Масловский сразу уловил суть и загорелся:
– Отличная мысль! На Востоке все продается. Мамед-кули-хан даже не усомнится, сразу поверит.
Фидаров продолжал кривиться:
– Не знаю, не знаю… Это же мое имя будут полоскать, а не ваше…
– Так надо, – повторил слова поручика капитан. – Для пользы дела. Но тут важны детали.
– Я их частично продумал, – подхватил помощник начальника штаба по разведке. – Поскольку дело секретное, их превосходительство приедет на переговоры лишь с тремя самыми доверенными телохранителями. И сардару велит тоже брать с собой мало людей. Чем меньше ушей, тем больше секрет. А там мы их и возьмем. И еще…
Генерал с капитаном ждали. Что еще придумал этот необыкновенный поручик?
– Мы не только хана сцапаем. А заберем в заложники всех родовых вождей. Пусть живут в Ардебиле, в хороших условиях, но под нашим караулом. И тогда буйное племя шахсевенов станет как змея без ядовитых зубов…
– Точно! – воскликнул Афако Пациевич. – Про заложников я уже сам думал, даже списки подходящих людей составил. Если запрем хана, беки сдадутся без сопротивления.
Так началась уникальная операция Ардебильского отряда по укрощению шахсевенов. Мамед-кули-хан не сразу согласился на переговоры в узком кругу. Он чуял опасность и предлагал вместо себя другого. Однако Фидаров настаивал. Стада кочевников сгрудились у подножья перевалов. Есть там было уже нечего, скотине грозил падеж. И тогда подданные хана взбунтовались и заставили его приехать в город Астара вблизи русской границы. Вождь взял с собой девять главных родовых ханов и сильную охрану, но это его не спасло. Люди Фидарова арестовали самозваного шаха и передали его властям. Вскоре в Тегеране Мамед-кули-хан был публично повешен.
Удостоился петли и курбаши Гейдар. Фидаров назначил следствие, которое установило вину негодяя. Тела отца и сына из семьи бехеитов были эксгумированы, владелец ашханы подтвердил рассказ Лыкова-Нефедьева. И курбаши вздернули при скоплении народа на воротах старинной крепости Кохне Гала.
После казни Мамед-кули-хана в Ардебиль приехала шахсевенская знать в полном составе: двадцать два хана и бека. Все они остались в городе на положении заложников. Аманаты поклялись на Коране никогда больше не поднимать оружия против России. Их соплеменники перебрались на зимовку в Саваланские горы, только когда выдали свои винтовки. Лихое разбойное племя, опасное и многочисленное, замирилось. На русско-персидской границе сразу стало тихо. Кровавые аламаны
[107] прекратились. В течение последующего времени шахсевены даже неоднократно просили принять их в русское подданство.
Боевая жизнь Ардебильского отряда на этом не закончилась. Стычки с курдами и гялышами случались через день. В конце декабря поручик Лыков-Нефедьев участвовал во взятии горной крепости Керянд, которая стала опорной базой разбойников. Крепость считалась неприступной, но войска под командой капитана Масловского раскатали ее за один день. Главарь негодяев Шюкур-хан был поднят на штыки.
Также Николай принял участие в кровавой схватке с курдами под Хоем, в которой получил тяжелое ранение командир Третьей сотни Первого Горско-моздокского полка Лазарь Бичерахов. И еще в десятке подобных схваток. На стратегически важном Ахбулакском перевале Лыкова-Нефедьева контузило в голову. Однако чаще он занимался своим прямым делом – разведкой. Жизнь в двух обличьях давалась поручику легко. Когда он переодевался из мундира в армянский халат, все в нем менялось: голос, походка, жестикуляция. Даже запах, что исходил от него, становился другим. Окружающие видели перед собой разных людей, не подозревая, что это один и тот же человек… Казалось бы, лицо не переделать, гримом в горах пользоваться нельзя. Но люди не глядят в лицо, они воспринимают себе подобного целиком, как отдельную личность. А тут были разные личности.
Перед самым Новым годом поручику вручили дешифрант
[108] из Петербурга. Начинался он так: Чунееву от дяди Вити. Чунеев было семейное прозвище Николки. А дядей Витей Лыковы-Нефедьевы называли генерала Таубе.
В экспрессе Виктор Рейнгольдович сообщал, что отец Николая получил тяжелое ножевое ранение, но уже излечился и снова приступил к обязанностям службы. Вот человек! Не стал тревожить поручика дурными новостями, а дал сначала им улучшиться… Далее Виктор Рейнгольдович передавал просьбу-приказ отца. Сыщика интересовали некоторые личности, участвующие в русско-персидской торговле. Первой шла фамилия Махотина, доверенного конторы «Продаткань». Еще папаша требовал сведений на Киамутдина Хабибулловича Халитова из Русского экспортного товарищества. Кроме того, хорошо бы выяснить про бывшего пограничного унтер-офицера Павла Запрягаева, который теперь бандит по кличке Паша-паша. А более всего Лыков хотел узнать насчет человека высокого роста, с маленькими женскими руками, который, возможно, имеет отношение к Шлиссельбургской ситценабивной фабрике. Как водится, статский советник требовал предоставить ему данные срочно.
Поручик думал недолго. Так и так у него накопились дела в Реште, туда надо было ехать. Он подписал командировку у генерала и отправился на восток. В этот раз путешествовал не Тер-Егизар-оглы, а молодой офицер с аннинским темляком на шашке.
Николай заранее предупредил о своем приезде Тюфякина, и тот его дожидался. Русские сели в тихой безлюдной чайхане и завели важный разговор.
– Я уж и сам собрался вам телеграфировать, – сообщил купец. – Такое творится – не передать словами. Словно мы не в Персии, а где-нибудь на Хитровке.
– То есть?
– А то и есть, что всю торговлю мануфактурой прибрали к рукам бандиты. Причем русские!
– Рассказывайте, Илья Иезекиилович. И начните, пожалуйста, с человека по фамилии Махотин. Его Самсон Кириллович зовут?
Доверенный сразу огорошил разведчика:
– Это по паспорту. А так-то он Сенька Козырь, беглый разбойник и головорез. И заправляет здесь дурными делами. Побить кого, запугать, товар сжечь – все к нему. У Козыря банда таких же негодяев, рожи жуткие, и никого эта дрянь не боится.
