Надия и Котов смеялись.
– А если все же брат? – спрашивал Котов. – Или от брата откажешься?
– Парню сами имя выбирайте, – буркнул Мишка. – Как хотите, так и называйте! Но девочка будет Марией! Пап, чего ты смеешься? Я на полном серьезе.
На том и порешили – Маша так Маша.
– Я с Мишкой согласна. Лучше бы девочка, парень у нас уже есть, – перед сном шепнула она.
«А мне все равно, – думал Котов. – Парень, девка… И вообще, неужели все это правда?»
Уснули они в тот день счастливыми. Вернее, уснул Мишка, тут же, без промедления. Уснула и Надия. А Котов не спал.
Вставал, долго пил воду, курил в окно на кухне и думал, думал.
Он все еще был женат на Лиле. Выходит, тянуть нельзя, надо срочно подавать на развод.
Еще пару лет назад он что-то слышал про нее. Сведения были обрывочны и неточны. Вроде бы замужем гражданским браком, живет по-прежнему в своей комнате на Преображенке. Место работы сменила – проверил. Все так, на прежнем месте она уже не работала. И по всему выходило, что надо ехать на Преображенку, ехать и объяснять ситуацию. Вряд ли Лиля будет против развода. Поехать решил в пятницу, в субботу, в выходной, он может ее не застать.
В пятницу после работы Котов поехал на Бухвостова.
Нашел Лилины окна – в ее комнате горел приглушенный свет. «Торшер», – подумал он. Она не любила верхний свет.
Хорошо, что она дома. А с другой стороны, этой встречи Котов почему-то боялся.
В подъезде пахло так же, как и сто лет назад, – кошачьей мочой, жженой газетой, тухлым мусором, вареной капустой, отчаянной бедностью. Грязные, заплеванные, никогда не мытые ступеньки. Стены до середины выкрашены голубой масляной краской, выше – побелка, давно посеревшая, облупленная, исписанная незатейливым матом. Тусклая лампочка, деревянные покорябанные двери. У кого-то орет телевизор, кто-то скандалит, выплевывая страшные, нечеловеческие слова.
«Как она здесь живет? – подумал Котов. – Она всегда так мечтала уехать из этого “рая”».
Наконец третий этаж, знакомая коричневая дверь, подожженный, оплавленный звонок. Котов нажал на кнопку. Тишина – ни шагов, ни движения. А свет горит. Странно. Наконец зашуршали тапочки, щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стоял здоровый, молодой, в белой майке и трениках что-то жующий мужик.
Котов растерялся.
Проглотив кусок, мужик поинтересовался:
– Вам кого?
– Котову Лилию Владимировну, – хрипло ответил Котов. – Она дома?
– Не-а. Нет ее, вашей Лилии Владимировны, не проживает.
– В смысле? – растерялся Котов. – Как это – не проживает?
– Да так. Съехала. Три года, как съехала. Сменялись мы с ней. Я и она. Она ко мне в Балашиху, а я сюда. По взаимному, так сказать, интересу!
– Простите, – кашлянул Котов, – а какой может быть интерес съезжать из Москвы в Подмосковье?
Мужику явно надоел разговор. Он раздраженно ответил:
– А я почем знаю? Выходит, что был. Воздух там, тишина… И комната больше. Ее, к примеру, четырнадцать квадратов, а моя целых шестнадцать. Да и вообще, – помолчав, продолжил мужик: – Были причины. Доплатили мы ей. Что непонятного?
– Да нет, все понятно, – ответил окончательно сникший Котов. – Ну а адрес ее вы мне дадите? В этой вашей Балашихе?
– А кто вы ей будете? – спохватился мужик.
– Старый знакомый. У меня к ней важное дело, понимаете? И вы мне очень поможете, если дадите ее адрес.
Мужик не торопился выполнить его просьбу. Котов подумал: «Вот как не даст сейчас адрес! Нет, есть, конечно, адресный стол, но это лишние хлопоты, потеря времени.
Но почему Лиля уехала из города? И при чем тут свежий воздух? Чушь какая-то. Она никогда не была человеком природы, настоящий урбанист, ей нравился город».
Мужик наконец решился:
– Ладно, пиши, старый знакомый!
Котов развел руками.
– Нечем, прости!
Мужик исчез в глубине квартиры и вскоре появился, держа в руке обрывок газеты, на котором простым карандашом был криво накорябан адрес.
