– Кто был последним в туалете?! Бутыль с жидким мылом у умывальника в каких-то отвратительных жёлтых пятнах!

Не успел он произнести эти слова, как снизу послышались шаги и показался бдительный страж спокойствия жильцов.

Все, кроме меня, отрапортовали:

– Ищете кого, господа? – справился дворник.

– Ещё в туалет не заходили…

– Вас, любезный, вас. Только что из чердачного окна этого дома был произведен выстрел. Убили директора гимназии. Я – присяжный поверенный Окружного суда. Нам надобно осмотреть чердак.

– Это, наверное, цветочная пыльца… от лилий, – оправдывалась я.

– Да как же энто? – Мужик взмахнул руками. – Его высокородия не стало? Василия Поликарповича? Да кому же он воспрепятствовать мог? Не люди, а злыдни! А он мне, скажу я вам, завсегда на Пасху целковый вручал… Ах ты, Господи, горе-то какое Гликерии Доримедонтовне!

– Мыло вообще-то моё! Но ты, как и все, можешь пользоваться им… только будь чистоплотной! – бушевала Аска.

Дворник полез в карман зипуна и вынул связку ключей. Поднявшись по лестнице наверх, он вставил в замок один из них, но тот не проворачивался.

Из-за цветочной пыльцы она обвиняла меня в нечистоплотности. Рена, испуганно махнув мне рукой «Идём!», побежала к выходу:

– Так-так! А замок-то новехонький. Мой-то со ржавчинкой был. А к ентому у меня ключа нема.

– Сейчас всё вычистим. Не беспокойтесь, Аска-сан!

– Тогда перепилите его, – вмешался Николай Петрович.

Жёлтая пыльца здорово въелась в белую пластмассу бутылки с мылом. Мы с Реной долго оттирали пятна. Сейчас бы наждачной шкурки! Да и по самой госпоже Аске надо бы проехаться наждачкой, чтобы встала на место. Психоанализ прост: психует Аска не из-за одного мыла… Возможно, она срывает на мне злость из-за цветов стоимостью в двести долларов. Ей-то никто не прислал… А также из-за фруктов, потому что догадывается, что они адресованы не ей. Злые глаза рыси вычислили ориентировку ласковых, янтарных…

– Не… тут зубилом надоть. Я мигом.

– Слушай, Рена, а почему Аска ведёт себя, как лидер?

– И лампу, лампу не забудьте! – крикнул вдогонку адвокат.

– Аска-сан из агентства «Sunrise»… Слышала о таком? Одно из самых крупных… А мы все из мелких…

Дворник исчез, но вскоре появился с «летучей мышью»[14]. Передав ее доктору, он двумя ударами, будто всю жизнь занимался лихим промыслом, сбил замок. Крышка люка откинулась, и он, пыхтя и чертыхаясь, залез на чердак и принял фонарь. За ним поднялся Ардашев, следом Нижегородцев. Заскрипели стропила. Запахло пылью и порохом. Уходящий свет еще проникал через небольшое окошко, расположенное почти у самого пола.

Уф, наконец-то! Вот она – разгадка и высокомерной манеры держаться, и развязанного смеха на репетициях, и начальственного тона в театре. Тирания иерархии, насаждающая рабство в гримёрной. Значит, без борьбы за демократию не обойтись.

* * *

Присяжный поверенный взял лампу и подошел к окну. Стекло с правой створки было аккуратно вытащено и стояло тут же, прислоненное к стенке. Рядом валялся кусок штапика. Отблеск «летучей мыши» выхватил из темноты ветхозаветную капсюльную винтовку. Она была привязана двумя веревками за шейку приклада и ложе таким образом, что ствол оказывался направленным вниз под углом примерно в сорок пять градусов. Курка не было вовсе, вместо него виднелся заостренный молоточек с заводной пружиной, внешне напоминающий механизм разобранного будильника. Он же и произвел удар. Это было видно по пробитому капсюлю, надетому на затравочный стержень. Все замысловатое приспособление удерживалось металлической скобой.

На этот раз зрительный зал шумел, как морской прибой. Возле лифта, у зеркала, Татьяна украшала шею бутафорской лисицей, а я натягивала шляпу-колокол.

– Вот, Николай Петрович, полюбуйтесь! – показал адвокат. – Прелюбопытнейшее устройство на стволе. Благодаря ему и вылетела пуля, поразившая господина Мавилло. Злоумышленник выставил будильник на заданное время. Пружина раскрылась, молоточек ударил по капсюлю и произошел выстрел. Если я не ошибаюсь, это винтовка Шарпа. Такие выпускали в середине прошлого века.

– Дай-ка примерить шляпку, – попросила Таня. – Ох! Мне такое не подходит… Один нос торчит, как из скворечника! Примерь мою красавицу!

– Да-с, Клим Пантелеевич, вы опять всех опередили. – В проеме люка раздался хриплый голос, и, точно гриб, вырос котелок Поляничко.

Она сняла лисий воротник.

Когда полицейский забрался на чердак, за ним поднялись Леечкин и Каширин.

– Тебе в ней не жарко? – спросила я.

– Не то что жарко! Она меня душит каждое утро в своих меховых объятиях!

– Снимем отпечатки пальцев, может, что и обнаружится, – осматривая оружие, предположил следователь.

– Само собой, – согласился Поляничко. – Только проку от этого не будет. У нас в основном карточки на каторжан, а здесь, как я вижу, ученая голова работала.