– Илья Иезекиилович, давайте подробнее, – попросил поручик. – Мне для доклада нужны факты. Тогда от персидской Хитровки останется мокрое место!
Тюфякин начал издалека и постепенно раскрыл перед Николаем целую схему преступной беспошлинной торговли. Фирма «Продаткань» ввозила из России мануфактуру, официально платила таможенные сборы и сбывала товар в глубь страны. Однако параллельно с ним шли обороты втрое больше законных. Эти товары поступали из Закавказья, минуя таможенные и пограничные посты. На той стороне все организовывал бывший унтер корпуса пограничной стражи Запрягаев по кличке Паша-паша. Он создал огромное «окно» на русско-турецкой границе между Батумом и Атвиной. Караулы были подкуплены, и возы с тканями шли в Трапезунд совершенно открыто. Часть оседала в Турции, но в основном через неконтролируемый Кушинский перевал мануфактура поступала в Персию.
– Дело поставлено очень широко, – излагал Тюфякин. – Ввезли они ситцы с миткалями беспошлинно, и значит, на дальнейшей перепродаже может заработать не один посредник, а двое-трое. На маржу каждому хватит. И таким образом материи попадают на юг страны, а также в Афганистан, Белуджистан и даже Индию. Их караваны никто не трогает, а мои или других каких фабрик – грабят беспрестанно. Опять у них нечестное преимущество. Хочешь торговать – плати Махотину! Охранять свои возы и грабить наши – то была обязанность Исмаил-хаджи.
– Эту гадину мы повесили, – прервал осведомителя разведчик. – Они другого прислали, что ли?
– Да вот похоже на то. Вы спроворили: вздернули беглого каторжного, да еще замирили шахсевенов. И случился у конторы сбой. Я даже заработал немного, воспользовался облегчением. Зиму протяну с прибылью, а дальше не знаю… Во-первых, потеряв «любящих шаха», бандиты наняли курдов. И скоро начнут громить нас по новой. А во-вторых, сюда приезжал неделю назад их начальник. Главный, так сказать, разбойник. По фамилии Вырапаев! Помните, вы меня об нем спрашивали?
– Помню, Илья Иезекиилович. И что? Вы его видели? Опишите наружность.
– Вид очень властный. Сразу видать, что непростой человек. Росту высокого. Волос седой-седой. Руки еще запомнились: маленькие, щупленькие, как у бабы.
– А кем он представлялся?
– Пайщиком Шлиссельбургской ситценабивной мануфактуры.
Николай чуть со стула не упал от радости:
– Он! Он, нехристь.
– Кто? – отстранился Тюфякин. – Я куда-то вляпался? Скажите правду.
– Мой отец служит в Департаменте полиции, он опытный уголовный сыщик…
– Уголовный?
– Да, к политическим делам отношения не имеет. Алексей Николаевич Лыков его зовут.
– Никогда не слышал, – буркнул купец.
– Ну и ладно. Значит, жизнь вас еще не прижимала. Так вот, мой отец поручил мне навести справки на некоего пайщика Шлиссельбургской мануфактуры. С маленькими кулаками. И вы мне сейчас назвали его фамилию.
Тюфякин испытующе посмотрел на собеседника:
– И что теперь?
– Теперь этому Вырапаеву придется худо. От моего батюшки не уйдешь, он из-под земли достанет.
На этих словах Николай вздохнул:
– Вот, написали. Тяжело ранен ножом. Не то в двенадцатый раз, не то в тринадцатый. А может, в четырнадцатый. Такая служба…
Поручик потребовал еще чайник зеленого чаю и спросил Тюфякина:
– Многое мне непонятно. Вы сами говорили, что пошлины на наши товары занижены. Зачем тогда доставлять их в обход, минуя таможенные посты? Связываться с кочевыми разбойниками, платить им? Дороже встанет, чем ввозить законно.
– А не совсем так, – возразил ивановец. – Пошлины не столь уж мизерные, до пятнадцати процентов. Раз! Товар нужно страховать – два. Плата за полежалое – три. Вот и набегает. А люди Вырапаева придумали… как сказать? Экономию в оба конца. Сюда идут беспошлинно ткани, сахар, керосин, железо в брусках, химикаты для обработки кож, предметы роскоши. Отсюда в Россию – шелк, сабза
[109], ковры, рис, табак, шерсть, смушка, бирюза, жемчуг, а главное – опиум. И ни копейки не платится в таможню. Вот и получается большая выгода.
Они посидели еще какое-то время за чаем, поговорили о том о сем. Наконец Лыков-Нефедьев поднялся и протянул купцу руку:
– Спасибо! Теперь есть что передать отцу.
– И… вы полагаете…
– Да. Не спешите ставить крест на своей торговле. Видите, уже прибыль пошла. Я думаю, пайщика ждут серьезные неприятности. И вам станет полегче. Честь имею!
С юза консульства поручик отослал шифрованную телеграмму на имя Таубе. Там было всего несколько строк. Человек, представляющийся пайщиком Шлиссельбургской мануфактуры, имеет паспорт на имя Вырапаева. Внешнеопознавательные приметы совпадают. Недавно он приезжал в Персию.
Глава 14
Зима в Петербурге
1 января 1913 года вышел высочайший приказ по военному ведомству. Алексей Николаевич с удовлетворением прочел в нем, что поручик Николай Лыков-Нефедьев за дела в Персии награжден орденом Святого Станислава третьей степени с мечами и бантом. Вторая боевая награда! Брат-близнец Николая Павел, проныра и хитрец, был уже в чине штабс-капитана. Но орденов не имел, хотя тоже время от времени рисковал головой в секретных операциях Огенквара
[110]. Например, осенью Павлука проник в Австро-Венгрию, чтобы наблюдать за Тирольскими маневрами императорской армии в районе Боцен-Гриес. Документы у шпиона были липовые, и ему пришлось двое суток жить в горах под открытым небом, согреваясь ракией. Если бы поймали – дали бы лет десять крепости. Но все обошлось, и штабс удостоился… устной благодарности Жилинского
[111]. В прошлом году Таубе включил его в список представителей Генштаба, принимавших участие в торжествах в Полтаве. И теперь одинокая медаль «В память двухсотлетия Полтавской битвы» украшала мундир Брюшкина…
6 февраля новым командиром корпуса жандармов и товарищем министра внутренних дел был назначен Владимир Федорович Джунковский. Предсказание Гучкова сбылось. Генерал-майор Свиты Его Императорского Величества, не побывавший ни в одном сражении, перебрался с должности московского губернатора в столицу. Через два дня он приехал в Департамент полиции знакомиться с личным составом.