– Спасибо! – улыбнулся окрыленный Котов. – И правда, могло быть и хуже! Слушай, друг, – вдруг вспомнил он, – здесь соседка была, ну бабулька такая. Клавдия вроде? Жива?
– Я тебе не справочное бюро, – разозлился мужик. – Ладно, бывай. То тебе адрес, старый знакомый, то бабкой интересуешься! Ты ей, Клавдии, кто? Тоже старый знакомый?
– Ну как сказать, – усмехнулся Котов. – Из любопытства интересуюсь. Ладно, извини! И так у тебя время отнял. Прости, брат! – И Котов начал спускаться по лестнице.
– Померла бабка Клава, – вслед ему крикнул новый жилец, – два года как померла! Короче, квартира теперь моя. Вся, понял? Потому как я многодетный! Короче, на законных основаниях.
– Не сомневаюсь и рад за тебя. Спасибо!
Выйдя из подъезда, все никак не мог надышаться – ну и вонь, прости господи! Как на помойке. И правильно, что Лилька съехала, молодец! Правда, вряд ли там, в этой Балашихе, намного лучше.
Поехать решил назавтра же, в субботу с самого утра. Лилька человек не ранний, всегда обожала поспать. Вряд ли в субботу, да с самого утра она куда-нибудь уйдет.
Ни Надии, ни Мишке ничего не сказал – зачем их беспокоить. Придумал какое-то дело и в восемь утра уже прыгнул в машину.
На улице было холодно, сыро, промозгло. Поежившись, Котов врубил печку на полную. «Да, ранняя осень, – глядя в окно, думал он. – Конец октября, а уже по-ноябрьски мерзко».
Эх, сейчас бы домой, и спать, спать, прижимаясь к любимой, к ее теплому плечу, ощущая ее грудь и живот, острые коленки и позвонки, дышать ей в шею, вдыхать запах ее волос. Спать, спать под мерные капли дождя долго-долго, часов до двенадцати, а потом вместе завтракать, тоже долго и тщательно, по-выходному, с большой яичницей, поджаренным хлебом, вареньем и повторным кофе. И запахи будут расползаться по кухне и коридору, заползая в комнату, а после сытного завтрака снова захочется спать, потому что осень и дождь, и нет ничего лучше, чем, обнявшись, снова уснуть.
Он долго крутился по городку и не переставал удивляться – да уж, не от хорошей жизни она сюда забралась. Какой там, к чертям, воздух, какая природа?
Старый, серый от дождя четырехэтажный дом обнаружился на самой окраине городка. Напротив развороченная, давно не убираемая помойка. Сломанный велосипед, ржавая ванна, корки, огрызки, мокрая бумага.
Но природа была, мужик не соврал. Позади дома стоял реденький осенний лесок, мокрый и жалкий. Да уж.
Вздохнув, Котов зашел в нужный подъезд. Здесь то же, что на Преображенке: запах щей, помойки, мочи. Те же исписанные стены, полные окурков консервные банки на подоконниках. Та же щербатая лестница. «Короче, шило на мыло, – подумал расстроенный Котов. – Сбрендила Лилька. Или так остро нуждалась в деньгах?»
Нужная квартира обнаружилась на втором этаже. Коричневая дверь-близнец преображенской, только звонок цел, не расплавлен.
Потоптавшись пару минут, Котов позвонил.
Зашмыгали тапочки, послышалось старческое ворчанье:
– Кого еще принесло?
Дверь открылась, и на пороге возникла крупная тетка с бигуди и в линялом халате.
Смотрела она сурово.
Котов засуетился:
– Простите, я к Лилии Котовой, старый знакомый, точнее, бывший муж. Ну вы, наверное, в курсе, да и что мне скрывать? В общем, могу я… пройти?
Юлил, улыбался, заискивал. А тетка все больше и больше хмурилась, смотрела сурово, безжалостно буря его бесцветными глазками в бесцветных ресницах. Буравила и молчала. Долго молчала. Выдохшийся Котов тоже замолчал. Повисла тяжелая пауза. «Неужели мимо?», – подумал он.
Тетка со вздохом прервала молчание.
– А нету Лильки, – просто и буднично сказала она. – Нету. Померла. Полгода как померла. Под машину попала. Торопилась шибко, из магазина бежала.
Ошарашенный, Котов молчал.