Нагао-сан в этот момент выходил из лифта, с любопытством разглядывая мой реквизит на голове у Татьяны, и её лису, обнимающую меня за шею. Кейширо-сан, неотступно следующий за хозяином, прокомментировал:

– Что ж, господа, по-моему, мы с Николаем Петровичем вам уже не нужны, – предположил адвокат.

– Ну что, подружки, ролями меняетесь? Махнём лису на шляпу?

– Да-да, конечно, – кивнул Поляничко, – можете быть свободны. – И вдруг, обернувшись к Ардашеву, спросил: – А что если завтра я загляну к вам на часок-другой? Не возражаете?

Нагао-сан рассмеялся и припал глазом к отверстию в маскировочном занавесе.

– Буду рад, Ефим Андреевич, приходите.

– Позвольте искренне поблагодарить вас, господин Нагао, за любезно присланную нам всем великолепную клубнику! – официальным тоном, со всеми почестями, из-за присутствия Татьяны, заговорила я в спину хозяину. Нагао-сан так же церемонно произнёс:

– Вот и договорились!

– Не стоит благодарностей. Кушайте на здоровье.

Уже на улице доктор принялся рассуждать:

А в это время Татьяна, оставив меня одну у зеркала, медленно прошла на свой пост, в полумрак второй кулисы. Там, как и вчера, встала в стойку, изогнув спину и перегородив господину Нагао путь к сцене своей призывно выпяченной «кормой».

– Получается, что преступник заранее знал, где будет находиться Мавилло, так?

Зазвучала вступительная мелодия. Через три минуты наш выход. Нагао-сан опять обошёл Татьяну, остановившись на миг сзади неё. Оглянулся на меня, окаменевшую от того, насколько откровенно подруга расставляет силки на кумира. Стреляный воробей господин Нагао понял, почему я встала как соляной столп, да и в силки обожательниц наверняка научился не попадать за всю свою летучую жизнь звезды.

– Здесь нет ничего сложного. Директор гимназии всегда по четвергам приходил в библиотеку и садился у окна. Это происходило почти в одно и то же время. Из уважения к нему в этот день его место старались не занимать.

* * *

– М-да, – задумчиво протянул Нижегородцев. – Выходит, любой мог подняться на чердак, приспособить винтовку, завести устройство и уйти куда-нибудь подальше, чтобы обеспечить себе alibi?

В первый антракт Мива, с марлевой маской на лице, протянула мне градусник:

– Вы правы, – согласился Ардашев. – Но если бы я планировал убийство, то предпочел бы более изящный вариант: быть рядом с жертвой.

– На! Измерь температуру моим… А вообще приобрети в аптеке свой собственный. Прививку от гриппа делала?

– Но зачем?

– Да, конечно, – успокоила я её, засовывая подмышку электронный термометр, который запищал через несколько секунд.

– Во-первых, на тебя никто не подумает, а во-вторых, если ненавидишь человека, то можешь насладиться его смертью.

– Тридцать семь и восемь, – отчиталась я, как терапевту, зубному врачу.

– Но ведь есть риск и самому пострадать?

– Повышенная… Но не фебрильная. Не кашляешь… насморка нет… Наверное, лёгкая простуда, – сделала диагноз Мива, усердно протирая градусник антисептиком.

– При таком угле наклона ствола по отношению к окну первого этажа это возможно лишь при условии, если вы, как и господин Мавилло, расположитесь в непосредственной близости от окна. А чуть поодаль, допустим, на два аршина внутрь комнаты, находится мертвая зона, недоступная для пули. Тот, кто планировал это преступление, наверняка об этом знал.

Я раскрыла было рот, чтобы пожаловаться на боли в желудке и расстройство пищеварительного тракта, но тут же прикусила язык. И без того расход противовирусного геля у Мивы стремительно возрос.



* * *



Стук в дверь заставил всех тревожно замереть. Опять Кейширо-сан? Кумир впадает в крайности! И близок тот час, когда меня начнут шлифовать… Нет, это был Аракава:

– Значит, убийца среди тех, кто был в читальной зале?

– После обеда, кто желает, прошу на занятие танго.

– Совсем не обязательно, но исключать этого варианта нельзя.

Уф-ф-ф! У меня отлегло от сердца. И девушки повеселели, тревога отхлынула. Рена побежала мыть клубнику.

– Да разве инженер Вахтель, письмоводитель Каюмов… – Нижегородцев остановился. – Или я – способны на смертоубийство?

Подготовившись ко второму выходу на сцену, я зашла в танцевальную студию позаниматься «вокалом». Аракава опять сидел у монитора. Это уже становилось подозрительным… Я стояла у зеркальной стены и Аракава боковым зрением наблюдал за мной. Ну что мне с ним делать? Сидит у монитора в один и тот же час и красноречиво молчит… Это напоминает манеру японских парней «бегать за девушкой»…

Ардашев остановился и, смерив собеседника внимательным взглядом, заключил:

Посасывая лечебный леденец, я ждала пока танцор уйдёт. Он обернулся, меланхолично спросив:

– Вы, Николай Петрович, сможете убить человека лишь в самом крайнем случае. Допустим, если он будет угрожать вам или вашей семье. А когда такое случится, вы будете раскаиваться до самой смерти. Может, даже часовеньку воздвигнете рядом с могилой злоумышленника. А вот инженер Вахтель – другого поля ягода. В карты он не играет, за бильярдным столом не стоит, не пьет и даже не курит. Не разговорчив, но учтив. Мечтает изобрести двигатель, который работал бы не на бензине, а на воде. Что ж, не спорю, идея интересная, но несвоевременная, потому что даже те самодвижущиеся экипажи, которые работают на бензине, пока не очень-то надежны. Сегодня путешествие на поезде более комфортно, нежели на моторной коляске. Вот обидьте такого тихоню, скажите ему, что все его труды бессмысленны, и я не уверен, что это вам не аукнется. Нет, такой субъект не зарежет и голову дубиной не разобьет, а придумает более изысканный способ лишения жизни. Один из примеров вы только что видели. Кстати, не знаете, не было ли у него конфликтов с покойным Василием Поликарповичем?