Высокий, осанистый, с холодным взглядом и несколько надменным выражением лица, Джунковский по-хозяйски обошел помещения на Фонтанке. Потом в кабинете директора он общался с высшими чинами. После вице-директоров и делопроизводителей подошла очередь чиновников особых поручений. Лыков был из них третий по старшинству (Бартошевич и Михайлов состояли в четвертом классе
[112]). Когда Белецкий назвал его генералу, тот подчеркнуто долго жал ему руку и сверлил оловянными глазами. Потом сказал:
– Слышал о вас много хорошего. Надеюсь, послужим.
Директор напрягся. После отъезда начальства Алексей Николаевич сразу зашел к Белецкому и, не дожидаясь вопроса, пояснил:
– Ему говорил обо мне Гучков.
– Какой Гучков?
– Октябрист.
Степан Петрович тут же спросил:
– А что у тебя за отношения с этим петухом? Ты прежде не рассказывал.
– Молчал, потому что отношений никаких нет. Мы виделись один раз по просьбе генерала Таубе. Гучков интересовался «иванством».
– С чего это вдруг? – продолжал недоумевать Белецкий. Ему явно не нравилось, что у его подчиненного обнаружились непонятные контакты с крупными фигурами. Лыков почувствовал это и попробовал успокоить действительного статского:
– Не дуйся. Лучше подумай, как это использовать. Гучков и Джунковский – давние приятели с Москвы. Видимо, Александр Иваныч дал мне хорошую рекомендацию.
– Да? Они приятели? Впервые слышу. Ну-ка подробнее. Это может быть важно. Сам знаешь: новая метла по-новому метет. Черт его знает, что будет со мной, да и с тобой при таком начальнике. Какие-то недобрые флюиды я успел почувствовать… Два дня прослужили вместе, а уже неуютно мне.
– Торопишься. Джун – профан в деле, которое ему поручили. Будет жить твоим умом, по крайней мере первое время.
Белецкий не унимался:
– Моим умом… А ты знаешь, что они с Лерхе тоже давние приятели? Вдруг генерал захочет жить умом Петра Карлыча?
Лыков только хмыкнул:
– На том уме далеко не уедешь.
Лерхе провел в Департаменте полиции больше всех – сорок лет. И выслужил чин тайного советника, выше, чем у директора. Но он всю жизнь занимался вопросами высылки по решениям Особого совещания и собственно полицейского дела не знал. В последние годы Петру Карловичу поручили финансовую часть – тоже далеко от розыска!
– Степан Петрович, что тебя так настораживает? – в лоб спросил чиновник особых поручений.
Директор ответил:
– Вопросы он задает такие… неправильные. Например, зачем нам политический сыск в армии – представляешь?
Лыков удивился:
– Как зачем? Генерал не понимает?
– Именно. Видишь ли, Джунковский считает себя настоящим военным, хотя не помнит уже, когда в последний раз тянул строевую лямку. И, как военный, собирается восстановить законы рыцарства. Он сказал мне давеча, что шпионить за армией бесчестно!
– Эвона как… – растерялся сыщик. – Это после событий в Турции и Португалии? После наших бунтов? И «революционного» призыва? Он что, дурак?
В последнее время роль армии в обществе стала возрастать. Офицеры начали вмешиваться в государственное управление, а кое-где и менять его. В 1908 году в Турции так называемые младотурки подняли мятеж и заставили султана принять продиктованные ими реформы. Была восстановлена давно отмененная конституция, вновь созван парламент, а зулюм
[113] ограничен. А в 1910 году в Португалии военные вообще свергли монархию и выгнали короля Мануэла Второго прочь из страны. Восставшие крейсеры бомбардировали королевский дворец в Лиссабоне! После этих событий Департамент полиции разослал два секретных циркуляра. Напуганный переворотами государь поручил усилить надзор за армией. Там активизировали секретную агентуру, взяли под наблюдение даже офицеров. Командирам частей о подобных вещах не сообщали. Негласное дознание вели жандармы через завербованных нижних чинов. Большинство военных и не подозревали, что находятся под лупой. Они говорили и писали, что думали, полагая, что погоны являются достаточной защитой от произвола секретной полиции…
Восстание саперных частей в Туркестане, волнения на Балтийском и Черноморском флотах показали, что бунтарский дух постепенно возвращается. А тут еще добавил масла в огонь новый призыв. Молодые люди, получившие административную высылку в «преступное лихолетье», отбыли ее и вернулись домой. Их в массовом порядке призвали в армию. Революционизированная молодежь пошла служить – и одновременно разлагать войска. Во властных коридорах эту ситуацию называли «революционным» призывом.
– А события последних лет? – напомнил Белецкий. – Мало ли военных оказалось замарано в бунтах? Весь Париж заполонили. В Заграничной агентуре есть агент под псевдонимом Пьер. Он бывший офицер и наблюдает за такими же
[114]. Слыхал про Военную организацию у эсеров? Она жива до сих пор и готовит очередное восстание! А этот индюк мне говорит: бесчестно…
Лыков знал, о чем идет речь. В 1910 году жандармы ликвидировали Всероссийский военный союз армии и флота. В него входили сотни офицеров, даже несколько полковников и подполковников. Как, например, герой обороны Порт-Артура Вендзягольский. Союз имел свой печатный орган под названием «Народная армия» и готовил военный переворот. Руководителем союза состоял генерал-майор барон фон Майдель, женатый на сестре Савинкова. Сейчас барон продолжал вести подрывную деятельность из-за рубежа.
– Ладно, не кисни. Возможно, ты торопишься с выводами. Поживем – увидим.
