— Пришёл мой герой!

— Победитель японской мафии, — безнадёжно согласился я.

— Нет, ты предводитель тайной организации Сопротивления. Вы боретесь с теми, кого лучше не называть вслух! — она понизила голос. — Ты на самом деле древний как пень. Тебе почти двести лет, но тебя воспитывали буддийские монахи…

— Буддистские… — неуверенно поправил я.

— Да без разницы! Тебя поили молоком волшебных летающих яков, и ты сохранил внешнюю молодость…

— В кого ты такая умная? — спросил я, пытаясь идти по коридору. Это не очень просто, когда в тебя намертво вцепилась десятилетняя девчонка.

— Забыл, где я жила? Я четыре года лежала неподвижно, мне нечем было заняться, а в комнате было много книжек…

— Примерно догадываюсь о их содержании, — сказал я. Мне показалось, что про четыре года Наська сказала серьёзно.

— О, ты и половины не догадываешься, — ответила она загадочно. И вдруг с живейшим интересом уставилась на меня.

— Чего? — спросил я.

— Ничего, — Наська хихикнула. — Ничего. Тили-тили-тесто.

Отцепившись наконец-то, она с визгом унеслась на кухню.

Мне захотелось провалиться в пол, пронестись сквозь квартиру, пару лет как занятую каким-то казахским бизнесменом и оказаться сразу в своей.

Наська что, каким-то образом почувствовала… мои отношения с Дариной?

Смирившись с неизбежным, я пошёл на кухню.

Уж не знаю, кто делал пиццу, но из духовки её доставал отец. Выглядела пицца странно — четырёхугольная, на весь поднос, из тушёнки с луком и кетчупом. Итальянцы бы в обморок упали.

Но было вкусно.

Мать с отцом всё-таки налили себе водки. Но хотя бы не маскировали её под вино, что меня вечно раздражало. И выпили всего по рюмке. По крайней мере сейчас, при мне.

— Как твои дела сегодня? — спросила мама с той деланой небрежностью, которая означала, что она готовится сказать что-то очень серьёзное.

— Нормально, — я пожал плечами. И выжал из себя то, что должно было порадовать родителей. — Думаю, может попробовать поступить в институт? До экзаменов ещё больше двух месяцев. Подготовлюсь.

— Хорошо, хорошо, — пробормотала мама, даже не уточняя, куда именно и с чего вдруг я собрался поступать. — А как Дарина? Ты её не видел?

— Видел, у неё всё хорошо, — я искоса посмотрел на Наську. Та упоённо грызла корку от пиццы.

— Я вот что…

— Мы, — поправил отец, крякнув.

— Мы во что подумали, — согласилась мама. — Ты сказал, у неё проблемы какие-то, семейные…

Я кивнул, уже понимая, к чему всё идёт.

— Может ей пожить у нас? Или у тебя, квартира же большая, для девочек найдётся свободная комната, — мама явно исходила из того, что я никак не могу спать в одной комнате с Дариной.

— У неё дела, мама.

— Ну пусть заглянет как-нибудь, я пирог сделаю, — продолжала мама, хмурясь. — Мука есть. Или пирожки с картошкой…

Она явно подбиралась к основному вопросу.

— А Настенька пусть пока поживёт у нас, — закончила мама. — И Дарине легче будет с делами, и девочке…

— Мама, завтра утром Наське надо вернуться к Дарине, — сказал я.

Лицо у мамы закаменело. Отец потянулся к бутылке и вновь наполнил рюмки.

— Это обязательно? — спросила мама жалобно.

Я молчал.

Ну что я, слепой, что ли? Не вижу, что родителей будто включили сегодня?

— Это обязательно, — неожиданно сказала Наська. Повернулась и обняла мою маму. — Вы хорошая. Я бы у вас осталась.

У мамы задрожали губы.

— Но вы же догадываетесь, да? — сказала Наська. — Я не совсем человеческая девочка. Я из Гнезда. Я Изменённая. И Дарина тоже. Я куколка, она жница.

— Сволочи, — тихо сказал отец.

— У меня была… нет, не хочу даже называть, — тихо сказала Наська. — Очень гадкий рак. Его вообще не лечили, и сейчас не умеют. Родители пытались собрать денег, но это всё равно бы не помогло. А тут ещё Перемена. Всем стало не до того. Я бы умерла, но появились Гнёзда. Я не помню маму, только придумываю себе, но у меня есть её письмо. Она там всё рассказывает. Я её понимаю и не сержусь. И на Гнездо не сержусь.