– Ну как ты?

– А как же! Инженерского сына на второй год оставили. Отец просил директора не торопиться, дать возможность мальчишке осенью латынь пересдать, но тот ни в какую. Есть, мол, общие правила, одинаковые для всех. К тому же Мавилло упрекнул, что недоросль его был дважды пойман в мужском туалете с папиросой.

– Простите, а откуда у вас имеются такие подробности?

– У меня нет головного микрофона, а горло побаливает, – схитрила я.

– От моей супруги. Она вместе с женой Вахтеля участвовала в благотворительной акции в сиротском приюте для девочек, что в Митрофановском переулке. – Он поднял глаза на Ардашева. – А разве Вероника Альбертовна вам не рассказывала? Она ведь тоже там была.

– Нет, что-то такого не припомню.

Аракава встал и ушёл.

– Кстати, Гликерия Доримедонтовна справлялась у Вероники Альбертовны, нельзя ли с вашей помощью подать в суд на директора 1-й мужской гимназии.

* * *

– Да? И что же она ответила?

– Насколько я знаю, супруга ваша уверила ее, что дело это гиблое и вряд ли вы за него возьметесь.

Перед сценой бала, как и повелось, Агнесса не поехала с нами на лифте, направляясь к лестнице. Татьяна задержалась в гримёрной. Внизу Аска подобострастно беседовала с госпожой Оцука и её свитой. Воспользовавшись моментом, я заглянула на лестничную клетку, к Нагао-сан, сидящему в позе «Мыслителя» Родена.

– Ого! Надо же! Жена адвоката уже дает юридические консультации… А впрочем, в данном случае я с ней вполне согласен.

– И все-таки не верится мне, что Вахтель способен на убийство, – с сомнением вымолвил Нижегородцев.

– Хозяин, мы попробовали клубнику!

– А верить и не требуется, – переходя на Александровскую улицу, проговорил Ардашев. – Нужны доказательства. А они бывают только двух видов: виновности или невиновности.

– Да как же это, Клим Пантелеевич? – воскликнул Нижегородцев. – Ведь здесь, как вы сказали, алиби – и не алиби вовсе! Как тут докажешь?

Хозяин сменил позу Мыслителя на осанку Цезаря.

– Надеюсь, что завтрашний осмотр места происшествия поможет нащупать ту самую заветную ниточку.

– Ну и как?

– Так вы с утра снова в библиотеку?

– Душистая, спелая… А ведь сейчас поздняя осень…

– Судебных заседаний с моим участием ближайшие три дня не предвидится, так что я свободен.

Он пристально смотрел на меня, ища, судя по всему, какой-то скрытый смысл в моих словах.

– А позволительно ли будет составить вам компанию? Сами понимаете, все произошло на моих глазах, потом этот диковинный механизм с винтовкой на чердаке отыскался, и ваши рассуждения-с… Хотелось бы посмотреть, что будет дальше.

– Любишь клубнику?

– Любопытство мучает?

– Угу, люблю. Дорогая, наверное?

– Н-нет, пожалуй. Скорее желание поучаствовать вместе с вами в расследовании столь загадочного дела.

– Да брось ты! Без проблем! – янтарные глаза полезли мне в горловину платья. – Что у тебя там за кружево торчит?

– Хорошо. Подходите к десяти. Я буду в читальной зале.

Я заглянула себе в декольте:

– Отлично. В таком случае позвольте попрощаться. Мне в другую сторону.

– А-а… Это носовой платочек… Ма… ма… связала крючком…

– Честь имею.

Нагао-сан приуныл, опустив голову. Или ему кружево мешало обозревать глубины декольте, или он всё знал о моей маме.

Спустившись вниз к Николаевскому проспекту, Ардашев остановился, достал коробочку монпансье и, выбрав красную конфетку, продолжил путь. Всю дорогу до дома его не покидало ощущение того, что он пропустил, просмотрел, не заметил что-то существенное. И именно в этом, важном, и была скрыта разгадка убийства директора гимназии. Ответ пришел в тот момент, когда присяжный поверенный поравнялся с витриной магазина «Лучшие книги». «Господи, – подумал он, – как же это я сразу не догадался? Завтра именно с этого и надобно начинать».

– Зачем тебе носовой платок на сцену?

– А чтоб сморкаться, – устав от актёрства и дежурных фраз я шла ва-банк.

2

– Что? Болеешь?

– Ага, температура.

Придя в библиотеку на следующий день, Ардашев сразу же поинтересовался у Ксаверия Нифонтоновича, какую литературу заказывал покойный.

– А мама здесь, в Осаке? В крошечной квартирке?

– Да вот, – ответил библиотекарь, – смотрите. Здесь в формуляре все указано:

Я сглотнула слюну. В горле нарастал ком. И английская леди вместо меня бодро произнесла:

1. «Записки зоолога». О. Крюгер.
2. «Жизнь животных». А. Брем.
3. «Обитатели моря». Д. Укрофт.
4. «Анатомия ланцетника». В.П. Мавилло.
5. Encyclopaedia Britannica, т. 4.
6. «Phoronis». W. Host.
7. «Limax lanceolatus». П. Паллас.


