— И о Гнезде тоже, — сказал я. — Об Изменённых, о Прежних…
— Мы избавили вас от Прежних, — ответил Инсек. — Их поведение было грубым и бесцеремонным. Они брали всех, кого желали. Использовали не только для войны, но и для личных нужд. Не спрашивали согласия.
— А вы спрашиваете?
— Конечно. В Гнёзда приводят умирающих или бесполезных особей. Все подписывают согласие.
— Но там же и совсем маленькие дети!
— За них подписывают согласие родители. Это отвечает вашим моральным нормам, правильно? Вы решаете, сохранить ли жизнь своим зародышам, вы даёте согласие на опасные медицинские процедуры. Вы определяете, чем ваши дети будут заниматься в будущем. Во многих культурах вы также определяете их брачных партнёров, подвергаете калечащим манипуляциям. Почти всегда вы навязываете свои системы ценностей и философию. Предлагаемый нами выбор более справедлив, мы гарантируем продление их жизни. Зачастую они могут прожить срок, недоступный людям.
— Вы их посылаете воевать!
— Не только. И они идут по своей воле.
Инсек говорил спокойно, доброжелательно. И я растерянно подумал, что мне и возразить-то нечего. Что, не выдают где-нибудь в Азии или Африке маленьких девочек замуж за старых хрычей? Или не заставляют ребёнка заниматься каким-нибудь спортом, от которого он к двадцати годам уже выжат как лимон, все «достижения» совершил, а ничего, кроме как плавать или на брусьях кувыркаться, не умеет?
— Прежние поступали гораздо хуже, — продолжал Инсек. — Мы не нуждаемся в человеческих органах и биоматериалах, нам чужд человеческий секс, а употреблять людей в пищу мы не можем в силу своей физиологии…
— Замолчите, — попросил я. — Пожалуйста.
Инсек замолчал.
— Давайте не будем сейчас… так масштабно, — сказал я, будто мы договорились о каких-то регулярных переговорах. — У нас кризис.
— Знаю.
— Прежние посылают своих монстров, те пытаются уничтожить Гнездо…
— Очень неудачная ситуация, — согласился Инсек. — Ваша звёздная система в данный момент изолирована.
— Нет резонанса? — спросил я насмешливо.
— Да. Нет резонанса, — Инсек беспокойно дёрнул лапой. — Я не могу эвакуировать стратега. Он очень важен для нас, но ещё более важен для Прежних. Они не могут отдать его нам, а я не могу допустить, чтобы у них появился второй стратег. Очень печально, что он вообще возник.
— Это не он, это она. Маленькая девочка!
— Стратег есть стратег.
— Я думал, вы хотите его получить…
— Хотим. Но негативные последствия уже перевешивают выгоду. Как для нас, так и для них. Я общаюсь со здоровыми силами Прежних, они предпринимают различные действия по сглаживанию ситуации. Но это тупик.
— Вы с ними общаетесь? — поразился я.
— Конечно. Война это лишь часть политики. Даже на Земле это знают.
— Так что будет, если вы получите стратега?
— Если к моменту резонанса стратег будет оставаться в Гнезде, Прежние пойдут на действия глобального характера.
Я даже уточнять не стал.
— А если они его захватят?
— На действия глобального характера вынужден буду пойти я.
— Землю уничтожите? — спросил я резко.
— Планета уцелеет, — ответил Инсек.
И я снова не стал уточнять.
— А что тогда? — спросил я. — Что может изменить ситуацию? Если вы стратега успеете забрать, Прежние будут мстить?
— Нет. Но резонанс…
— Заберите его сюда, к себе! А потом уже куда-нибудь отправьте…
— Я не могу, — сказал Инсек. — Есть правила, определённые не нами. Никто не мог тронуть стратега, пока он был человеческой девочкой. Никто не может извлечь его с планеты вне определённой процедуры. Неужели ты думаешь, что такое простое решение не было обдумано?
— Тогда… — мне вдруг пришла в голову блистательная мысль. — Тогда сделайте её обратно человеком! Дайте возвратный мутаген, она станет человеческим ребёнком!
— С потенциалом стратега. И уже вышедшая из-под охранных правил. Я не доверяю Прежним. Они не доверяют нам. Искушение вновь провести стратега через Изменение и обратить себе на службу очень велико.