– Слышь, что ль? – уточнила соседка и повторила: – Ага, померла. Похоронили здесь, на нашем, Новодеревенском. А ты чего объявился? Надо чего?
Котов покачал головой.
– Нет. Уже нет. Спасибо. – И, медленно повернувшись, стал спускаться по лестнице.
В голове билось стыдное, мерзкое: «Ну вот и снята проблемка. Нет ее, проблемки – тю-тю! Теперь ни бумаг не надо, не заявления. А самое главное – разговоров. Короткая справочка из загса – и все, он свободен».
– Слышь, бывший! – окликнула его тетка. – Куда бежишь? Может, на кладбище тебя проводить?
Котов остановился. Замер, раздумывая.
«А ведь она права, эта тетка. Вряд ли я когда-нибудь сюда попаду. А так… Как говорится, с оказией. Попрощаюсь с Лилькой по-человечески. Господи, бедная, бедная Ли! Что же ты сделала со своей жизнью? Эх, Лилька, Лилька!»
– Правда? Проводите? Большое спасибо! Я подожду вас на улице.
– Подожди, – усмехнулась она. – Я недолго.
Котов курил у подъезда – одна, вторая. Третья. Дождь учащался. «Надо бы автомат или почту найти, позвонить своим, – подумал он. – Сколько я еще здесь пробуду и вообще, где это кладбище?»
Хлопнула дверь подъезда, вышла его новая знакомая. Переваливаясь, как утка, она направилась к Котову – резиновые сапоги, тяжелое драповое пальто, на голове берет, в руках старый застиранный пакет. Тетка и тетка, каких миллионы.
Неожиданная попутчица.
– Здесь близко, – кивнула она. – Минут двадцать, не больше, погост сразу за лесом. – И показала подбородком на чахлую рощицу. – У нас тут все близко.
Шли молча. Вернее, молчали, но тетка громко кряхтела и охала, и Котов понял, что идти ей непросто.
– Катерина Ивановна я, – вдруг представилась она, – можно тетя Катя.
– Сергей, – коротко бросил он. – Сергей Котов. Послушайте, – он почувствовал, как дрожит его голос, – вы случайно не в курсе, зачем Лиля уехала из Москвы? Просто странно все это. – Котов почему-то смутился.
– А что ж тут странного? – удивилась соседка. – Ты что, милый, с Луны? А деньги? Она ж в последнее время не работала. А ты «зачем»?
Словно извиняясь за глупый вопрос, Котов осторожно взял соседку за локоть.
– Скользко, – смущенно объяснил он.
Тетя Катя молчала.
Еще одна странность – Ли не работала. И почему?
Небольшое кладбище и вправду оказалось сразу за рощей.
Поскальзываясь, шли по размокшей рыжей глине, которая тут же налипла на котовские югославские модные ботинки и тети-Катины сапоги.
Ни на скромные памятники, ни на покосившиеся мокрые кресты Котов не смотрел.
– Вот она, сердешная! – всхлипнула тетка. – Слева, гляди!
Котов поглядел – табличка на палке, размытая надпись: «Котова Лилия Владимировна, дата рождения, дата смерти».
«Цветы! – вспомнил Котов. – Цветы не купили! Хотя где их тут взять – не Москва. Ладно, Лилька. Прости, – сказал он про себя, глядя на сиротливую покосившуюся табличку. – Прости, Ли. За все прости».
Охая и ахая, тетя Катя хлопотала, пытаясь собрать бурые листья и упавшие ветки, и не переставала бурчать:
– Чё толку прибираться по осени? Все до весны. Весной тут налажу. Приберусь, насажу календул, примул. Мож, и кустик какой, рябинку или черемуху. Выкопаю у дома и посажу.
– Спасибо вам, Катерина Ивановна! – отозвался Котов. – Сердечный вы человек.
Соседка махнула рукой.
«Ладно, Ли. Прощай. Спи спокойно, земля тебе пухом», – попрощался он мысленно.
На обратной дороге тетя Катя бурчала про отопление и холодные батареи, про протекающий потолок, а потом спохватилась, заохала, как крыльями, захлопала руками.
– А может, чего возьмешь? Ну фотографии там, книги, что от Лильки остались?
– Нет, спасибо. Не надо.
Дошли до подъезда.
Котов снова поблагодарил и попрощался.
Потом сообразил, додумался, засуетился и смущенно протянул тетке деньги.
Та почти заголосила, обиделась.