– О-о, нет конечно! Мама в Европе…

– Выходит, директор гимназии – автор научного труда? – Клим Пантелеевич удивленно поднял брови.

Пора было ретироваться. Ещё чуть-чуть, и я бы призналась ему в постигшем меня горе…

– Совершенно верно. Он писал о морских животных. У нас есть его книга, вернее была.

По лестнице кто-то спускался. Нагао-сан изменился в лице, а я сделала шаг назад, к кулисам. Сахарным тоном Агнесса начала было приветствовать кумира. Но нервный возглас хозяина тут же оборвал её:

– Почему «была»?

– И что ты всё мотаешься по лестницам?! Тут кругом лифты!

– На обложку попала кровь, и мне пришлось ее выбросить. Да и кто теперь ее закажет? Ведь кроме него самого эту монографию никто не читал.

Взбешённый Нагао-сан промчался вихрем мимо нас к выходу на сцену, охраняемому сценариусом. Ангел чистоты помог ему нынче запросто войти в роль самодура Мураниши…

– Подождите, но когда я вошел, почти сразу после выстрела, на столе лежала стопка из восьми книг, – задумчиво выговорил адвокат. – Да, верхняя была забрызгана кровью. Я это отчетливо помню.

* * *

– Господин Мавилло иногда приносил с собой для работы какие-то сборники, брошюры. Возможно, вы видели одну из них. Да вот и полиция переписала названия семи книг и даже забирать их не стала. Но тетрадь покойного судебный следователь изъял. Не знаю, может, и книгу какую решил прихватить? А вы у него поинтересуйтесь. К тому же знаете, – библиотекарь почесал бороду, – их фотограф делал снимки. На них, я думаю, все запечатлено.

– Пожалуй.

На этот раз госпожа Соноэ была милостива. Наш оживлённый диалог по-французски зрители оценили, вяло зааплодировав. А я на радостях, несмотря на запрет режиссёра, подозвала к рампе Марка и он, обняв меня за плечи, тоже блеснул французским. Сидящие в первом ряду дамы с умилением разглядывали изображаемую нами парочку лондонских голубков.

* * *

Клим Пантелеевич подошел к картотеке и принялся изучать ящичек с надписью «Естествознание». Минут через пять он добрался до карточки «Анатомия ланцетника» Мавилло В.П. И здесь, под выходными данными книги, указывающими, что она была издана типографией Императорского Новороссийского университета, адвокат обнаружил странного рода оскорбительные надписи. Чья-то уверенная рука вывела черными чернилами: «Грязный жеребец». И тут же химическим карандашом кто-то добавил: «Согласен, он – редкостная скотина». В первом случае почерк отличался каллиграфичностью.

Едва я переоделась, как в гримёрку вошла Татьяна, без парика, с капроновой сеткой на голове, в подавленном состоянии. Она даже не устало, а как-то обречённо вздохнула, хмуро глянув на меня. За щекой у меня был лечебный леденец.

Ардашев повернулся к библиотекарю и спросил:

– Что, Тань, сильно измотана? – посочувствовала я подруге.

– А не могли бы вы показать мне формуляр на эту книгу?

Коркин порылся в столе и протянул листок.

– Ага… Слушай, ты так противно клацаешь леденцом о зубы! – заткнула мне рот подруга.

– А вы правы, – изрек присяжный поверенный. – Действительно, этот труд популярностью не пользовался. Покойный директор был единственным читателем собственной монографии. Не правда ли, это грустно звучит?

– Я думаю, здесь нет ничего удивительного. Его труд весьма специфичен и может представлять интерес лишь для тех, кто увлекается этой областью зоологии. Однако я не слыхивал, чтобы в Ставрополе кто-нибудь интересовался жизнью морских существ. Губерния, сами знаете-с, степная.

Я растерялась. Что ответить на такой поворот сценария? За что это она взбеленилась? Интуиция… ну или анализ подсказывали: так срывает зло соперница в борьбе за мужчину… Если б было что-то другое, не касающееся соперничества, то она просто пожаловалась или ответила: «Да так, ничего…» Неужели Нагао-сан показал ей затылок, пока она протягивала ему свой эротический маникюр? Мою-то руку он задержал в своей, ища что-то в глубине моих глаз…

– Скажите, Ксаверий Нифонтонович, а вы карточки проверяете?

– Зачем ты так говоришь? И тональность бы надо сменить… – старалась образумить её я.

– А зачем? Что с ними станется?

– Я не терплю чавканья во время еды! – образумилась и сменила тональность Татьяна.

– Да вот, какой-то злопыхатель написал оскорбления в адрес автора.

– По какому праву такая грубость? – слегка вышла из себя я.

– Да? Позвольте-ка взглянуть?

– Да потому что не надо делать из себя хавронью! – поставила особое ударение на последнем слове подруга.

Убедившись в правоте слов адвоката, библиотекарь покачал головой и возмутился:

– Хавронью, говоришь? Впервые об этом слышу… – всё ещё сдерживалась я.

– Ты же взрослая женщина! – никак не могла угомониться Татьяна Рохлецова.

– Ох уж эти гимназисты! Глаз да глаз за ними. Это их рук дело. – Он вырвал картонку из ящика, бросил в корзину для бумаг и добавил: – Карточку заменить – вопрос двух минут. Только вот зачем она теперь нужна, если книги нет?

