.. И вот тогда я поклялась, что обязательно отомщу этому бессовестному человеку за смерть мамы. Я убежала из его цирка и выступала в других шапито. Надеюсь, вы представляете, чего пришлось натерпеться юной гимнастке и сироте? За меня некому было постоять. В цирке, поверьте, царят самые низменные страсти… Но прошли годы, и я сдержала слово. Что ж до двух приставучих «артюхов»[39], то туда им и дорога. Не прошло и суток, как каждый из них стал домогаться меня, угрожая донести на меня в полицию. Естественно, я понимала, что это пустые слова (ведь тогда они пошли бы на каторгу вместе со мной), но и в покое они бы меня уж точно не оставили. Видит бог, у меня не было иного выхода. Вот и все, господа. История, закончилась.

Она достала новую папиросу и закурила.

В печной трубе завывал ветер. В лампе чуть слышно потрескивал фитиль. Желтое пламя тревожно билось под зеленым колпаком и отражалось в зеркале еле живым огоньком, трепещущим, точно прилетевшая на огонь бабочка.

Ардашев и Поляничко молчали.