Но опасения Белецкого очень быстро стали подтверждаться. Новый товарищ министра завел порядки, каких раньше в МВД никогда не знали. Он замкнул на себя все контакты с министром. Маклаков выказал Джунковскому полное доверие и охотно поручил контроль над важнейшими в стране правоохранительными ведомствами – полицией и жандармерией. Ни одна бумага не могла теперь попасть на стол министру без визы его товарища. Белецкий по-прежнему докладывал первому лицу один раз в неделю. Но слева от Маклакова всегда сидел Джунковский и направлял речь директора департамента. Перед тем как явиться к министру-стрекулисту, Степан Петрович репетировал доклад перед Владимиром Федоровичем. И тот указывал, о чем говорить, а о чем промолчать… Фонды директора начали падать, земля под ногами качалась. Шеф всячески давал понять, что недоволен подчиненным и намерен выгнать его с должности. Но пока он не мог этого сделать. Готовились большие торжества по случаю трехсотлетия дома Романовых. Царь должен был совершить несколько выездов из столицы – в Кострому, Ярославль, Нижний Новгород и другие города. Вопрос безопасности монарха стоял на первом месте. В такой ситуации убрать опытного человека, а охрану поручить дилетанту никто бы не позволил. Однако Белецкий понял, что дни его на должности директора сочтены. Он пытался удержать влияние, боролся за сохранение секретного осведомления в армии, но все было бесполезно.
В Департаменте полиции служило много жандармских офицеров, этого требовали интересы дела. Джунковский отменил выплачиваемое им за это добавочное содержание, уменьшив оклады на четверть. И сразу же шестьдесят процентов прикомандированных офицеров перешли на другие должности. Кадры департамента были существенно ослаблены.
Похожие вещи творились и в ОКЖ. Генерал решил устроить из корпуса обычную кавалерийскую часть и поручить ему охрану железных дорог! Единственные в государственном аппарате люди, обученные розыску, теперь должны были подтянуть строевую дисциплину. Новый командир вообще считал политический сыск одной сплошной провокацией, от которой нужно избавиться в кратчайшие сроки. И потом вести дело щепетильно, в белых перчатках.
Еще Джунковский уволил с должности начальника штаба ОКЖ, своего родственника Гершельмана, который был женат на его сестре. Все ждали, что его место займет генерал Залесский, помощник начальника штаба и опытный специалист. Однако корпусный командир решил иначе и провел на штаб полковника Никольского, своего любовника! Быстро выбив ему генеральский чин. Никольский, корректный, работоспособный и умевший ладить с людьми, пришелся к месту. Но он потратил несколько лет, чтобы набраться опыта. А в России тем временем поднималась новая волна революции…
Самые большие проблемы возникли у начальника ПОО полковника фон Коттена. Его Джун почему-то особенно невзлюбил. Впрочем, все охранные офицеры вызывали у него неприязнь. Но Михаил Фридрихович хлебнул по полной. Спущенная сверху ревизия долго искала нарушения, но ничего не обнаружила. Владимир Федорович приказал сыскать. И нашли! Выяснилось, что на счетах отделения хранятся капиталы повешенных террористов. Забыли сдать в казначейство… Джунковский обрушил на голову полковника громы и молнии, как будто тот оказался вором. На защиту жандарма встал градоначальник Драчевский, который сказал, что без фон Коттена не может отвечать за безопасность столицы.
И все равно генерал добился своего, потратив на борьбу с талантливыми подчиненными два года. В конце концов ему удалось ликвидировать негласное осведомление в армии – это потом аукнулось в 1917 году. Джунковский уволил и Белецкого, и фон Коттена, и лучшего специалиста департамента Виссарионова. Упразднил Особый отдел, передав его функции вновь созданному Девятому делопроизводству. И уменьшил затраты на политический сыск с пяти миллионов рублей в 1913 году до полутора миллионов в 1915-м. Чем, безусловно, сильно приблизил Февральскую революцию.
Но это было потом. А пока, в начале 1913 года, генерал только осваивался на должности. Для Лыкова его приход оказался выигрышем. Джунковский в уголовный сыск не лез, но помогать был готов. Он выделял Алексея Николаевича из чиновников департамента, которых очевидно презирал. Не иначе, тут играла роль рекомендация Гучкова.
Тем временем освоился на новой должности и Маклаков. В том же феврале из управляющих министерством он был назначен полноценным министром. И сразу вступил в союз с Ванькой Каином – так в Петербурге называли еще одного лыковского недруга, министра юстиции Щегловитова. Не имевший знакомств в столице, Николай Алексеевич спутался с двумя старцами крайне реакционных взглядов, которых зато привечал государь: с генералом Богдановичем и князем Мещерским. От них министр научился презирать Думу и называл ее не иначе как «это учреждение»… Что весьма нравилось царю. Еще Маклаков регулярно напоминал о том, что микадо в Японии одиннадцать раз распускал свой парламент – и ничего! В результате Дума возненавидела министра внутренних дел. Ждать, что реформа полиции пройдет через парламент, теперь уже не приходилось… Но сановникам было на это наплевать, важнее была ласка самодержца.
К началу года Лыков уже достоверно знал, что «иван иванович» проживает в Петербурге под чужим именем. Теперь Иллариона Саввича Рудайтиса звали Сергей Родионович Вырапаев. Купец первой гильдии, крупный пайщик трех мануфактур проживал в собственном доме на углу улиц Большая Колтовская и Корпусная. Особняк имел собственный обширный склад, гараж с тремя грузовыми автомобилями и даже холодильник в подвале. Вырапаев законно занимался торговлей текстилем в больших оборотах. Он часто ездил в Сербию, Грецию, Персию, пользовался кредитом в лучших банках, занимался и благотворительностью. Дворник и сторожа, камердинеры, лакеи, кухарка – все люди были подобраны один к одному. Молчаливые, сытые, сторонились чужих и за барина стояли горой. Лыкову не удалось даже близко подобраться ни к кому из них. О внутреннем осведомлении не могло быть и речи. То же самое произошло с шофферами, приказчиками, кассиром, бухгалтерами и юрисконсультом. Закрытое общество, куда вход с улицы невозможен…
Но Алексей Николаевич не опускал руки. Он решил выследить и схватить ключевую фигуру для незаконной торговли в Персии – отставного пограничника Запрягаева. Паша-паша появлялся в Петербурге раз в месяц, остальное время он пропадал в Закавказье. Лыков поручил своему агенту Суровикову вызнать дату очередного приезда лихого человека. И желательно место проживания.