В кулуаре послышалось сюсюканье Аски и Агнессы с Кейширо-сан и ровный голос Мивы, благодарящей его за что-то. Агнесса внесла угощение от Нагао-сан: отборные яблоки Голден Делишес. Татьяна в сердцах отвернулась. А у меня от нервного перенапряжения случился спазм века и сильно задёргался глаз. В одной комнате с только что расправившейся со мной подругой находиться было невозможно. Не Аска, а Татьяна Рохлецова применила абразивную дрель с твёрдосплавной фрезой…

Взяв из сумки мобильный, я кинулась, как в бомбоубежище, в танцевальную студию. Но глаз дёргался так, что пришлось сбегать в туалет и, смочив холодной водой мамин кружевной платочек, приложить его к веку. А ещё мне срочно требовался Думка. Но зайти в гримёрную, мама, в данном случае было выше моих актёрских сил.

– Да, – вздохнул Ардашев, – вы правы: ни книги, ни карточки, ни человека… Полное забвение. Однако, пожалуй, она мне еще пригодится.

До начала вечернего спектакля оставалось чуть больше четырёх часов. Убежать домой? Я хотела обо всём написать сестре. В театре не было доступа к интернету из-за отсутствия в гримёрных вай-фая. Единственная возможность – пройти в административный офис. Может, дадут компьютер.

На моём пути возник молчун Аракава. Помялся, понимая, что надо же что-то сказать, столкнувшись со мной нос к носу. И сказал:

Присяжный поверенный достал картонку из корзины и убрал в карман сюртука. Он уже собирался уходить, когда вдруг, повинуясь какому-то непонятному внутреннему чувству, все же вернулся к ящичку каталога и продолжил в нем копаться. Когда длинный строй картонок подходил к концу, он нашел карточку, которая его заинтересовала. В ней указывалась книга, выпущенная все той же типографией Императорского Новороссийского университета: «Примитивные морские животные». Автором значился Амфиокс К.Н.

– Ого! Глаз весь краснющий! Всё в порядке?

– Ага, всё в порядке! Чихнула… И тушь потекла…

Клим Пантелеевич вынул записную книжку с золотым срезом и выкрутил Waterman. Он аккуратно переписал инвентарный номер и библиотечный код. Затем вырвал лист и, передав его библиотекарю, попросил:

– А-а… Ну, приходи через час в студию на танго.

В лифт я не зашла – не дай бог встречу ещё кого из заботливых радетелей. Бесшумно ступая, стала красться по лестнице вниз, к консьержу, чтобы спросить, где у них офис. Но инкогнито не получилось. С этажа главных на лестничную клетку вышел хозяин.

– Не сочтите за труд, принесите-ка мне вот эту книженцию.

Повелитель и сердцеед, как безусый парнишка, смутился от нашего тет-а-тет. Кажется, на ходу перевоплотился в одного из сыгранных в юности персонажей…

– Спасибо за яблоки, месье! Мерси! – раскланялась я с ним.

– Хорошо, Клим Пантелеевич, отыщем.

– Madame? Mademoiselle?[70] – по-французски спросил хозяин.

Взглянув на данные поверх очков, Коркин удалился. Ардашев уселся на стул и, будто столкнувшись с неразрешимой задачей, прикрыл ладонью глаза. И в этот момент в дверях возник Нижегородцев. Черный сюртук с муаровыми отворотами был расстегнут, в правой руке доктор держал котелок. От быстрой ходьбы эскулап запыхался, и его щеки слегка зарумянились, как у гимназистки на морозе.

– Мадмуазель конечно!

– Поляничко арестовал письмоводителя Каюмова, – с порога воскликнул он. Его подозревают во вчерашнем убийстве. Все сходится!

– А что глаз красный? Обидел, что ли, кто-то?

– Вы не волнуйтесь, Николай Петрович. Пройдите, сядьте, отдышитесь.

– Растёрла… Мушка попала…

– Благодарю, – выдохнул тот и плюхнулся напротив.

– Яблочная? Мушка-то? – пошутил певец.

– А вот теперь рассказывайте.

– Ага… Та, что обитает в гримёрных…

– Собственно, и рассказывать нечего, – развел руками доктор. – Возможно, вам известно, что его благоверная некоторое время назад давала частные уроки музыки дочери директора гимназии?

– Так убей её!

– Нет, этого я не слышал.

– Я не умею убивать. А вы что на лестнице? Тут кругом лифты! – кольнула его же словами.

– Так вот: Мавилло, как теперь выяснилось, оказывал жене письмоводителя слишком откровенные знаки внимания. И она, судя по всему, пожаловалась мужу. А тот, дабы отомстить наглецу и в то же время самому не пострадать, подкинул ему анонимное поминальное приглашение на его, сиречь Мавилло, похороны и поминки, аккурат на шестое сентября, на час пополудни. Представляете? Он и в дате не ошибся, и во времени оказался точен. Теперь все совпало: хоронить директора гимназии будут завтра, шестого, а вынос тела из гимназии – в час дня.

И через две ступеньки, как бы в добром здравии, поскакала к консьержу.

– Но почему Ефим Андреевич решил, что письмо написал именно Каюмов?

* * *

– А вот этого я вам не скажу. Не спросил, не догадался… Поляничко, насколько я помню, сегодня вечером к вам в гости собирался. Вот и попытайте его на этот счет.