— То есть ничего? — спросил я. — Никаких вариантов?
— Нам и Прежним недоступен ни один вариант, кроме смерти стратега. Но психология Изменённых такова, что уцелевшие обитатели Гнезда не отдадут его на смерть.
— Так договоритесь с Прежними! — крикнул я. — Вы же все разумные, крутые, у вас огромный опыт! Вся эта политика, войны…
— Я не думаю, что ситуация дойдёт до глобальных действий, — сказал Инсек. — Прежние не допустят, они ценят свою планету.
— Так она по-прежнему их? Не ваша?
— Мы осуществляем протекторат, но право собственности остаётся за Прежними. Это сложная система обязательств и прав, закреплённая договорами, которые мы не вправе нарушить.
Как это у них просто! Право собственности! На планету с миллиардами разумных существ!
— Хорошо, — сказал я. — Может быть, кто-то из вас спустится на Землю, поговорит с Дариной, убедит…
— Кто спустится?
— Кто-то из вас!
— Я не могу покинуть базу.
— Пусть спустится кто-то… — я замолчал.
До меня дошло.
— Я один, — сказал Инсек.
Передняя лапа вытянулась ко мне. Я вдруг заметил, что она мелко подрагивает.
— Я тяжело пострадал восемь лет назад и нуждаюсь в непрерывных реанимационных процедурах. Время, отпущенное на разговор, истекает. Мне жаль, что я тебя расстроил.
— Но вы же меня не просто так, поболтать, позвали? — спросил я. — Ваша техника ждала меня, как только я вышел на связь вы меня выдернули… зачем? Если нет вариантов?
— У нас и Прежних нет вариантов, — повторил Инсек.
— Есть у кого-то другого?
— Тебе пора, — сказал Инсек. — Мне пронести тебя через переход, или ты пойдёшь сам?
— Хоть намекните, — попросил я. Оглянулся — по экрану в стене пробегали искры. — Я понял, вы тоже кого-то боитесь, вы все сто раз подумаете, прежде чем сказать, но намекните! Где искать!
Почти человеческие глаза пришельца не мигая смотрели на меня. Потом он сказал:
— Всё давно так близко, как только возможно.
Лёгким толчком лапы он впихнул меня в экран.
За экраном была чёрно-серая муть, метр высоты, ковровое покрытие на полу.
И молодая женщина азиатской наружности, в халате и с пылесосом, оттирающая мокрые пятна с пола. Мой чудесный зонтик был сложен и аккуратно поставлен у открытой двери. При моём появлении уборщица тихонько взвизгнула, отпустила ручку тихо урчащего пылесоса и прижала руки к груди.
— Из… извините… — пробормотал я, барахтаясь на полу и пытаясь встать. На стене опасно раскачивался экран, по краям которого бегали искры.
— Ты откуда, откуда ты, а? — спросила женщина.
— С Луны упал, — ответил я, вставая. — Кажется, с Селены, судя по силе тяжести…
Подхватив зонт, я выскочил из комнаты.
Часть третья. Глава 8
Глава восьмая
Я не герой.
Герой не должен переживать, уцелеет он или нет. Герой идёт в бой, как на праздник. Может, у него такой высокий уровень идеалов в крови, а может, с фантазией плохо. Или он уверен, что мир заканчивается вместе с ним, и никто не будет по нему рыдать, а он ничего интересного не пропустит. Совершил подвиг — и привет, жизнь удалась, жалко, что короткая.
Мне так не хочется.
Это не значит, что я не готов сидеть в Гнезде, сжимая пистолет с парой «метапатронов», и ждать, когда нас придут убивать. Готов, но совсем по другой причине.
Но предпочёл бы всё-таки уцелеть.
Потому что Инсек, оставшийся в своём корабле на обломке Луны, всё-таки видит лазейку. «Всё давно так близко, как только возможно»? Да, у меня есть одна мысль. Она странная, наивная, почти как желание увидеть в полупьяном бомже инопланетного наблюдателя. Но если и впрямь «всё куда ближе»?
Я забрал свои вещи у охраны. Полицейские смотрели на меня как на диковинку — неужели и впрямь проверили, внесён ли я в секретные списки?
Ничего-ничего. Вот ещё выслушают рассказ уборщицы о моём явлении через экран…
Выйдя из Манежа, я посмотрел на идущих к зданию людей. Не так уж много было желающих в такую погоду изливать душу молчащим экранам. Но всё-таки они всегда приходили.