Мама молчала.

— Ты приходи утром, Макс, — попросила Наська, не отрываясь от моей мамы. — Сегодня был такой чудесный день. Утром мы пойдём в Гнездо. Дарина ждёт, я чувствую.

Я взял отцовскую рюмку и выпил. Потом мамину.

Никакого вкуса. Как у отцовского виски в ночь Перемены.

Отломил кусочек пиццы, бросил в рот и вышел.

Ничего я не мог сделать, никому не мог помочь.

И никто не был виноват.

Даже Инсеки.

Потому что если бы не они — вся Земля была бы радиоактивной пустыней, в которой дикари дрались за банку тушёнки.

У меня, конечно, были заначки в квартире. И кубинский ром, и английский джин, и настоящий французский коньяк. И вино, кстати, было. Даже шампанского две бутылки — я всё собирался поразить какую-нибудь девчонку новогодним праздником с шампанским.

Поэтому я открыл бутылку обычной водки, даже не из комка, а из государственного магазина. Чистая химия, если откровенно.

Налил в стакан сто грамм, выпил, понял, что не поможет. И пошёл спать.

Это был очень интересный и необычный день. Но утром он окончательно останется в прошлом.

Я отрубился сразу, без пустых переживаний и лишних мыслей. Спать так спать, нечего ворочаться.

И проснулся, как мне показалось, почти сразу же. В комнате было темно и тихо, но я ощутил, что не один.

Пистолет был далеко, в кобуре на столе. Но на тумбочке лежал японский кастет — явара. Да, считайте меня параноиком. Когда начинаешь жить один в восемнадцать лет в чужой большой квартире — хочется иметь под рукой что-нибудь неожиданно полезное.

Я медленно, будто во сне, пошевелился, высвобождая руку из-под одеяла. Почувствовал, что кто-то сидит в ногах кровати.

Резко подтянувшись, я хлопнул рукой по тумбочке, лежащие на зарядке часы засветились, я подцепил явару и замахнулся.

К счастью, слабенького света часов хватило, чтобы я разглядел свою весёленькую детскую пижаму.

— Наська? — обалдел я, садясь.

Куколка сидела, сжавшись в комок, сплошь коленки и локти, смотрела на меня широко раскрытыми глазами и мелко тряслась.

— Что стряслось… Что с родителями?

— Они спят…

— Что ты здесь делаешь? Как ты вошла?

— Ключ у них взяла…

Ну да, конечно, ключ от моей квартиры у них возле дверей висит… задвижку я не закрыл… наверное.

Что, впрочем, не отвечает на основной вопрос.

— Ты зачем пришла?

— Мне… мне страшно. Я слышу…

Почему-то я сразу понял. Наверное, тоже ощущал, только не привык к такому.

А теперь услышал.

В километре от нас ныло, будто больной зуб, Гнездо.

— Что это? — я сел, спустил ноги на пол.

— Ты слышишь? — кажется, она обрадовалась.

— Да уж, спасибо печати… — буркнул я. Во рту пересохло. Ненавижу алкоголь. — Ты видишь в темноте?

— Немножко.

— Принеси мне с кухни стакан воды. Лучше из холодильника, не из-под крана.

Наська бесшумно исчезла. Я опять пошевелил часы, в их слабом свете натянул джинсы, стал застёгивать рубашку.

Наська появилась с фарфоровой кружкой. Как-то она ухитрилась всё сделать совершенно бесшумно. Я жадно выпил воду, сказал:

— Воду лучше наливать в прозрачные стаканы, так вкуснее.

— Правда? — поразилась она.

Фраза подействовала, у неё мозги заработали в другую сторону.

— Почему сразу не разбудила? — спросил я.

— Да я только присела, ты проснулся…

— Гнездо раньше так… пело?

— Нет.

Конечно, это было не пение, не музыка, да и вообще не звук. Но как иначе-то назовёшь.

— Ты можешь связаться с Дариной?

— Мы не телепаты, — кажется, она обиделась. — Это всё выдумки.

— А телефон в Гнезде есть?

— У матери, — подумав, ответила куколка.

Но я уже отверг эту мысль. Эх, были бы сотовые… Но Инсеки не любят ни интернет, ни мобильную связь… только радио для судов и самолётов.

— Я пойду в Гнездо, — сказал я. — Сиди здесь. Или, лучше, вернись к моим старикам. А то проснутся и перепугаются.

— Я пойду с тобой, — ответила она так твёрдо, что я понял, спорить бесполезно. Что я с ней сделаю? Запру, свяжу? Она выберется. А то ещё и мне наваляет попутно.

— В пижаме? — застёгивая кобуру, спросил я.

— Какая разница? — искренне удивилась Наська.

Я махнул рукой. Допил воду, застегнул на руке часы.

— Пошли.

У дверей я набросил чистую ветровку, в которой обычно ходил искать кристаллы, вторая до сих пор была влажной. Наська замешкалась, обуваясь в сандалии. Хорошо хоть не мои, видимо ей купили вместе с платьем. Я подумал, не дать ли куколке какое-нибудь оружие, хоть бы и явару. Но с ней надо уметь работать. Может дубинку, у меня была обычная резиновая дубинка? Потом представил, как это будет выглядеть — и решил, что не стоит.

Девочка в пижаме, идущая по ночной Москве, и без того вызывает желание позвонить в полицию. А уж с дубинкой…

Мы спустились по лестнице, так было быстрее. Консьерж не спал, читал, позёвывая, книжку. Наську он вчера видел, выходящей с родителями, но наше ночное появление его удивило. Он даже открыл рот, собираясь что-то спросить.

— Спи… — добродушно сказала Наська, проходя мимо.

Консьерж откинулся в кресле, запрокинул голову.

— И это не телепатия? — возмутился я.

— Ничуть. Телепатия — это мысли читать!

Спорить я не стал. Мы вышли на улицу — и я тут же заметил припаркованную через дорогу машину. Серенький, скучный седан, на передних сиденьях двое, двигатель заглушен.

Ага!

Не оставила меня родная полиция без присмотра.

Я быстро перешёл дорогу, почти волоча за собой Наську и постучал костяшками пальцев в окно. Внутри, как оказалось, сидели мужчина и женщина. Мужчина за рулём, женщина рядом. Оба мрачные. У женщины на коленках лежал букет цветов, от которых она безжалостно отщипывала лепестки.

Как-то странно для наружного наблюдения, нет?

— Отвезите нас к Гнезду, — сказал я. — Быстро!

— К-какому Гнезду? — удивился мужчина. Был он довольно вальяжный, в очках (обычных, не зеркалках), выглядел получше своего автомобиля… хотя любой частный автомобиль нынче роскошь.

— В Гнездниковском! В бывшем минкульте!

— С какой стати? — почему-то возмутился мужчина. — Я вам что, такси?

— Отвези их, Влад, — устало сказала женщина. — Видишь, у молодежи проблемы какие-то…

Мужчина смирился, щелкнул кнопкой, разблокировав двери, запустил мотор. Мы уселись позади.

Водитель был столь же грустен и мрачен, как и женщина, но зато ничего спрашивать не стал. Вырулил из переулка.

Минут пять-шесть мы на этом точно сэкономим.

— А вы позвоните пока Лихачёву, — велел я женщине. — Скажите, что-то странное происходит.

— Это уж я поняла, что странное, — сказала женщина с иронией. — Но о каком Лихачёве вы говорите?

— О полковнике! Из отдела «Экс»!

— Да с чего вы решили, что она его знает? — буркнул мужчина.

— Вы же тут нас ждёте? — спросил я. — То есть караулите?

Женщина коротко рассмеялась.

— Он вас не ждёт, он со мной ссорится.

— Я с тобой не ссорюсь! — рявкнул мужчина.

— А кто тогда ссорится?

— Ты! — с болью в голосе сказал мужчина.

До меня наконец-то дошло, что это было никакое не внешнее наблюдение, которое я себе напридумывал. Не удостоился я такой чести.

Обычная пара после гостей или ресторана выясняла отношение.

— Тут налево, — сказала Наська.

— Знаю! — ответил мужчина. — А тебе спать не пора? Второй час ночи! И почему ты в пижаме, девочка?

— Потому что ночь и спать пора, — ответила она.

Мужчина заткнулся. Женщина нервно засмеялась. Спросила:

— Милая, твоему брату помощь не нужна?

— Он не мой брат, он парень моей сестры, — ответила Наська. — Нет, спасибо.

Мы доехали. И, к счастью, дальнейших предложений помощи не последовало, хотя парочка явно была заинтригована.

Я даже подумал, что сейчас у них появился шанс помириться.

— Спасибо, — вежливо сказала Наська, когда мы выскочили из машины. Я только махнул рукой.

Что ж, у моего дома никакой доблестной кавалерии не оказалось. Но оставался полицейский пост напротив Гнезда. Вот они пусть и вызывают полковника, либо у них есть рации, либо в будочку кинули телефонный провод.

Никаких сомнений в том, что помощь нужна, у меня не оставалось. Гнездо не просто тревожно пело, оно вопило вовсю.

Если днём его голос походил на ласковый морской прибой, то сейчас это был грохот надвигающегося шторма.

Но едва я увидел пластиковую будку, то понял, что помощи мы тут не получим.

С виду она была совершенно цела. Но камера на крыше была смята — так я мог бы смять пальцами спичечный коробок.

А сама будка напоминала стакан блендера, в котором перемололи горсть клубники.

Там горел слабый свет, то ли лампочка, то ли фонарик. И медленно стекали по стенам багровые потёки, перемешанные с какими-то ошмётками и клочками формы. К одной стене прилипли разбитые поисковые очки.

Я отвернулся.

Ну надо же. Крепкие у меня нервы. Я опять не стошнил!

Наська стояла рядом, глядя на будку.

Я вспомнил лица полицейских, которых видел вчера внутри. Один был старше, другой моложе, а так я и не запомнил ничего. Интересно, их на ночь сменили, или это они тут?

Меня вывернуло.

Я проблевался пиццей и горькой водкой.

Постоял, упершись руками в колени.

Кто-то недавно прошёл мимо будки, раздавил камеру и перемолол в фарш двух здоровых вооружённых мужиков!

— Наська, не смотри. Идём за помощью, — сказал я, выпрямляясь.

Её уже не было рядом. Маленькая фигурка стремительно неслась к Гнезду.

— Дура… — выдохнул я. — Дура, дура, дура!

Но я был не меньший дурак, и поэтому побежал следом.

Глава 8

Глава восьмая

Гнездо словно с ума сошло.

Я чувствовал приливы энергии, проносящиеся по зданиям, выхлёстывающие на улицу — в паутинные туннели, отражающиеся обратно и с грохотом бьющиеся меж стен.

Ну вот опять я пытаюсь объяснить то, чему нет подходящих слов.

Какая энергия? Какой грохот?

В этом мелком, но помпезном министерстве, куда Изменённые стащили сто тысяч миллионов ковров, одеял и подушек, вообще все звуки умирали. Даже лампочки тут светили вполсилы, и душная московская весна уступала место стылости.

Но я чувствовал себя в эпицентре шторма. Щепкой, брошенной в водоворот…

Куском беззащитной плоти, брошенным в блендер.

— Дарина! — закричал я, не таясь. — Наська!

Жницы в фойе не оказалось, и куколка уже куда-то умчалась, вообще никого здесь не было.

Только ощущение опасности и ужаса.

Бежать по коврам и подушкам было неудобно, я дважды споткнулся, кинулся вверх по лестнице… и остановился.

Нет. Не туда.

Направо.

Вниз.

Тут тряпок и прочей рухляди почти не было, только выцветший ковёр, лежавший тут и до Перемены, прижатый к ступенькам потемневшими медными прутьями.

Я чувствовал, что выбрал правильное направление.

Голос Гнезда звал меня за собой.

Я пробежал длинным коридором, поднялся по другой лестнице. Я уже совсем запутался в этих переходах, не понимал, где именно нахожусь. Но я шёл правильно.

— Дарина! — крикнул я, вбегая в большой зал. Сдвинутые к стенам запылённые стулья, над ними портреты русских композиторов, на паркетном полу неизменные ковры и подушки, огромная пыльная люстра под лепным потолком, где мужественно боролись с тьмой две-три лампочки, небольшая сцена, а рядом с ней совершенно неожиданная, широкая бронированная дверь.

Возле сцены стояла Наська. Смотрела на металлическую двустворчатую дверь. Та была чужеродной, куда неуместнее завала подушек или хлопьев паутины на люстре. Синевато-серый металл казался непроницаемым как банковский сейф или борт космического корабля Инсеков.

Но на моих глазах на нём, совершенно беззвучно, появилась вмятина. Потом ещё одно.

Наська медленно повернула голову ко мне и закричала:

— Беги!

И тут же взлетела в воздух, задрыгала ногами, повиснув на высоте человеческого роста. Замолотила кулачками в пустоту.

Я бросился к ней.

И почувствовал удар — небрежный, мимолётный. Будто мне навстречу матрасом махнули! Из носа хлынула кровь, а я, взлетев в воздух, преодолел несколько метров и шлёпнулся на пол.