Административный офис, оказывается, находился на нашем этаже, в самом конце кулуара. Войдя внутрь, я сразу же увидела господина Накамура. Он сострадательно посмотрел на мой всё ещё дёргающийся красный глаз, но не задал лишних вопросов и с готовностью разрешил воспользоваться одним из компьютеров.

– Теперь он вряд ли ко мне явится. Зачем я ему нужен, если преступник пойман? Кстати, – Ардашев уставился на доктора взглядом-буравчиком, – а вы откуда об этом узнали?

Я проверила электронный ящик. Пришли сообщения от брата, сестры и Вероники – подруги, проживающей в Америке. Все трое писали душевные письма, стараясь изо всех сил оказать мне помощь и поддержку. Из-за отзывчивости и сострадания родных слёзы моментально затопили глаза. Поэтому я быстренько навела курсор на выход из электронного ящика и удалила историю посещения сайтов. Затем принесла извинения администрации за причинённые неудобства, решив, что больше сюда не вернусь. Пулей добежала до душевой и там уже дала волю чувствам. Мама! У меня больше нет мужества бороться! Твоя кончина лишила меня цели! И я выбрасываю белый флаг! Я побеждена. И смиряюсь с поражением! К чёрту признание и популярность! Мне нужно просто выжить…

– Я не пришел к библиотеке вовремя, потому что лечил от свинки сына репортера Забурина. У него сильное воспаление околоушной железы и опасность нагноения. Я осмотрел его, прописал покой, диету, согревающие компрессы и мази… – Он махнул рукой. – Но не в этом суть. Сергей Авксентьевич, если помните, пишет в «Северокавказском крае» под псевдонимом Сережа Цинга. Он прибежал домой из редакции, чтобы справиться о здоровье отпрыска. И, естественно, не удержался и рассказал мне, что помощник начальника сыска только что поделился с ним свежими новостями по убийству директора гимназии. Естественно, Каширин внакладе не остался, и газетчику пришлось распрощаться с «синенькой»[15].

* * *

– Да, Антон Филаретович своим привычкам не изменяет, – усмехнулся адвокат.

– А я вот понять не могу, почему таких корыстолюбцев в полиции держат? Неужто нельзя порядочных людей набрать?

Прошло больше часа. Занятие танго закончилось. Разгорячённые Рена и Каори выходили из студии.

– Можно, наверное, только эти, как вы изволили выразиться «порядочные», знают себе цену и за копейки служить не станут. Есть, конечно, исключения, я имею в виду энтузиазистов-бессребреников, но их количество ничтожно и потому они общей погоды не делают.

– А Поляничко?

– Где ты была? Аракава-сенсей спрашивал о тебе! У нас ничего не получалось без тебя!

– Ефим Андреевич как раз один из последних могикан. Он из тех, для кого слово «честь» – не пустой звук.

– Извините, мне надо было срочно связаться по электронке с университетом. В следующий раз непременно буду в студии.

Едва присяжный поверенный договорил последнюю фразу, как в залу вошел библиотекарь. В руках он держал книгу в дорогом, отделанном толстой кожей переплете. Название и имя автора были выведены золотом.

– Лариса, там от госпожи Фуджи вкусные ланч-боксы. Покушай! Перед вечерним спектаклем ещё час…

– Вот, Клим Пантелеевич, извольте, – Коркин протянул роскошную книгу. – Едва отыскал. Садитесь, работайте, а я пока формуляр заполню…

* * *

– А разрешите мне на него взглянуть?

Татьяна припудривала только что наложенный небывало броский грим – ни дать ни взять боевую раскраску индейцев. Её отражение в зеркале без слов уведомило меня в её крайней неприязни, граничащей с ненавистью. Я взяла палочки для еды, но от Татьяны исходило столько вредоносной энергии, что рис валился у меня обратно в бокс, а также в горловину тенниски. Взгляд подруги восторжествовал при виде моей измазанной одежды – нет, не зря она обвиняла эту липовую «француженку» в свинстве!

– Сколько угодно. Только он совершенно пуст. Вы первый читатель, заказавший сей «фолиант».

Перед началом вечернего спектакля раскрашенная для штурма Татьяна вновь встала в выжидательную стойку на пути у Нагао-сан. Охота на него пошла нешуточная! Более тактичная Агнесса пыталась заарканить кумира ангельской непорочностью, а Татьяна Рохлецова обкладывала его флажками, загоняя в ловушку как тупоголового примата.

– Да, странно… А давно она у вас?

Зрелый японский мужчина, воспитанный на древних традициях самураев и культивирующий устои альфа-самца доминанта, не позволит женщине устроить дикую охоту на него, а от сексапильного захвата бросается наутёк. Видимо, госпожа Рохлецова была в полном неведении от неписаных законов сильного пола этой страны и старалась взять Восток нахрапом, по-западному.

– Карточку заполнял я. Значит, она поступила к нам не более года назад. – Библиотекарь взглянул на Ардашева и добавил: – Вы ведь тоже в прошлом году сюда прибыли? Говорят, из самого Петербурга?

Хитроумный кумир, с въевшимся в него до мозга костей самурайским духом прежних ролей, конечно же, не накричал на неё так, как рявкнул на Агнессу, дабы не уронить перед чужестранкой достоинства. Проходя мимо Татьяны, он что-то обдумывал. А мне невыносимо было наблюдать за масштабной операцией военачальницы с лисьим воротником и я спряталась за лифтом, в узком кулуаре с подсобками. Заодно и обнаружила тайник: замшевый табурет с прилагающимся к нему Кейширо-сан. Тот не церемонясь, по-армейски «в лоб» спросил:

– Совершенно верно, – подтвердил Клим Пантелеевич, – из Северной, так сказать, Пальмиры.