Ну а что? В церкви люди тоже не ожидают услышать глас с неба в ответ на молитву.
Я шёл к Гнезду, размышляя, оценивая ситуацию и так, и эдак. Опять я заблуждаюсь? Или всё-таки что-то нащупал?
Напротив Зоологического музея я увидел идущего навстречу бомжа Андрея. За собой он катил сумку-тележку, а сам поверх спортивного костюма закутался в прозрачный пластиковый плащ, одна борода торчала наружу. Несмотря на недавнюю выпивку (я не сомневался, что бутылку он приговорил), шёл Андрей довольно твёрдой поступью. Увидев меня, остановился, раскинул руки и воскликнул:
— А! Это снова ты![1]
— Куда двигаетесь? — спросил я.
— Меняю я места на расстоянья, меняю встречи я на расставанья! — Андрей пошатнулся, но устоял.
Всё-таки он был пьян.
— Вы уходите? — не сдавался я.
— Ухожу, — бомж собрался и наставительно поднял палец. — И вам советую, юноша! Час мужества пробил на наших часах и[2]…
Он помолчал.
— И мужество нас покинуло. Отправляюсь к Анне Андреевне. Пошёл бы к Николаю Степановичу, но нет ему памятников в Москве. Не удосужились…
— Что так вдруг? — спросил я.
— Атмосфера резко изменилась, — Андрей шмыгнул носом. — Плохо там будет. Людей много пришло.
Я пожал плечами. Неужели наша маленькая компания так на него подействовала? Но кто его знает, душевнобольные и впрямь могут быть чувствительнее к голосу Гнезда…
— Вы бы тоже не шли туда… эх… — бомж махнул рукой. И вдруг сказал совсем трезво: — Вам решать, конечно. Вы молоды. Вам проще жить.
— Осторожнее всё-таки, — сказал я.
— Я всегда осторожен… — он протянул руку и похлопал меня по плечу. — Хорошее было место.
Он обогнул меня и двинулся дальше.
— Эй! — не выдержал я. — Почему вас не трогают менты?
— Из уважения к былым заслугам! — гордо откликнулся бомж.
Я постоял, глядя ему вслед. Вспомнил реплику деды Бори: «Вы его не узнали?»
И стоило мне придумывать бомжу инопланетное происхождение?
Деда Боря, похоже, его узнал.
Покачав головой, я двинулся дальше.
И уже через пару минут обратил внимание на людей, идущих в том же направлении.
Да, конечно. Центр Москвы. Даже после Перемены.
Но не в такой же ливень!
При такой погоде люди передвигаются быстро и целеустремлённо. От дверей автобуса до станции метро. От выхода из метро до подъезда.
А вокруг люди шли сосредоточенно и не спеша.
Будто и не особо хотели куда-то двигаться, но знали, что надо — и собирались с духом.
Я начал украдкой приглядываться к прохожим.
Слуги Прежних? Да вряд ли…
Ничего общего в их лицах не было. Люди постарше, помоложе. Совсем уж школоты не наблюдалось, но мои ровесники попадались. Женщин, пожалуй, больше, чем мужчин. Многие шли группами по двое, по трое.
Да что такое происходит?
Я вдруг понял, что слова бомжа про «людей много пришло» относятся вовсе не к нашей крохотной команде.
Чем ближе я подходил к Гнезду, тем больше вокруг оказывалось народа.
Люди начали собираться в компании побольше, разговаривать на ходу. Я ускорил шаги, пристроился к трём женщинам, что-то энергично обсуждавшим.
— …поубивали всех деток, на куски порезали… — говорила одна, с возмущением и жадным любопытством одновременно. — Нелюди проклятые…
Ой-ёй-ёй…
Я шёл уже так быстро, как только мог, чтобы не вызывать подозрений. Люди сбивались в плотную бормочущую массу. Я лавировал между ними, выхватывая то одну, то другую реплику — и ничего хорошего услышанное не предвещало.