В первый раз я порадовался раскиданным повсюду одеялам и подушкам.

Нет, вру. Во второй…

Гул Гнезда обрушился на меня одновременно с ударом. Но не добил, а словно подхватил, обволакивая.

Почему-то я знал, что, если бы не эта неожиданная помощь — я бы уже валялся с переломанными костями, никакие ковры бы не спасли.

«Жница!»

Наська всё так же беспомощно болталась в воздухе. То, что я слышал, опять же было не звуком, а каким-то возмущением в пространстве, наполнившей весь зал могучей волной.

«Если ты не выйдешь…»

Это были не слова, скорее, образы. И то, что Дарина должна выйти. И то, что иначе неведомая сила примется отрывать Наське руки и ноги.

Я неловко повернулся, встал на четвереньки, поднялся. Вроде бы ничего не сломано, только кровь из носа хлещет, но кого это волнует, мы же тут не до первой крови бьёмся…

Хотя насчёт «бьёмся» — это сильно сказано.

Что-то сокрушительно сильное и невидимое — как с таким биться?

Вздрагивающей рукой я полез в кобуру. И попал пальцами в карман, в крошево стекла и металла. Недоумённо достал зеркалки. Не те, понтовые, что носил всегда, а простенькие рабочие. Одно стекло разлетелось полностью, несколько осколков теперь торчали у меня в пальцах, чего я совершенно не чувствовал и даже не придал этому значения. Второе покрылось трещинами, но чудом уцелело. Сейчас я был бы хорошей парой культурному бомжу…

«Жница!»

Проведя пальцами по рубашке, я ухитрился стряхнуть впившиеся стеклянные иголки, хотя одну, кажется, совершенно безболезненно загнал под кожу.

А потом, повинуясь порыву, надел очки.

То, что стояло у сцены, невидимое невооружённым глазом и ярко искрящееся сквозь треснувшее стёклышко, не было ни человеком, ни Изменённым, ни Инсеком. Это было что-то совершенно неведомое и жуткое, ростом метра в три, с тонкими конечностями, суставы на которых походили на шарниры, с человеческого размера и формы голым туловищем и огромной, мохнатой будто у обезьяны, головой. Глаза были здоровенные даже для этой морды, выпученные и словно бы прикрытые прозрачными колпаками.

У существа были две лапы, на которых оно стояло, и ещё четыре конечности, с длинными тонкими пальцами на широченных ладонях. Одной ладонью существо сжимало Наську, две другие вытянуло к двери, а четвёртая, похоже, примерялась осуществить угрозу и оторвать куколке ногу.

Песнь Гнезда изменила ритм. Волны уже не бились о берег, волны откатывались… и подступала по-настоящему большая волна.

Дверь вдруг раскрылась. Не распахнулась, не разошлась в стороны, а свернулась к раме, сразу вся от центра, будто створки были лишь бутафорией, данью человеческой традиции.

В дверях стояла Дарина — в своём чёрном комбинезоне жницы и со здоровенным пулемётом наперевес. С таким разве что в комиксах героев рисуют, его даже без стрельбы в руках не удержишь.

Но Дарина начала стрелять.

Как ни странно, её не отбросило после первого же выстрела, она лишь пятилась, отступая.

Попала она или нет — я не понял. Монстр сделал неуловимый жест свободными лапами, и, хотя до Дарины было метров пять-шесть, пулемёт у неё из рук вырвало, расплющило и с грохотом жахнуло об стену.

Да уж, какая тут битва… тут и старшая стража, и монахи ничего не сделают…

Я запустил руку в кобуру и достал «Макаров».

Мне казалось, что я двигаюсь абсолютно бесшумно и очень быстро. Но голова монстра уже повернулась ко мне. Казалось, он был удивлён тем, что я стою живой и, даже, более-менее невредимый.

Одна лапа стремительно пошла в мою сторону — и ковры на полу, вслед за её разворотом, вспарывала невидимая даже в очках сила.

Вот только голос Гнезда уже изменился, теперь он ревел падающим на берег цунами — подхватывая меня.

И лапа монстра двигалась всё медленнее и медленнее… или это я стал думать и двигаться с его скоростью?

Я нацелил пистолет в голову твари и нажал спуск.

Кажется, это и впрямь что-то со мной… затвор отходил назад плавно, неспешно, и мне казалось, что я вижу дрожащий в воздухе след пули, мутный, как матовое стекло.

Первый выстрел прошёл мимо.

Я чуть опустил ствол, совершенно чётко ощущая те доли миллиметра, на которые его надо было сдвинуть. Снова нажал на спуск.

Пуля вошла монстру чуть выше левого глаза. Брызнули осколки кости.

Монстр разжал лапу, Наська плавно полетела вниз, а монстр начал приседать — то ли собираясь убегать на всех шести конечностях, словно гигантский мохнатоголовый жук, то ли собираясь прыгнуть на меня. Левый глаз наливался кровью — в буквальном смысле, между глазом и прозрачной оболочкой оказалась полость, и туда хлестало красным.

Совершенно спокойно я побежал на него, продолжая стрелять. Каждое касание пола отдавалось в ногах болью, будто я не бежал по коврам, а бил босыми ногами по бетону.

Третья пуля вошла существу в лоб.

Четвёртая разнесла на части тянущуюся ко мне ладонь, а я бросился влево, падая и уклоняясь от чего-то невидимого, с чудовищной силой пронесшегося над головой и ударившего об стену.

Где-то под потолком сорвался и медленно полетел вниз портрет композитора Мусоргского, взирающего на монстра с невозмутимостью человека, повидавшего и не такое.

Монстр рухнул, несколько раз дёрнул лапами, вспарывая ковры и оставляя борозды в паркете.

Голос Гнезда затихал, покидал меня.

Я сел, обхватив колени руками, как четверть часа назад сидела на моей кровати Наська. Молча уставился на монстра, на идущий из ствола «Макарова» дымок.

Задняя лапа монстра вдруг конвульсивно дёрнулась и вскользь ударила меня по груди. Я опустил голову, посмотрел.

Рубашка была разодрана и залита кровью.

Из кожи торчали красно-белые осколки рёбер.

Как-то очень быстро всё происходит.

Люди на такие вещи не рассчитаны.

Подумав мгновение, я подгрёб под себя пару подушек и вжался в них. Меня трясло. И ещё хотелось пить. Начали болеть изрезанные пальцы и отшибленный копчик. А вот в груди не болело, надо же.

Интересно, если я сейчас немного посплю, это не будет невежливо?

Меня несло по бескрайнему океану холодного серого шума. Океан раскачивал меня на волнах, подбрасывал вверх — чтобы тут же уронить, подхватить и снова потащить куда-то.

Наверное, я умираю.

Вот же досада.

Надо было дострелять магазин в монстра. Пожалел четыре патрона.

Но бой вышел шикарный.

Жаль, не узнал, что же это за тварь такая.

Меня снова подбросило на невидимой волне — и больно ударило по щеке. Потом по другой.

Ну что за свинство? Когда человек умер, ему не должно быть больно!

— Зачем ты его бьёшь?

— Чтобы он проснулся.

— А он точно проснётся? Он разве не умер?

Бац! Бац! Опять по щекам!

— Я ему умру…

Я открыл глаза и посмотрел на Дарину. Она сидела рядом и, кажется, приготовилась снова залепить пощёчину.

Сказал:

— Можно было… просто поцеловать.

Стоящая за Дариной Наська немедленно сообщила:

— А она вначале целовала. Потом принялась бить. У вас сложные и запутанные отношения.

— Тьфу… на вас обеих… — прошептал я. Осторожно потянул руку к груди. Дарина ничего не сказала, и я ощупал себя.

Вначале осторожно, а потом двумя руками. Сказал:

— Тут торчали рёбра.

— Три ребра и грудина, — подтвердила Дарина. — Наська, ты ещё тут? Что я сказала?

Куколка куда-то метнулась.

Я попытался сесть, Дарина помогла. Монстр по-прежнему валялся рядом, судя по всему — уже окончательно дохлый.

У меня даже шрама не осталось. Только рубашка была порвана в клочья и окровавлена.

— Долго я был в отключке?

— Полчаса примерно.

Я покачал головой.

— Раны так быстро не зарастают.

— Ты призван, — сказала Дарина. — И Гнездо тебе благодарно. Сломанные рёбра — ерунда, у тебя все мышцы были порваны и кости на ногах переломаны.

Я посмотрел на ноги. Кроссовки выглядели так, будто я совершил в них кругосветное путешествие.

— Что за хня? — недоумённо спросил я. — Меня по ногам никто не бил.

— Ты сам себя бил. Ты двигался с такой скоростью, которая недоступна человеку. Сухожилия отрывались от костей, а кости ломались.

— А! — понимающе сказал я. — Ну да, обычное дело… Это всегда так?