– Что? Прячешься?

– А вот этого я никак понять не могу! – Коркин нервно заходил по комнате. – Ладно, я – человек бессемейный; получил место в этой степной глуши и радуюсь. А вы? Из столицы прямиком в захолустье! Да и что такое Ставрополь? Самодовольные купчишки, да желающие ими стать мелкие мещане. А настоящей интеллигенции – что деревьев в степи: раз-два и обчелся. Иной раз и поговорить не с кем. Одни чиновники да педагоги. А знаете, что случается с мужской частью общества, когда на окнах портерных Коломийцева или Алафузова вывешивают объявления «Сенгилевские раки»?

– Ну что вы, господин Кейширо! Забрела сюда случайно… Чулок подтянуть…

– Нет, – покачал головой Ардашев.

– Носи колготки!

– А я вам скажу! В такие дни мужья засиживаются там до полуночи, а их жены вечерами скучают и, страдая от недостатка внимания, гуляют с офицерами расквартированного запасного батальона. Сей факт общеизвестен, но никто на него не обращает внимания. Провинция, сударь!

Слушаюсь, господин главнокомандующий!

– Это уж, Ксаверий Нифонтонович, кто как привык свой досуг коротать: кому-то надобны раки и пиво, кто-то и дня прожить не может без адюльтера, а другим книги или театр нужны как воздух. Тут ведь каждый выбирает на свой вкус. И, поверьте, нет разницы, где ты живешь: в Ставрополе или Санкт-Петербурге. Я знавал немало вполне благопристойных людей, занимающих довольно высокие посты, кои, жительствуя в столице, ни разу не ходили на премьеры. Все свободное время они проводили за ломберными столами. Что до современной литературы, то им хватало беглого знакомства с рецензиями на новинки в «Ниве». Да-с… – Ардашев полистал книгу и спросил: – Вы не позволите мне взять этот труд на неделю? Уж больно интересно написано. Знаете, я всегда интересовался обитателями морей, но знания мои в этой области слишком уж поверхностны, а тут так все доходчиво изложено. Я, конечно, понимаю, что выносить книги из читального зала запрещено, однако я сомневаюсь, что это исследование может кому-то понадобиться в течение этого срока.

– Ну что ж, я готов пойти вам навстречу, раз уж вы заинтересовались морем, – улыбнулся библиотекарь. – Надеюсь, мое одолжение останется между нами, и попечительский совет ничего об этом не узнает… Берите, только не забудьте расписаться, – с этими словами он подошел к конторке, вынул формуляр и положил перед адвокатом.

– Извольте, – Клим Пантелеевич обмакнул перо в чернильницу и поставил размашистую роспись.

– Стало быть, 12-го вы должны вернуть книгу, – поглаживая усы, напомнил Коркин.

– Надеюсь, она окажется здесь раньше. Честь имею.

– Позвольте откланяться, – попрощался молчавший все это время доктор Нижегородцев.

– Всего доброго, господа, – библиотекарь склонил голову в вежливом поклоне.

На улице хулиганил ветер. Он, будто играясь, срывал с деревьев успевшую кое-где пожелтеть листву и бросал на землю каштаны. В этих краях весной и осенью такая погода не редкость. Виной всему месторасположение города. Построенный на возвышенности, он часто страдает от ураганов, которые иногда бушуют неделями. Северо-восточный ветер несется с берегов Каспийского моря, гонит холод и затягивает небо тучами. Юго-западный – подступает с Черного моря. С ним в Ставрополь приходит тепло, потом наступает жара, а в августе жителей донимают суховеи. Но теперь о них остались лишь воспоминания. Впереди были косые ливни и ночные заморозки. Пахло сырой осенней свежестью.

Едва адвокат и доктор вышли на улицу, как последний, смерив Ардашева недоверчивым взглядом, спросил:

– А позвольте полюбопытствовать, каким образом с помощью этой книженции вы собираетесь помочь следствию, если злодей уже и так под арестом?

– Во-первых, арестован – не значит виновен; во-вторых, на данный момент у нас два подозреваемых, имевших мотивы для убийства директора гимназии. Это инженер Вахтель и письмоводитель Каюмов. Раскрывать сейчас сию version я не буду, поскольку не уверен, что она верная. Что же касается личности покойного, то я не удивлюсь, если окажется, что и библиотекарь Коркин его недолюбливал.

– Не просто недолюбливал, а ненавидел.

– Что-о?

– Представьте себе, месяц назад Ксаверий Нифонтонович подал прошение о зачислении его учителем рисования, но покойный ему отказал.

Ардашев остановился и оторопело посмотрел на врача. Потом вздохнул и вымолвил:

– Мой дорогой друг, вы не перестаете меня удивлять. Неужто нельзя было сказать мне об этом раньше?

– Но вы же об этом и не спрашивали! – с обидой в голосе оправдался доктор.

– Да-да, простите. Я сам виноват. – Ардашев вынул из кармана жестяную коробочку с монпансье, но, передумав, убрал ее назад. – Стало быть, теперь у нас три подозреваемых…

– Это как минимум. Я не удивлюсь, если у почившего в бозе директора отыщутся новые недоброжелатели. Однако прошу учесть, что я, как один из четырех человек, присутствующих в зале во время убийства господина Мавилло, никакой неприязни к покойному не испытывал.

– О вас, Николай Петрович, и речи нет. Вы вне подозрений. Только не верится как-то, что можно убить человека за то, что он, к примеру, оставил сына на второй год или отказался принять в гимназию нового преподавателя. Нет, все это, согласитесь, несерьезно. За такое не убивают. На карточке нацарапать оскорбление – вполне допускаю, но убивать?..

– Простите, о чем вы?

– До вашего сегодняшнего появления я знакомился с каталогом раздела «Естествознание». И там на карточке книги господина Мавилло обнаружил две надписи оскорбительного свойства. Причем сделаны они были совершенно разными людьми. Такую месть я еще могу допустить, а вот убийство – нет… Другое дело – приставание к чужой жене. Тут все зависит от темперамента мужа.

– Про темперамент, Клим Пантелеевич, вы очень точно подметили. Был такой случай. Лет пять назад практиковал в Тифлисе один медикус, немец. Этакий мышиный жеребчик. Как-то пришла к нему пациентка с жалобой на мигрень. Дама была весьма недурна собой. Он выслушал ее, а потом велел раздеться, и она повиновалась. Осмотрев ее, он облизнулся, точно кот на сметану, и принялся выписывать сигнатуру, в которой не было ничего, кроме валериановых капель да холодного компресса. Дама оставила «зелененькую»[16], пожала плечами и ушла. А вечером ненароком упомянула мужу, что так, мол, и так, странный врач какой-то попался: я ему про мигрень, а он мне – раздевайтесь догола… Только лучше бы она этого ему не говорила, потому что на следующий день ревнивец этого старого сатира кинжалом зарезал. Мужа отправили на каторгу. А дамочка через пару месяцев сбежала с каким-то заезжим поручиком. – Доктор остановился и спросил: – А вы, как я понимаю, будете заниматься расследованием этого дела?

– Почему же «буду»? Я уже им занимаюсь, и заметьте – совсем бесплатно.

Вернувшись в гримёрную, я сидела там до тех пор, пока не зашла хохочущая Агнесса, а за ней и Татьяна, со словами: «Сиськопляска». Я сразу же ушла в студию. Грядущие долгие недели до окончания театрального сезона оборачивались очередной пыткой.

– И какие же будут ваши дальнейшие действия?

* * *

– А тут все просто: сегодня вечером, как вам известно, я жду в гости Поляничко. Теперь, после ваших новых сведений, я просто уверен в том, что он придет.

– А почему вы изменили свое мнение?

Перед сценой бала Агнесса спустилась вместе с нами в лифте. Но не выдержала и присоединилась у двери на лестницу к Аске, караулящей Нагао-сан. Кумир появился из укрытия чуть раньше своего выхода и сразу же оказался в нежном окружении прижавшей кулачки к сердцу Агнессы и распахнувшей двойной ряд накладных ресниц Аска. В охоте на идола – пополнение! Тактика у Аски была иная. Ненавязчиво, по праву членства в агентстве «Sunrise» преподносить себя кумиру, как героиню японских аниме. Принцессу Мононоке[71], например, – женщину с дикой красотой, вскормленную волчицей, презирающую, за исключением кумира, всех людей и, кстати, с удовольствием показывающую свои трусики.

– Подозреваю, что Ефим Андреевич находится в некоторой растерянности. У него, как и у нас с вами, целых три кандидата в преступники. И он не знает, кто из них настоящий убийца.

Марк, перед выходом на сцену, опять гладил мою руку, что вызывало неудовольствие выслеживающего нас господина Кейширо. Я не знала ещё, до какой степени может довести Татьяну соперничество, и побаивалась, что за неимением алого шёлкового отреза Кровавой Мэри, она «случайно» наступит на длинный шлейф моего платья. И я упаду на сцене.

– Так что же делать?

Хозяин Мураниши долгим томным взглядом, ни дать, ни взять влюблённым, созерцал английскую леди. Зрителю, конечно, было невдомёк. Зато Фуджи-сан усекла. И Татьяна, рукоплескавшая сладкой парочке под возгласы «Congratulations!» впилась в ласковые янтарные глаза. Хозяин прекрасно знал, что за ним наблюдают, но со странным попустительством не придавал этому значения. Правда, в декольте к леди всё-таки не полез.

– Придется ехать в Одессу.

Приближалась фурия Мичико. Я побежала к ней, чувствуя, что шлейф свободно скользит за мной. На него не наступили… Наверное, госпожа Рохлецова не успела ещё разработать план мести.

– Но зачем?

Оцука-сан элегантно отвернулась от меня на первом же слове. Снова я была один на один со зрителем… Разыгрывать ностальгию не стала. Сыграла ехидную светскую львицу, без зазрения совести льстящую госпоже Мичико.

– Нужно выяснить кой-какие факты.

– О небеса! Какая досадная ошибка! (Пауза. Растираю себе виски.) Как можно прислугу… чумазую крестьянку… принять за знатную леди! (Пауза. Протягиваю руки к зрителям.) Не правда ли, госпожа Мичико, она – само совершенство? (Пауза. Обвожу зал рукой.) В Нагасаки столько очаровательных леди! О, шарман, шарман! Но леди Мичико – самая прекрасная из всех! (Оборачиваюсь к Марку.) Ты согласен, любимый?

– А что, если мы отправимся вместе?

Из середины партера, поняв мою неприкрытую французскую лесть, мужской голос засмеялся с сарказмом. Всякий раз из зала кто-то, да реагирует! Полегче, мэм, полегче со своим французским…