Адамова Голова поручению снова не обрадовался. У него все складывалось отлично. Обороты от незаконной торговли выросли с тридцати тысяч в месяц до пятидесяти. Деньги лились рекой – и все с ведома полиции. Чем не жизнь? А тут кого-то надо подвести под монастырь. Суровиков попытался напомнить о своих заслугах. Статский советник ответил, что Дурново давно уже частное лицо и заслуги надо подновлять. Особенно если хочешь заколачивать десятки тыщ. В результате агент насупился, но взялся выполнять задание.
Одновременно Лыков окружил наблюдением вывоз товаров из ворот Шлиссельбургской ситценабивной мануфактуры. В одну из ночей были пойманы сразу четырнадцать возов с готовыми тканями. Накладные при них оказались неучтенными, словно ткани взялись из воздуха. Вскоре такие же поимки состоялись на выезде из фабрики «Воронин, Лютш и Чешер», а затем и из Никольской. Петербургская сыскная полиция открыла дело о кражах в больших объемах, появились первые арестованные. Окружение Вырапаева-Рудайтиса всполошилось. И Лыков тут же почувствовал это на себе.
Они с Ольгой Дмитриевной собрались в театр. Выбирали-выбирали и отправились в «Новую комедию» на Выборгскую сторону. Показывали веселый фарс «Семейка на троих», народ смеялся. Супруга сыщика сначала возмущенно фыркала и порывалась уйти, но потом тоже стала хохотать. В антракте статский советник направился в буфет за коньяком. И вдруг увидел в проходе двух крепких ребят уголовной наружности, которым тут было не место. Что за фокусы? Почувствовав недоброе, Алексей Николаевич подошел к окну и глянул на подъезд. Там стояли сразу четверо. А инструкции им раздавал человек, по приметам очень похожий на Запрягаева.
Уже порядком взвинченный – он же с супругой! – Лыков кинулся к другому окну, с видом на запасной выход. Там тоже стояли четверо. И постовой городовой куда-то исчез. Однако… Не медля ни секунды, сыщик направился в кабинет антрепренера. Навстречу вышел корпусный мужчина, светловолосый, с располагающим приветливым лицом:
– Вы ко мне? Что вам угодно? Спектакль наш не понравился?
– Нет, прошу прощения, но мне нужно срочно телефонировать. Могу от вас?
– Увы, – развел руками антрепренер. – Что-то случилось с проводом. Аппарат молчит уже полчаса.
Лыков вынул свой полицейский билет. Собеседник насторожился:
– Полиция? У меня в театре?
– Я статский советник Лыков, чиновник особых поручений Департамента полиции. А вас как звать?
– Коновалов Дмитрий Иванович.
– Что за люди стоят у вас около обоих выходов?
Антрепренер встал у окна и какое-то время разглядывал улицу.
– Не знаю. Вроде бы обычная публика… Что вас насторожило?
– У другого выхода тоже четверо, и еще несколько таких ходят по театру.
Коновалов забеспокоился:
– Этого только не хватало! Едва мы вышли на полные сборы, и тут какой-то скандал? Прошу вас, господин Лыков. Это ваши недоброжелатели? Объяснитесь!
– Дмитрий Иванович, я тут с женой, мне скандал тоже не нужен. Был бы один, другое дело, но… Мне надо выбраться отсюда. Вызовите курьера или пошлите человека в участок с моей запиской.
Коновалов задумался:
– Курьера без эриксона я вызвать не могу. Человека послать – а вдруг его ваши «друзья» перехватят? Хотя… смотря какого человека… Есть у меня один, он куда хочешь пройдет. Давайте так. Вы сочиняйте записку, а я отошлю ее в участок. С пожарным.
– Отличная мысль, – с ходу одобрил статский советник. Он, правда, не понял, почему пожарного никто не остановит, но спорить не стал. Вынул перо и написал на листе бумаги: «Приставу Второго участка Выборгской части капитану Вогаку. Прошу немедленно прислать в театр «Новая комедия» усиленный наряд городовых. Статский советник Лыков».
Антрепренер позвал пожарного. Явился похожий на медведя ухарь с прокуренными усами, в каске и брезентовой робе.
– Ага? – спросил он, высокомерно глядя на сыщика сверху вниз.
– В каком смысле?
– Ну, чево?
– Записку в полицию снести.
– Давай.
Пожарный сунул бумагу в карман, но уходить не спешил. Алексей Николаевич догадался и вложил ему в огромную лапищу полтинник. Строго сказал:
– Выпьешь на обратном пути. А сейчас на всех парах в участок!
Через минуту пожарный вразвалку спустился на панель. Алексей Николаевич с Коноваловым наблюдали за ним из-за шторы. Грубо растолкав фартовых, дядька быстрым шагом удалился. Никому и в голову не пришло остановить его…
– Ждем, – лаконично прокомментировал сыщик.
Антрепренер вынул из стола бутылку «Шустова» и две стопки:
– По маленькой? За искусство!
– За это с удовольствием. Дмитрий Иванович, второй акт уже начался?
– Пять минут назад.
Они махнули по единой. Хозяин кабинета внимательно наблюдал за неожиданным гостем, потом сказал:
– Ну у вас и служба… В театр сходить не дают. Вы, поди, без револьвера?
– Без.
– А кто эти люди, что вас поджидают?
– Уголовные.
– Наступили им на мозоль? – продолжил расспросы Коновалов.
– Это моя обязанность – наступать таким ребятам на болезненные места. Раньше они терпели, а теперь стали огрызаться…
Сыщик и антрепренер успели выпить еще пару раз, когда пришли полицейские во главе с самим приставом. Вогак был взволнован больше сыщика:
– Алексей Николаич, что случилось? Бежал, как только мог!
– Прошу меня извинить, Лев Платонович, но чуть не дюжина головорезов явилась вдруг на спектакль. Боюсь, не по мою ли душу. А я как раз веду опасное дело. Даже если с испугу померещилось, вы уж того… выведите нас с женой отсюда и доставьте домой.
– Сию минуту!
Лыков дружески простился с Коноваловым:
– Спасибо за коньяк и за идею с пожарным. Я ваш должник.