Вокруг Гнезда уже собралось несколько сот человек. Дождь грохотал по зонтам, словно толпы маленьких барабанщиков выстукивали сумасшедший ритм. Я увидел телевизионщиков: оператор в куртке с надписью «Россия-24» невозмутимо снимал толпу, перед камерой стояла девушка с микрофоном и что-то возбуждённо говорила. За её спиной то и дело мелькали любопытствующие и тот особый род зевак, что стараются влезть в любой кадр. Были даже дети, в большинстве своём без родителей, то ли из ближайших дворов, то ли из школ.
Я остановился рядом с корреспондентом, вслушался.
— Информация о массовом убийстве куколок, произошедшем в Гнезде, распространилась по всей Москве. Часть собравшихся — родители, когда-то отдавшие тяжелобольных детей на Изменение, часть — неравнодушные граждане. Люди требуют показать всех Изменённых, в толпе распространяются списки направленных в это Гнездо…
Что она творит?
Это же только подстегнёт людей. Сейчас все примутся складывать и сообразят, что в Гнёзда направляют гораздо больше детей, чем там находится Изменённых. Ну а дальше включатся «я-же-матери», многочисленные ненавистники Инсеков и Изменённых, просто любители побузить…
Причём не только у нас, не только в Москве и не только в России.
Такой репортаж не будут передавать по главному новостному каналу без санкции сверху. Кто-то из Прежних сделал свой ход, и надо признать — убийственный.
Можно пытаться сражаться с монстрами.
А как ты будешь биться с людьми?
С обычными людьми, причём совершенно искренне возмущёнными. Их же не убедить, что такая вот хрень у нас была всегда, всю историю человечества. Что нынче, если разобраться, ещё не худший вариант.
Я стал пробираться сквозь толпу к входу в бывшее Министерство культуры. Двери были закрыты, стены облеплены мокрой паутиной, даже она не выдержала непрерывного дождя и обвисла.
У ступенек, ведущих к дверям, стояли четверо полицейских. Двое в форме, а двое — силовики, в броне с мускульными усилителями. Те, что в форме, стояли спокойно, положив руки на автоматы, а вот полицейские в силовой броне всё время слегка поворачивались налево-направо. Вряд ли для лучшего обзора, скорее это было элементом психологического давления. Выглядело и впрямь пугающе, будто не люди, а фантастические роботы стояли на охране Гнезда. Усиливали впечатление боевые модули на руках: два ствола на правой, раструб с баллоном на левой. Одни утверждали, что на левой руке баллон со слезогонкой, другие — что огнемёт. Не знаю, никогда не видел силовиков в действии. Может, в баллоне вообще ничего нет, но щель раструба тревожила воображение куда больше, чем стволы.
— Куда? — спросил один из полицейских в силовой броне. Забрало шлема было опущено, голос шёл из динамика на груди, искажённый и с металлическим оттенком. Струи ливня стекали с брони, будто уходящая волна с панциря краба.
— Я Максим Воронцов, призванный Гнездом, — ответил я.
— Твой Призыв снят, — ответил силовик после секундной паузы.
— Призыв снят, — согласился я. — Но это ничего не значит.
— Уходи, — сказал силовик. — Гнездо изолировано.
Я покачал головой.
— Лихачёв про него говорил… — напомнил из-под забрала один из полицейских в форме.
— Проход закрыт, — упрямо повторил силовик. С лёгким шумом сервомоторов вытянул ко мне левую руку. — Уходи!
— Свяжитесь с полковником, — сказал я. — Меня нельзя трогать.
Силовик легонько толкнул меня в грудь.
Ну как легонько. Не монстр, конечно. Но если бы я не ждал чего-то подобного, то упал бы.
— Тронул, — сообщил силовик.
Толпа за моей спиной стала выгибаться дугой, отступать.
— Он завалил ту тварь, что ребят убила, — упрямо напомнил полицейский в форме.
Силовик заколебался. Я прямо чувствовал, что он был чертовски зол. На всех и на вся. Его вытащили из дома на усиление, он не любил Изменённых, ещё больше не любил толпу с её простыми и быстрыми мыслями. И меня он не любил, я ведь одновременно был и частью толпы, и одним из молодых бездельников-сёрчеров, и, в его представлении, немножко Изменённым.
С другой стороны, он яростно ненавидел тварь, убившую его товарищей. А я эту тварь завалил, такая информация всегда расходится…
А ведь я действительно ощущал его мысли. Гнездо помогало?