– Спятил? Мы ж с ней дружили, какие деньги? Все вы теперь на деньги, ох, молодежь!
– Это я-то молодежь? – усмехнулся Котов.
– А она про тебя только хорошее говорила, – вдруг сказала соседка. – Серега, Серега! Это я плохая, а Серега хороший!
Котов отвернулся, в глазах закипали слезы.
– Ругала себя шибко. За тебя ругала. Хорошая она была девка, – раздумчиво продолжала соседка, – не вредная. Мирно мы жили. Не то что с прежним соседом. Тот сволочь еще та! И с Машкой я ей помогала! Ну как могла. Гуляла там, в магазин.
«С Машкой? С какой еще Машкой? Лилька кошку завела? Или собаку?»
– Машка – кто это? – спросил он машинально, без особого интереса, как говорится, из вежливости.
– Машка? – удивленно переспросила тетя Катя. – Так дочка ее!
– Кто? – Котов ошалело уставился на соседку.
– Дочка, – повторила она. – Лилькина дочка. А, ты ж не в курсах!
– Чья дочка? – тупо переспросил Котов.
– Лилькина, – терпеливо повторила Катерина Ивановна. – Машка, Лилькина дочь!
– А где она сейчас, эта дочь? – тихо спросил он.
Тетя Катя вздохнула.
– Да где, где? Понятно – в приюте! А кто ее заберет? Я было хотела, да передумала – старая, больная, не справлюсь. Мне шестьдесят пятый, сынок. А больше некому. Никого у Лильки не было. Никого.
– А папаша этой… Машки? – на всякий случай уточнил Котов. – Папаша имеется?
Тетя Катя махнула рукой.
– Какое! Лилька для себя ее родила. Сам знаешь, как ребенка хотела, а все никак. И все-таки забеременела. Как говорила – от случайной связи. Ну и появилась Машка. Лилька счастливая была – прям расцвела. Смысл жизни, говорила, только это имеет значение. Все тетешкалась с дочкой, облизывала! Я ее ругала – испортишь! Забалуешь до смерти, потом будешь плакать. А она ни в какую: «Я столько ее ждала, теть Кать! До смерти буду облизывать!» Только смерть, вишь, близкая вышла…
– Когда ее забрали? – спросил Котов, не узнавая свой голос. – Когда ее забрали в приют?
– Так через неделю после похорон и забрали, – вздохнула соседка. – Оформили все и забрали, как положено.
Котов кивнул.
– Ясно. А где этот… приют? Ну детский дом? Вы в курсе?
Ничего не понимая, Катерина Ивановна зачастила:
– Знаю, как не знать. Тут, недалече, сорок километров от нас. Там и приют, туда Машку и отправили. Я один раз туда ездила, вроде все хорошо, – неуверенно добавила она и тихо спросила: – Тебе-то на что? Проведать хочешь?
Котов промолчал.
Тетя Катя посмотрела на него с надеждой.
– А что, хорошее дело! Хоть и чужая она тебе, а дело хорошее.
– Спасибо, – кивнул Котов. – Спасибо, Катерина Ивановна. И дай бог вам здоровья, добрый вы человек!
И Котов быстро пошел к машине.
По дороге обернулся и, помахав рукой, еще раз крикнул: «Спасибо!»
Тетя Катя, Катерина Ивановна, стояла на том же месте столбом, кажется, забыв, что собиралась за хлебом, для чего и прихватила из дома чистый, выстиранный накануне пакет. Лилькин, кстати, пакет – заграничный, красивый, с цветами. Правда, от частых стирок цветы почти выцвели, жалко.
Котов ехал домой и думал о том, что он скажет своим, Мишке и Надии. С Мишкой все было понятно: «Старик, ты мечтал о сестре? Будет тебе сестра! Как по заказу – Мария, Машка, Маняша! Ты же мечтал именно о Марии?» А что он скажет любимой, как объяснит свое решение? Решение, которое изменить невозможно.
Впрочем, какая разница, как скажет? Главное – успеть. Успеть забрать эту девочку.
Но он знал, что успеет, вернее он это чувствовал.
Черная курточка
Борис Ларе не нравился. Совсем не нравился, категорически. При том, что он был ого-го как ничего: высокий, статный. Правда, уже тогда, в двадцать три, слегка полноват. Роскошные волосы, холеные руки. Белая кожа с нежным девичьим румянцем и черные глаза в длинных и густых, тоже девичьих ресницах. Модный. Аккуратист. Рубашки накрахмалены до жесткости, туфли сверкают, ногти как после маникюра. А как он пах! Это единственное, что ей нравилось – запах его одеколона.
И одевался он будь здоров, и был при машине, кирпичного цвета новехоньких, блестящих «Жигулях». У кого в двадцать три была машина? Правильно, у единиц. У детей дипломатов, киношников или известных писателей – мажоров, золотой молодежи.
Нет, сыном писателя или киношника он точно не был, иначе трубил бы об этом на каждом шагу, потому что был хвастлив и заносчив. И сынком дипломата он тоже не был – мешал пятый пункт. А хвост распушить и нагнать туману любил. Короче, с понтами, как говорили тогда.
Потом она поняла – крутится, тогда это так называлось. Фарцевал, играл на ипподроме, может, и что-то другое. Даже валюта у него водилась – видела как-то в портмоне зеленые бумажки. Впервые, кстати. Спросила:
– А что это?
Он усмехнулся:
– Североамериканские рубли, детка.
Он называл ее деткой. Смешно. Она презрительно фыркала. «Да черт с тобой – детка, так детка. Наплевать. И на слово это, и на тебя».
Почему она стала с ним встречаться? Да все понятно – чтобы отвлечься.
За два месяца до того Лара еле вынырнула после тяжелого и долгого романа, вынырнула с огромным трудом, чуть не захлебнувшись всерьез, пустая, как продырявленный барабан, еле живая, без сил и эмоций, и ей казалось, что она – рыба, выброшенная на берег, жадно и безнадежно хватающая ртом воздух.
Больно было невыносимо. Видеть никого не хотелось, так бы и валялась в кровати до победного.
Телефон трещал, не прекращая, подруг и приятелей была уйма – школьные, институтские, просто знакомые. Пытались вытащить, развлечь, растрясти, но она перестала брать трубку. Допускала к себе только Ритку Воробьеву, самую близкую и проверенную подружку. Та не давала советов и умела молчать. Молча курили, молча смотрели без звука телик, молча слушали музыку, молча что-то жевали, но вкуса еды она не чувствовала.
Воробьева и вытащила ее тогда.
– Просто пройдемся, просто подышим, погода клевая, май, все цветет и пахнет. Лар, красота! Глянь на себя – белая как полотно! Часик, не больше? – Воробьева умоляюще смотрела на подругу.
– Ладно, – согласилась она, – черт с тобой.
И вправду, бледная. Впервые захотелось на воздух.
На улице на самом деле было чудесно – отцветала черемуха, и распускалась сирень, голова кружилась от сладких, пьянящих, весенних запахов. Они шли по Кропоткинской, периодически приземляясь на лавочки, – Лара быстро уставала.
Съели по эскимо, и ей показалось, что впервые за долгие месяцы она почувствовала сладость и вкус. Скамейки в сквере были забиты людьми. Народ пил пиво и лимонад, хрустел какой-то едой, повсюду раздавались мужской гогот и женские смешки, кто-то бренчал на гитаре, кто-то подпевал.
Пахло весной, свежей, влажной землей, духами, молодостью и ожиданием. Пахло надеждой и жизнью.
И вдруг она поняла, что есть жизнь и есть люди, веселье и радость, кокетство и легкий смех. Все это есть, есть и будет, а может, когда-нибудь будет и у нее?
И вдруг она расплакалась и, схватив Воробьеву за руку, рванула из сквера, из этого гудящего шумного улья, наполненного громкими, веселыми и счастливыми людьми, бросилась наугад в переулки, лишь бы сбежать и не слышать.
Растерянная Воробьева бежала следом.
Наконец выдохлись, остановились. Воробьева с тревогой вглядывалась в ее заплаканное лицо и без конца повторяла:
– Ларка, с тобой все хорошо? Нет, честно – ты в порядке?
Лара счастливо смеялась:
– Да все со мной хорошо, не волнуйся! Просто нервы, понимаешь, не выдержала, сорвалась, извини!
Трясущимися руками перепуганная Воробьева безуспешно пыталась прикурить отсыревшими спичками. Переулок был темный и совсем незнакомый. У тротуара остановилась машина. В открытое окно высунулась мужская голова:
– Девочки, у вас все нормально?
Ритка досадливо махнула рукой – дескать, давай проезжай!