– Приходите еще, – с улыбкой ответил тот. – Но уже без «друзей»!
Люди, готовившие покушение на Лыкова, проявили сноровку и разбежались. Удалось взять только тех двоих, что проникли в театр. У обоих при себе обнаружились финские ножи. А городовому на углу врезали по голове… Бедолага попал в больницу, даже не увидев, кто к нему подкрался.
Ольга Дмитриевна ни о чем не догадалась и обругала мужа за то, что он опять напился. Сыщик отвез ее домой и вернулся в участок допрашивать пленных. Но те лишь огрызались в ответ. Зашли пива попить в буфете, никого не трогали… Финки зачем? А ты пробовал, ваше благородие, ночью по Выборгской без ножика ходить? Опасно это. Завели для самообороны. Два месяца арестного дома? Ну, сатрапы!
Утром статский советник доложил о происшествии Белецкому, и тот повел его к Джунковскому. Сыщик подробно рассказал всю историю с «иваном ивановичем», с самого начала, с перехваченного им в Иркутске бюллетеня с голосами. Генерал выслушал, вопросов задавать не стал, а приказал привлечь к дознанию сыскную полицию градоначальства. Он лично телефонировал Драчевскому и попросил «поберечь статского советника Лыкова». Этим история и закончилась. Мировой судья вынес приговор, двое фартовых ненадолго сели за решетку отдохнуть.
Лыков быстро получил возможность поквитаться с противником. Адамова Голова сообщил: ближайшей ночью Паша-паша навестит резбенно-иконостасную мастерскую на Амбарной улице. Взяв помощника, статский советник расположился в квартире филерского пункта напротив. Топтунам строго-настрого приказал сидеть и не высовываться. Только если Лыкова с Азвестопуло убьют, филерам разрешалось вылезти из норы. Сам факт наблюдения до последнего следовало хранить в тайне.
Сыщики так и не заметили, как Запрягаев попал в мастерскую. Зато они увидели, как он оттуда выходит в третьем часу ночи. Да еще не один, а с сообщником. В результате статский советник и коллежский асессор отправились выслеживать добычу. Уголовные сразу свернули в Херсонский проезд. Там продолжать наблюдение стало затруднительно. Полицейские вынуждены были увеличить дистанцию – и чуть не упустили бандитов. На углу Херсонской улицы и Перекупного переулка сыщики и преступники неожиданно столкнулись лоб в лоб. Лыков услышал щелчок взводимого затвора и не стал медлить: выстрелил навскидку. Рядом бабахнул Азвестопуло. Один из преследуемых рухнул на мостовую. Второй сунул руку в карман, но явно запаздывал.
– Це-це-це… – предостерегающе сказал Сергей. – Медленно вынул грабки.
– Я что… я вот… – сказал человек и поднял руки вверх. Только теперь Алексей Николаевич разглядел его лицо. По приметам, это был сам Запрягаев. Кого же тогда свалили сыщики? Он подошел, наклонился. Подстреленный уже умирал, корчась в конвульсиях.
– Кто это? А, батюшки… Вот и отдали должок.
– Кому отдали? – забеспокоился Азвестопуло. – Алексей Николаич, кого мы грохнули? И что на это скажет человек в белой шапке?
– По приметам судя, это Жукевич-Стоша. Помнишь? Который нам под ноги бомбу кинул. Без гвоздей.
– А…
Коллежский асессор обыскал пленника, отобрал два револьвера и толкнул его вперед:
– Пошли, уважаемый. Ты ведь Паша-паша?
Тот промолчал. Лыков не стал цепляться:
– Пусть его судебный следователь разговорит, наше дело маленькое. Но по всем приметам – Запрягаев… Вынимай свою дудку.
Сергей свистком вызвал городовых. Труп Жукевича – если это был он – отвезли в полицейский морг. А Запрягаева – если сыщики не ошиблись – доставили на Фонтанку, 16, и посадили покамест во внутреннюю тюрьму. Утром Белецкий повел Лыкова к товарищу министра. Статский советник немного нервничал. Предыдущий министр топал на него ногами за сломанное арестанту ребро и грозил сжить со свету. И ведь едва не сжил. Как сейчас генерал отнесется к тому, что один из подозреваемых застрелен?
– Докладывайте, – потребовал Джунковский.
Сыщик рассказал. Ночь, ни черта не видать; они с Азвестопуло чуть не упустили бандитов. А потом вдруг столкнулись с ними нос к носу, и один взвел пистолет. Оставалось только стрелять на опережение.
– Это точно анархист Жукевич-Стоша?
– Точно, – подтвердил Белецкий. – Опознан сообщниками. На нем десятки ограблений, в том числе с убийствами.
– А и черт с ним, – заявил Джунковский. – Лыков с Азвестопуло действовали по обстановке. Наградить обоих!
Сыщикам выдали по восемьдесят целковых. Алексей Николаевич отдал свою часть греку – тому нужнее. Из головы у статского советника не выходило, как он держал в руках оболочку для бомбы, которую кинул в них анархист. Рубленые гвозди разорвали бы сыщиков в клочья… Но Жукевич навинчивать оболочку не стал. А Лыков с Азвестопуло за это всадили ему в грудь по пуле…
Через день прямо в департамент явился адвокат и потребовал встречи со статским советником. Тот вышел в вестибюль. Подошел человек, больше похожий на абрека, нежели на присяжного поверенного: рослый, быстрый, с хищным лицом. Протянул мускулистую руку:
– Я Аванесян, звать Сурен Оганесович.
– Алексей Николаевич Лыков. Я о вас слышал.
– Поговорим?
Аванесян защищал многих из той публики, которую сыщик сажал на скамью подсудимых. В уголовном мире у него была высокая репутация. И Лыков не сдержался:
– Хочется вам, Сурен Оганесович, всякую дрянь обелять…
Адвокат сощурился:
– А что? Или вы не считаете, что всякий человек имеет право на защиту?
– Не считаю, – отрезал сыщик. – Ибо не всякий из них человек.
– Я тоже о вас слышал, – неприязненно сообщил присяжный поверенный. – Как вы убиваете фартовых, если считаете, что те переступили черту. А где пролегает та черта, определяете самолично. Верно? Не только суд подменяете, но и Бога? Решаете, кому жить, кому не жить… А кто вы такой для этого? Всего лишь статский советник. Вот потому и нужны такие, как я, чтобы не зарывались такие, как вы.