Чувствовал, понимал — отстранённо, с лёгким раздражением, без сочувствия или симпатии, но словно зажёгся во мне какой-то яркий огонёк, высвечивающий всё и вся. Как тогда, с двумя незадачливыми грабителями у Комка.
И я ощущал каждое движение, которое может сделать он и которое сделаю я. Его не сбить так просто с ног, и пластины брони не пробить даже пулей, но если легонько толкнуть вот так, и дёрнуть здесь… кстати, в баллоне — похожая на напалм смесь, их экипировали по «красному коду»…
Я вздрогнул.
Не собираюсь я драться с человеком, который пусть и нехотя, но защищает Гнездо.
— Пропустите, — сказал я. — Это нужно сделать.
Он всё ещё колебался.
В этот момент двери сдвинулись, под дождь выскочила Наська. Босиком, без зонтика. Мрачно дошлёпала до нас, разбрызгивая воду из луж, быстрым рывком отстранила силовика. Я услышал взвизг моторов, когда ладошка куколки сдвинула сто с лишним кило мышц и пластиковой брони.
— Это ко мне! — заявила Наська, беря меня за руку.
Толпа заволновалась, задвигалась. Люди обнаружили, что по меньшей мере одна из куколок жива, и загалдели.
Силовик рефлекторно попытался схватить Наську. Та отбила его руку и завопила:
— Ты чё с ребёнком дерёшься? Здоровый жлоб, не стыдно?
Полицейский сдался. Отошёл на шаг, раздражённый и обрадованный одновременно. Драться с Изменёнными у него, конечно же, полномочий не было, появление Наськи позволило ему выйти из ситуации.
— Спасибо, малявка, — сказал я, торопливо входя в Гнездо.
— Спасибками не отделаешься, — сообщила Наська, отряхиваясь, будто щенок. — Откуда их столько набежало?
— Сам в ужасе.
В фойе были все наши, кроме трёх новых куколок. Я кивнул Дарине — мрачной, напряжённой, стоящей рядом с Миланой. Не удалось ей поспать.
Свет в фойе не горел, было почти темно, только слабые отсветы ламп из коридора и серая мгла из окон. Ну правильно, нечего стоять как в витрине.
— Часа полтора как толпа начала собираться, — сказала Дарина. — Едва ты ушёл. Максим, что происходит?
— Кто-то пустил слух об убийстве Гнезда, — ответил я. — Только это всё объявили внутренней разборкой. Что одни Изменённые поубивали других.
— Слух? — поразилась Дарина.
Я глянул на колыхающиеся за стёклами зонты, напряжённые лица.
— Да. Очень хорошо пущенный слух. Прежние умеют нами управлять. У них было время научиться.
Наверняка в этой толпе были не только люди, взбудораженные историей про массовое убийство. Там были и слуги — те самые, почти как люди, только гибкие, словно марионетки. Они-то наверняка и заводили людей. Врать они умели, я помнил, как убедительно говорила с нами женщина-администратор в клинике.
— Хорошо, что приехали полицейские, — сказал я.
— Боюсь, это только начало. — Деда Боря подошёл к нам. Пистолет был заткнут у него за ремень. — Вряд ли они сами начнут штурм.
Я посмотрел на четырёх полицейских. Конечно, если те примутся палить в толпу…
Нет, не примутся. К такому их не готовили. Это не террористы, не бандиты. Это взбудораженная толпа, полная женщин и детей.
Почему Гнездо их не отгоняет?
Я мысленно потянулся, позвал — и с большим трудом услышал рокочущий гул. Гнездо работало. Отпугивало людей, создавало дискомфорт, вот только сейчас это не помогало. Ему было не до меня.
А ведь помимо людей и слуг есть ещё и монстры.
— Я говорил с Инсеком, — сказал я.
— Снова? — поразилась Милана.
Я решил не уточнять, каким именно образом мы общались.
— Да. Народ… всё очень сложно. Инсеки и Прежние сцепились за стратега. Они не могут его отдать. Я попросил возвратный мутаген, но Инсек сказал, что это ничего не изменит. Анна всё равно останется потенциальным стратегом, а правило о неприкосновенности людей на неё уже не будет распространяться.
— Ох уж неприкосновенность, — вздохнула Елена. — А забрать её?
— Пока не могут. Патовая ситуация. Прежние и сами не рады, но они не верят друг другу.
Деда Боря кивнул. Спросил:
— Ну есть хоть что-то обнадёживающее?