Но хозяин машины не поддался. Неспешно, вразвалочку подошел к подругам и щелкнул перед Лариным носом блестящей металлической зажигалкой.
Потом оглядел их и улыбнулся:
– Ну что, девочки? Кажется, вы замерзли?
И вправду как-то резко стало зябко, и Лара подняла воротник ветровки.
– Вы что-то можете предложить? – нахально спросила Воробьева.
Парень кивнул:
– Да запросто! Например, могу предложить довезти вас до дома. Могу пригласить в кафе выпить вина или горячего чая. Выбирайте, слово за вами.
Воробьева смотрела на Лару. Лара молчала. Нет, страшно не было – во-первых, он был один. Во-вторых, вроде приличный. И потом, тогда ей вообще страшно не было, потому что точно знала – иногда жизнь не стоит и ломаного гроша.
– В кафе, – решила Лара, – если вас не смущают траты на двоих.
Он задержался на ней взглядом, удивленно приподнял красивую, четкую бровь и усмехнулся:
– Вот что-что, а траты меня точно не смутят. – И галантно открыл дверь «Жигулей».
В машине и познакомились:
– Лара. – Ларисой она себя не называла, не нравилось.
– Рита, – буркнула Воробьева.
Ей тоже не нравилось свое имя.
Он обернулся:
– А я Борис, будем знакомы!
Лара молча смотрела в окно. Ей казалось, что она приехала из какого-то дальнего, всеми забытого места, медвежьего угла и сейчас вот смотрит на вечернюю столицу взглядом испуганной, ошарашенной провинциалки.
А Борис и Воробьева щебетали. Лара не прислушивалась, неинтересно.
Наконец машина резко затормозила, и Лара увидела светящуюся вывеску известного, очень модного кафе, в которое простым смертным, вроде них с Воробьевой, был путь заказан.
– Ух ты! – Ритка не сдержала удивления. – Ничего себе, а?
Дернув ее за рукав, Лара хмыкнула. Борис, кажется, ничего не заметил.
Прошли как по маслу. Швейцар, высоченный дед в галунах и с бородой, кивнул их новому знакомому, как своему.
Воробьева, сделав «большие глаза», смотрела на Лару. Та с равнодушным и бесстрастным лицом изучала меню.
Столик им дали отменный – в углу у окна, далеко от танцевальной площадки и компании двух гитаристов и сонного ударника.
Воробьева, разглядывая зал и посетителей, не скрывала восторга и дергала Лару:
– Смотри! Это актер, да? Ой, не помню его фамилию! Мама дорогая! Смотри, какое платье на тетке! Да не туда, не туда – вон, у ансамбля!
– Заткнись, – прошипела сквозь зубы Лара. – Выглядишь, как идиотка из глухого села! Тоже мне, москвичка, студентка!
Читая меню, Лара вдруг почувствовала острый голод. «Ого, – удивилась она, – кажется, выздоравливаю?»
Решила не церемониться и заказать то, что хочется. Тем более что Борис на этом настаивал. Ну и заказала – и салат, и мясо, и мороженое на десерт, и кофе по-восточному.
Воробьева, глотая слюну, толкала ее под столом.
– А я? Мне тоже можно?
Лара пожала плечами. Борис пил кофе.
Удивилась – ела с удовольствием, почти с жадностью, даже стало неловко. И ничего ее не волновало – ни немного удивленный взгляд Бориса, ни еще более удивленный взгляд Воробьевой.
Сейчас ей были важны только собственные ощущения: «Живая! И даже очень живая. И мясо такое сочное, и картошечка, ах! А вино! Замечательное вино, просто чудо! Надо запомнить, как называется».
Осоловев от еды, Лара довольно быстро опьянела. В изнеможении откинулась на бархатную диванную спинку – как же хорошо-то, ребята! Все просто чудесно! Сейчас бы еще оказаться в собственной кровати! Но нет, неудобно. Неудобно так сразу.
Борис пригласил ее танцевать. Танцевал он легко и умело, даром что полноватый, крупный.
Тогда впервые она и уловила запах его одеколона. Приятный. Очень приятный. Да он и сам ничего, этот Борис. Очень даже ничего, если по правде.
Он развез их с Воробьевой по домам – сначала Воробьеву, потом Лару. Конечно же, попросил телефон. Куда денешься, дала.
Назавтра он позвонил. В общем, они стали встречаться.
Ни театров, ни выставочных залов в его программе не было. Прогулка по городу, в лучшем случае – кинотеатр, далее ресторан. Он не был обжорой, скорее, гурманом. Для него ресторан был привычным времяпрепровождением, образом жизни.
Вскоре он познакомил Лару со своими друзьями, молодоженами Сашей и Машей, похожими друг на друга как близнецы – мелкие, кудрявые, крупнозубые. И очень радостные. Казалось, их веселило все без разбора. В общем, завзятые весельчаки, расстроить которых невозможно. Может, и неплохие ребята, незлые и доброжелательные, но их постоянная готовность к дружному и зачастую беспочвенному ржанию и неоправданной радости Лару раздражала.
Еще они без конца предлагали свои услуги. Например, Машина мама была заведующей гастрономом, а Сашина работала косметологом на улице Горького. Но Лара отказывалась от их предложений, не хотелось вступать в более тесную связь. Уже тогда понимала – не ее компания. Но проводить время можно, без проблем, тем более в ее нынешнем положении. Именно это сейчас ей было нужно: загулы без остановки, кутежи, кутерьма. Могли внезапно сорваться в Суздаль или Ярославль, Плес или Вологду. Планов заранее не строили, и в этом тоже был кайф. Мчались по шоссе. Лара сидела с закрытыми глазами, лицо обдувал ветерок, тихо и ненавязчиво пела «Абба», Саша и Маша без конца что-то жевали, останавливались у деревень, покупали у бабок малину или крыжовник, парное молоко или ведро яблок.
Да, назвать эту жизнь скучной было нельзя.
Надо сказать, что Борис не ускорял развития событий и ни на чем не настаивал.
– Моя девушка, – представлял он Лару.
Она при этом хмыкала – ни разу не целовались, а он «моя девушка»! Но если задуматься – а кто она ему? Просто подруга? Вряд ли. Разумеется, он влюблен, это очевидно.
А она – нет. Совсем нет, и это тоже наверняка очевидно.
Но Лара четко понимала: на сегодняшний день щедрый Боря – ее спасение. Забыть, забыть, закрутиться в водовороте – вот что было главным.
Но нет, напомнили – как же! Было бы слишком прекрасно, если бы… Если бы он не появился. Признаться, на это Лара не рассчитывала. В общем, в один из дней он подкараулил ее у подъезда. Увидев темный мужской силуэт, Лара метнулась в сторону.
Он сделал шаг навстречу и рассмеялся.
– Что, не узнала?
– Господи, – пробормотала она, – зачем ты здесь?
Он подошел к ней и обнял за плечи. Слабый свет фонаря осветил его лицо. Лара почувствовала, что дрожат ноги – еще секунда, и рухнет, осядет на землю.
«Ужасно, – мелькнуло у нее в голове. – Значит, ничего не прошло».
– Не могу без тебя. – Он дыхнул ей в лицо. – Совсем не могу. Я сдохну, Ларка.
– Сдохни, мне наплевать.
Он покачал головой.
– Не верю. Чувствую, что врешь. Знаю, что хахаля завела. Помогло? – Он скрипуче рассмеялся. – Ну соври еще раз!
– Какая самоуверенность! – усмехнулась Лара. – Просто диву даюсь! Кто же может тебя затмить? Ты же у нас… – Она подбирала слова.
– Брось, – отозвался он. – Не гоношись, не поможет. Зря стараешься, зря! Я же знаю! И не прикидывайся.
Лара посмотрела ему в глаза.
– Исчезни, а? Ну если ты мужик, просто исчезни! Сгинь, пропади, отвали, потеряйся! Ну зачем, а? – Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Ну зачем, скажи? Я же тебя как человека прошу!
Кажется, он удивился.
– В каком смысле – зачем? Мы же любим друг друга!
Резко прервав разговор, Лара вбежала в подъезд. Все бесполезно. Бес-по-лез-но. Он не принимает чужих доводов, ему на все наплевать. Страшный эгоизм, запредельный! А из этого рождается все остальное.
Он звонил, Лара швыряла трубки. Кричала, умоляя оставить ее. Он тихо смеялся. Маньяк. С ним невозможно договориться. Не перебивая, он слушал ее разумные доводы. Вроде бы соглашался. Пропадал на пару недель. Она вроде бы успокаивалась. А потом все равно все делал по-своему – снова караулил ее у подъезда, звонил, клал в почтовый ящик короткие и, как ему казалось, очень остроумные записки с картинками – он хорошо рисовал, особенно шаржи. Впрочем, они и вправду были остроумными, не поспоришь.
Лара снова перестала спать по ночам, похудела, побледнела, вздрагивала от громких звуков и телефонных звонков.
Воробьева сочувствовала. Советовала написать заявление в милицию.
– Еще чего не хватало! Люмпенские методы, – отвечала Лара.
Сказать Борису? Пожаловаться? Смешно. Кто он ей, этот Борис? Выходило, что ровным счетом никто. Так, приятель. Серьезных отношений с ним Ларе по-прежнему не хотелось. Случайно познакомилась с его родителями – заскочили на пару минут среди дня по делу к нему домой забрать какие-то вещи.
Удивилась – ого! Квартира на улице Горького, самый центр, центрее не бывает! Естественно, старый солидный дом, высоченная дверь в парадное – не в подъезд, именно в парадное! Мраморные ступени, деревянные, отполированные временем перила, чугунные решетки. Борис открыл дверь, пропустил вперед.
– Проходи!
Джентльмен.
В квартире стоял густой дух свежесваренного куриного бульона.
Из кухни вышла немолодая женщина в стеганом халате. На ее нездоровом, желтоватом лице была написана недовольная гримаса.
– А, это ты! – протянула она.
– Мы, – бодро ответил Борис. – Знакомься, Лар! Моя мама, Елена Михайловна.
Елена Михайловна перевела равнодушный рыбий взгляд на нежданную гостью. Посмотрела мельком, без интереса. Кислое выражение лица ни на секунду не изменилось.
– Добрый день, – кивнула она и обратилась к сыну: – Обедать будете?
Борис отказался.
– Конечно, в ресторане вкуснее! – с презрением и обидой фыркнула хозяйка и удалилась на кухню.
«И слава богу», – подумала Лара. Общаться с Еленой Михайловной ей совсем не хотелось. Нелюбезная дама, неприятная. Ни дежурной улыбки, ни дежурного доброго слова.
Борис скрылся в комнате, Лара осталась в длинном, полутемном коридоре.
Высоченные потолки, хрустальная люстра, бежевая дорожка, старинная вешалка. Нехило. Если так в коридоре – что же тогда в комнатах? Пересчитала двери – четыре, не считая кухонной.
Через пару минут появился Борис. Крикнул в пространство:
– Мам, мы ушли!
Что-то буркнув, мамаша даже не вышла.
На улице Лара спросила, кто его родители. Оказалось, ничего особенного: маман педиатр, отец —главный инженер суконной фабрики. Квартира? Да тоже все просто – сменяли четыре комнаты, две их на Полянке и две стариков, деда и бабки, те жили вообще напротив Кремля! Дед с бабкой померли, а квартира осталась.
– А ты думала, – он улыбнулся, – мой папаша директор овощной базы, а маман заведующая гастрономом?
Лара пожала плечом.
– Мне без разницы.
– Я это вижу, – вздохнул он. – Что, совсем безнадежно?
Лара ничего не ответила.
«Зачем он мне, зачем я с ним встречаюсь? – думала она. – Зачем все эти гулянки, поездки, шумные компании, планы на лето? Зачем я принимаю его подарки – духи, косметику, браслетик, очки? Впрочем, это мелочи, ерунда, для него уж тем более. Он легко тратит деньги, даже не тратит – швыряет и не задумывается. Ну и я не стану задумываться, так проще».
Удивила Воробьева:
– Лар, что ты Бориса динамишь? Гулянки, свиданки – и полное динамо! Нехорошо, некрасиво. А ведь он хороший мужик. Надежный, не маменькин сынок, на ногах и при бабках. Ты бы пригляделась, а? Мне кажется, он для жизни.
– Перекрестись, если кажется, – грубо ответила Лара. – Деньги его посчитала? Пожалела бедного? Стерва-подруга вводит бедного мужика в расход?
Воробьева обиделась и пропала на пару недель.
Но если честно, она права. Лара умела быть честной.
И снова изматывали ночные телефонные звонки, короткие встречи у подъезда, выяснение отношений.
Мучитель, называла она своего бывшего. Нет, точно, мазохист! Ладно я, ладно меня! Но так мучить себя!
На майские поехали в Питер – на этот раз не спонтанно, запланированно. Конечно, с Сашей и Машей.