После подобной филиппики разговор перешел в официальное русло. По российскому законодательству, адвокат не имеет права участвовать на стороне подсудимого в дознании и следствии. Однако умный следователь всегда найдет время с ним пообщаться. Чтобы не иметь потом лишних проблем на процессе… Лыков был из полицейских, а не прокурорских, но важничать тоже не стал. Аванесяна беспокоила судьба Павла Запрягаева. Тот держался умно. Сначала не дал повода застрелить себя в темном переулке. А теперь обставился защитой и не говорил на допросах лишнего. По всему выходило, что он получит каторгу. Но сколько? Его предстояло сначала этапировать в Тифлис, где бандиту должны предъявить обвинения в совершенных там преступлениях. Потом в Москву. Долгая история… Ясно, что «иван иванович» его не бросит, и Паша-паша когда-нибудь вновь появится на криминальном небосклоне столицы. И еще себя покажет.
Тем временем в Персии поручик Лыков-Нефедьев нанес людям Вырапаева сильный удар. Он перехватил в Кара-Даге огромный караван мануфактуры, ввезенной в обход таможни. Было конфисковано тканей почти на сто тысяч рублей. Заодно арестовали доверенного Махотина, он же Сенька Козырь, и с ним дюжину головорезов. У маза нашли при себе золотые часы с бриллиантовой монограммой убитого в Тушетии князя Шервашидзе. А в номере гостиницы обнаружили стопку империалов чекана 1895 и 1896 годов. Притом что настоящие пятнадцатирублевики начали выпускать лишь в 1897 году… Сенька был доставлен в Кутаис, где сел в следственную тюрьму.
В противостоянии Лыкова и Шишка наступила пауза.
Глава 15
Второй разговор с Гучковым
Субботним вечером Лыкову телефонировал отставной депутат Гучков и попросил о встрече.
– Приходите завтра к часу, – предложил сыщик.
– Буду.
В воскресенье с утра хозяин думал, чем угощать неожиданного посетителя. Коньяк имелся, и английская горькая тоже. Но как быть с закусками? Миллионщик избалован, не вышло бы скандала… Статский советник ограничился скромным набором: холодная осетрина, медвежий окорок и каперсы.
Октябрист явился вовремя. Алексей Николаевич познакомил его с женой, и мужчины удалились в кабинет. Гучков с ходу махнул рюмку горькой, закусил каперсом и осмотрелся. В кабинете стояла старинная мебель начала прошлого века, доставшаяся Лыкову от Нефедьевых.
– Вы из столбовых? Я думал, из наших, из народа.
– Приданое жены, – пояснил хозяин. – Она была столбовая. А я сын поручика из мещан, выслужившего дворянство за Владимирский крест.
– Значит, из наших, – довольно констатировал гость. – Ну, поговорим?
– А валяйте.
Первый вопрос удивил сыщика. Гучков спросил:
– Какова численность петербургской и московской полиций?
Алексей Николаевич снял с полки справочные книжки обоих градоначальств, раскрыл на нужной странице и молча положил перед Гучковым. Тот вынул перо с блокнотом и стал так же молча переписывать.
В Петербургской полиции по штату полагалось 454 околоточных надзирателя, 3622 городовых, 150 человек конно-полицейской стражи и еще резерв – 10 околоточных и 150 городовых. Это не считая смотрителей полицейских домов со служителями, еще почти 400 человек.
В Москве имелось 480 околоточных, 3406 городовых, 150 конных полицейских, резерв – 24 околоточных и 240 городовых, плюс около 450 человек смотрителей со служителями.
– Серьезная сила, – констатировал политик, убирая блокнот.
– Вполне. Правда, много незанятых вакансий, и их становится все больше
[115]. Не идут в полицию люди, слишком нищенское жалованье. Когда же Дума примет законы о реформе полицейской службы?
Гучков хмыкнул:
– Я бы принял, но меня ваши начальники прокатили на выборах. Теперь хлебнете лиха полной ложкой… Умных вам не надо, получите дураков.
Собеседники дружно приложились к настойке, и октябрист продолжил:
– А чем вооружена полиция?
– Револьверами и шашками. Есть еще винтовки в арсенале.
– А пулеметы?
Лыков фыркнул:
– Пулеметы им не положены.
Гучков спросил, глядя сыщику прямо в глаза:
– А как их убрать с улицы?
– В каком смысле убрать?
– Ну, чтобы их не было.
Алексея Николаевича начал раздражать этот странный разговор.
– Если полиция уйдет с улиц, власть там захватят уголовные!
– На первое время да, – согласился октябрист. – Нам это и нужно… на первое время.
– Кому вам? И что именно нужно?
Гучков не обратил внимания на тон собеседника и продолжил задавать вопросы:
– В пятом году в Москве полиция ведь ушла с улиц?
– Да, те, кого не убили, вынуждены были спрятаться.
– И долго прятались?
– Пока армия не приехала, – напомнил сыщик.
– Ну, в этот раз армия не приедет.
В кабинете повисла неприятная тишина. Лыков обдумывал услышанное, потом спросил:
– Александр Иванович, вы к чему ведете?
– Вам нравится то, что происходит в стране? – задал встречный вопрос гость.
– Ну… не все, конечно. Однако идеальных государств не бывает.
– А Распутин? А камарилья вокруг него, которая крутит безвольным государем через полоумную царицку? А как вам коверный клоун Маклаков после Плеве и Дурново?
– Соглашусь – слабоват, – не стал спорить сыщик.
– Кто, по-вашему, был лучшим военным министром – Редигер или Сухомлинов?
– По мне – Редигер.
– И по мне тоже, – подхватил Гучков. – А его задвинули и поставили болтуна Сухомлинова. Это накануне большой войны! Что же у нас делается, Алексей Николаевич? Самодержавие разлагается на глазах. И тянет страну на дно. Разве не так?
– Надо отдать власть вам? – съязвил Лыков. – И вы тут же все наладите.