— Да. Мне кажется, Инсек не может говорить прямо. Но он намекнул. Сказал, что у них с Прежними нет вариантов. Но добавил: «Всё давно так близко, как только возможно».
Дарина нахмурилась:
— И что это значит?
— У меня только одна догадка, — сказал я. — Может, я снова ошибаюсь… но… Я думаю, что та, третья сила, которая следит за происходящим… Я думаю, что её наблюдатель может быть среди нас.
Елена рассмеялась и тут же замолчала. Деда Боря хмурился. Василий внимательно смотрел на меня. Виталий Антонович глянул на Милану. Милана развела руками. Наська, отжимающая мокрые волосы, застыла, восхищённо глядя на меня.
— Кто? — спросила Дарина.
И мне стало не по себе. Всё-таки обычно, когда мы не наедине, Дарина говорит очень спокойно, без эмоций. А сейчас у неё такая надежда в голосе появилась! Стало ясно, насколько же она испугана и растеряна.
— Не знаю, Дарина… Может быть, кто-то хочет что-то сказать?
— Я! — с энтузиазмом воскликнула Наська. — Я, я, я! На самом деле я не куколка. И не девочка Анастасия. Я из созвездия… Андромеды. Я большой розовый… — она на миг запнулась, и Милана ловко вставила:
— Единорог?
— Единорог, — согласилась Наська. Вздохнула: — Если я велю Инсекам и Прежним от нас отстать — поверят?
— Вряд ли, — сказала Милана.
— Я москвич, меня зовут Василий, фамилия Беспалов. Когда-то был военным лётчиком. Восемь лет назад уволили в запас. Выучился на авиадиспетчера. Если летаете из Шарика, то я мог давать команды пилоту… — Василий покачал головой. — Максим, ты славный парень, но не сработает. Мы четверо друг друга знаем много лет, какой ещё наблюдатель?
Виталий Антонович кивнул:
— У меня сын был в этом Гнезде. Наверное, это тоже довод? А Дарина и Наська вряд ли могут быть одновременно Изменёнными и наблюдателями от третьей силы.
— Получается, что я, — сказала Милана. — Или Максим. Но это совсем глупо, значит — я?
— Милана, не обижайся… — я шагнул к ней.
Милана мрачно глянула на меня.
— Да я не обижаюсь, это круто… Максим, ну можно в институт сходить, я там давно. Или съездить на север. Если я наблюдатель, то уже двадцать четыре года как.
Что ж, видимо, у меня сегодня был день ошибочных догадок. Я сказал:
— Простите, никого не хотел обидеть. Но мне казалось, что Инсек намекает…
— Кто может понять их логику? — пожал плечами деда Боря. — То, что мы понимаем по-своему, может для них значить совсем другое. Дарина! Из всех нас ты самая информированная, верно?
Дарина кивнула.
— Что ты знаешь о других мирах? О Прежних, об Инсеках?
— Я даже не знала, что Прежние ещё есть на Земле, — ответила Дарина. — Я жница, я хранитель лишь формально, у меня нет всей информации.
— О каких-то силах, которым они подчиняются?
Дарина покачала головой:
— Мать говорила, что Инсеки не всесильны. Что они тоже вынуждены подчиняться. Но если и было известно, кому, так только ей.
Мы снова зашли в тупик.
— Значит, полагаемся лишь на себя, — решил я. — Мы не отдаём стратега?
Один за другим люди и Изменённые качали головой.
Я смотрел на них с удивлением и жалостью. Все здесь были обречены. Вопреки логике, требующей защищать свои жизни, вопреки разумному опасению за судьбу всего человечества. Защищать своих детей или любимых — тоже понятная человеческая логика. Но сейчас люди собирались защищать незнакомого по сути ребёнка, причём уже официально не считающегося человеком!
— Максим? — спросила Дарина.
Я вздохнул, сбрасывая оцепенение. И ощутил тревожный зов Гнезда.
— Что-то происходит, — сказал я, поворачиваясь к дверям.
Да, происходило.
К четырём полицейским у входа добавился ещё один. Тоже в силовой броне. Он стоял у двери, пытаясь заглянуть внутрь, и легонько постукивал костяшками пальцев по стеклу. Щиток шлема был поднят.
— Лихачёв, — узнал я. — Ребята, давайте я поговорю?
Никто не спорил, только Виталий сделал неуверенное движение, потом махнул рукой.
Я пошёл к двери. Открыл и оказался лицом к лицу с Лихачёвым. Толпа зашумела, раздался выкрик:
— Пусть впустят!
Лихачёв стоял, морщась, будто от боли в зубах. Гнездо сейчас давило на него прицельно, вызывая острое желание уйти подальше.
— Позволишь войти? — спросил Лихачёв.
Я обернулся на Дарину, та кивнула.
— Входите, — сказал я. — Только вы один.
Лихачёв молча прошёл, потоптался у входа, оттирая с ног грязь и воду. Искоса глянул на фойе. Наверное, он всё же здесь когда-то бывал или изучал какие-то снимки и расспрашивал очевидцев, не удивился совсем.
— Вся ваша шайка здесь… — буркнул он. — Заварили кашу…
— Будете штурмовать? — спросил я.
Лихачёв поморщился.
— Хуже. Мне приказывают снять посты.
[1] А.Ахматова
[2] А.Ахматова
Часть третья. Глава 9
Глава девятая
Мы встали кругом — как-то так само собой получилось. У Лихачёва слегка подёргивалась щека, на которой был старый шрам. Я потянулся к Гнезду, коснулся его и попросил ослабить давление на полицейского.
Гнездо подчинилось, пусть и неохотно.
Лихачёв ему не нравился.
— Спасибо, — глядя на Дарину, сказал полковник. — Очень неприятные ощущения. Не понимаю, как толпа держится.
— Её согнали Прежние, — сказал я.
Лихачёв неохотно кивнул. Сказал:
— Двое модных ведущих с радио. Директор элитной школы. Руководитель службы такси. Руководство офисного центра на Красной Пресне. Ещё по мелочам… Если бы не ливень… А если бы работал интернет, то здесь стояло бы пол-Москвы. Кто они все?
— Думаю, что слуги Прежних, — сказал Виталий Антонович. — Чего они хотят?
— Войти в Гнездо, убедиться, что тут не было массового побоища.
— Оно было, — сказала Дарина.
Лихачёв кивнул.
— Если толпа попрёт, мои ребята не удержат. Стрелять в людей мы не станем. Вы сможете удержать их?
— Будем стрелять и удержим, — ответила Дарина жёстко. — Стражи удержали бы без выстрелов, но стражей нет.
— Начнётся бойня — мне велят вас зачистить, — предупредил Лихачёв. Замолчал, нахмурился, вслушиваясь во что-то. Потом коротко ответил: — Пять минут.
Всё было понятно, но полковник пояснил:
— Требуют отойти от Гнезда. Во избежание провокаций… Я смогу потянуть минут десять-пятнадцать. Всё. Потом вынужден буду увести людей.
— Полковник, вы же играете на руку Прежним, — сказал я.
— А что я могу сделать? — ответил он. — Приказ идёт сверху. Отказаться выполнять? Пришлют спецназ, под это дело захватят всё Гнездо.
Он помолчал, потом сказал, тяжело и неохотно:
— Лучше уж так… чем прихлопнут ваше Гнездо вместе со всей Москвой. Или всем человечеством. Единственное, что могу…
Лихачёв явно колебался.
— Дайте стратега мне. Я заберу куколку, увезу в наш отдел. Будем охранять, никто её не тронет.
Это был спасательный круг. Вот только бросили его с борта тонущего корабля.
— Вы и до отдела не доедете, — сказала Дарина. — Вас прикончат! Стратега убьют.
— Или заберут, — добавил я. — Придут в ваш отдел с бумагами и распоряжениями сверху, что сделаете? И тогда уже Инсек примет «меры глобального характера». Он прямо сказал.
Лихачёв молчал.
Да он же это и так прекрасно понимает!
Он снимает с нас ответственность. Идёт на смерть… или на преступление. У него не дрогнет рука, если надо будет убить стратега. Он пытается спасти как можно больше людей, а девочка Анна уже в любом случае списана со счетов.
— Если бы хоть людей разогнать… — сказал я беспомощно. — Против этих… но я не хочу в людей стрелять! Там женщины и дети! Им сказали, что тут убили всех куколок, они и пришли!
— Нам некого им показать, — признала Дарина. — Четыре куколки… люди поймут, что все остальные мертвы.