Политик поморщился:
– Любимый аргумент царедворцев. Попробуйте-де сами поуправлять, сразу опозоритесь. А кто доказал? Мы бы попробовали, и навряд ли хуже бы получилось, чем у этих. Хуже-то некуда… Так не дают пробовать! Чтобы Гучков не прошел в Думу, были брошены огромные деньги. Боятся Гучкова. Сами уже ничего не могут, даже тащить и не пущать плохо получается. Но и другие силы, молодые, здоровые, не зовут.
– Значит, переворот? – в лоб спросил статский советник. – Другого способа нет?
– Я не вижу, – очень серьезно ответил Шалый. – А вы?
– Я присягу давал.
– И что с того? Надо изменить простой лояльности ради высшей. И спасти Россию ценой смены государя. Когда вас ошельмовали, посадили в тюрьму, где потом едва не зарезали, – помог вам Николай Александрович Романов?
– Нет, – процедил сыщик.
– А ведь вы прежде жизнь его охраняли. И вот такое отношение. Поставил на полях доклада министра юстиции две точки с черточкой – и пошел пить чай. Хрен с ним, с Лыковым…
[116] Почему он решил, что может бросаться людьми? Столыпин и Витте показались царю слишком умными и сильными, особенно на его фоне. И были изгнаны из власти; Петра Алексеевича даже убили. Понимаете, чем кончится такая политика? Если страус будет прятать голову в песок, думая, что этим решает проблемы – его дернут за хвост. А глупую голову свернут. Скоро война. И не та, которая была в далекой Маньчжурии, ее русский народ не почувствовал. А другая, европейская, в которой никто не отсидится за печкой. А на троне он. Злопамятный, обидчивый, мстительный, не слишком умный. Слева – немка-царица, справа – развратный мужик-гипнотизер. И куда эта троица заведет Россию? Вам ее не жалко? Мне – жалко.
– Александр Иванович, давайте определимся с понятиями. Вы предлагаете государственный переворот, верно?
– Нет, династический.
– Поясните.
Гучков даже привстал в кресле:
– Николашку к черту! Мы должны отстаивать монархию против самого монарха. Пусть отречется в пользу сына, тот все равно не жилец. А править до его совершеннолетия станет регент. Или Михаил, младший брат низложенного царя. Или великий князь Николай Николаевич, за которого будут военные. В условиях войны их голос станет решающим.
– Так, это я понял. А дальше что? Конституционная монархия или республика?
Октябрист стал серьезен:
– Лично я за монархию. Она в традициях русского народа, публика примет такие реформы менее болезненно. А там будет видно. Менять государственное устройство надо осторожно, без рывков и революций. И лишь после того, как победим в войне. Ну, Алексей Николаич! Вы же умный человек. Что вас смущает в моем плане? Присоединяйтесь к нам.
Лыков отхлебнул горькой и пояснил:
– Меня смущает многое. Это помимо присяги! После девятого января случился у многих приличных людей надлом внутри. И у меня тоже. Личность самодержца… потеряла для меня обаяние. Потом вся история с тюрьмой. На присягу такому монарху я могу наплевать. А вот за Россию опасаюсь. Слишком хорошо успел изучить наш народ-богоносец. Боюсь я его. Как бы вместо демократии мы не получили хамократию. Профитерами
[117] революции окажется чернь. Вы же, как я понимаю, в качестве своих сторонников видите в том числе и уголовных. Так?
– Да, я встречался с «иваном ивановичем». Спасибо, ваш посредник сработал.
– И как вам господин Вырапаев?
Политик хохотнул:
– Я вижу, вы зря времени не теряли. В тот раз не знали его имени, а теперь уже в курсе.
Статский советник сообщил:
– Его настоящая фамилия Рудайтис, звать Илларион Саввич. А еще раньше он отзывался на прозвище Ларька Шишок. Это бандит, на нем кровь многих людей. А вы ищете с ним связи. Хоть понимаете, что там за люди? И люди ли они вообще?
– Ну и что? – пожал плечами гость. – Вы вон сколько народу укокошили. Даже я, грешный, на войне нескольких положил, не знаю точно скольких.
Лыков свирепо посмотрел на собеседника:
– Вы меня с Шишком уравняли?
– Не уравнял, а просто напомнил, что все мы не беленькие. Я политик, понимаете? Политик. У настоящего политика морали нет, иначе ему незачем лезть в это грязное дело. Цель оправдывает средства – забыли? Моя цель – избавить Россию от болезненного нароста, который называется самодержавная монархия. Анахронизм, когда сто восемьдесят миллионов человек зависят от одного идиота!
– Цель оправдывает средства… – повторил Алексей Николаевич. – Значит, для того чтобы свалить власть, вы хотите нанять Рудайтиса с его головорезами. Правильно? Он должен «убрать» с улиц полицию. Вы хоть понимаете, как именно он это сделает? Сколько крови прольется? И предлагаете мне участвовать в убийстве моих товарищей-полицейских?
– Вот и помогите мне обойтись без лишней крови, – подхватил Гучков. – Объясните своим товарищам, для чего все делается. Пусть отойдут в сторону и не мешают. Вас они послушают?
Лыков всерьез задумался:
– Меня? Черт разберет… Да, я хорошо знаю весь наличный состав столичной полиции. Начальство, многих околоточных и даже городовых. Но послушают ли они мой призыв изменить присяге? И готов ли я сам просить о таком?
Подумав, сыщик уточнил:
– Вы знакомы с генералом Климовичем?
– С Евгением Константиновичем, бывшим московским градоначальником? Да, знаком. А что?
– Он хороший специалист. И разработал план подавления беспорядков в Москве силами наружной полиции. Интересный и вполне выполнимый. Согласно этому плану, в случае опасности городовые уходят с одиночных постов и собираются в отряды. Перекрывают все узкие места, дефиле, мосты через Москву-реку и Яузу. Берут под охрану банки, казначейства, вокзалы, арсенал. Толпы бунтовщиков рассекают на малые партии и ликвидируют по одной. План передан в петербургское градоначальство как образец; там должны разработать похожий. Учтите это.
– Спасибо, буду иметь в виду. Это очень полезные сведения!
Собеседники надолго замолчали. Говорить не хотелось. Они выпили всю бутылку, и хозяин вынул вторую. Закуски тоже пришлось подновить. Наконец Лыков сказал: