Голова темной девушки быстро двигается вперед-назад. Большие руки зарылись ей в волосы. С ее подбородка свисает нитка слюны, отрывается, падает на бедро.

Потом внутри у братика что-то булькает.

Глухой стон, и блондинка снова хихикает. Кто-то хватает ее и поднимает с дивана. Она успевает прихватить бокал шампанского, прежде чем младший брат утаскивает ее в комнату, где звучит хаус. Она одним махом опустошает бокал, пока они проходят мимо бассейна, мимо мраморных статуэток; она все еще смеется, когда он бросает ее на кровать.

На нем трусы-боксеры, они ему великоваты. Тощее мальчишеское тело, все в прыщах — на плечах, на груди, даже на животе.

— Отсоси мне, — велит он, совсем как старший брат, только голос у него тоньше.

Она становится перед ним на колени и рывком стаскивает с него трусы. Он почти теряет равновесие, и теперь она уже громко смеется.

— Ах ты мизинчик. — Она сгибает мизинец. На ум ей приходит старая считалка.

Первый пальчик наш большой, указательный второй, средний пальчик — третий, длиннее всех на свете, четвертый безымянный, очень это странно, а мизинец — пальчик пятый, ростом только…

Удар обрушивается, когда она хохочет.

Костяшками по зубам; кровь изо рта льется прямо на белую простыню. Она абсолютно ничего не ощущает. Ростом только маловатый.

Следующий удар попадает в грудь, она снова ничего не чувствует. Видит, как девушка со светлыми волосами сжимается, подтягивает колени к груди. Видит, как язык ощупывает разбитую верхнюю губу. Язык распух, вспомнил осиный укус.

Первый пальчик наш большой, указательный второй, средний пальчик — третий, длиннее всех на свете, четвертый безымянный, очень это странно, а мизинец — пальчик пятый, ростом только маловатый.

Кулак у нее перед лицом снова сжат, но не бьет. Парень вдруг оказывается на ней верхом, прижимает ее коленом.

Грудную клетку сдавливает, и она ловит воздух ртом.

Он сует кулак ей между ног.

Кольцо на мизинце правой руки разрывает ее. Она ничего не чувствует, но все же кричит. Быстрые движения. Кровать сотрясается.

Пальчик пятый. Ростом только маловатый.

Она сворачивается, сжимается, становится такой маленькой, что он не может попасть в нее.

Но она все равно кричит не переставая. Змея вернулась.



Из комнаты, где играл хаус, донесся какой-то звук. Звук, которого там быть не должно. Мерси оттолкнула парня; он завалился назад, выругался, но Мерси уже бежала мимо бассейна. По дороге она прихватила статуэтку, тяжелую, почти как шар для боулинга. Мерси вбежала в ту, другую комнату.

Увиденное отбросило ее в детство. Воспоминание: река, змея ужалила мужчину, ему отпиливают ногу.

На парня бросилась не Мерси. Ее ненависть, ее страх слились в одно существо; Мерси была совершенно спокойна, когда обрушивала на затылок насильника мраморную фигурку.

Статуэтку, тяжелую, как воспоминание об изнасилованной подруге.

Слова белого мужчины средних лет

Свартбэкен

Свартбэкен — старейший район Упсалы, ему больше семисот лет, но по нему не скажешь. Усердно-оптимистичное стремление ломать и обновлять, вполне в духе шведского двадцатого века, превратило район в смешение архитектурных стилей.

Луве это нравилось. Район развивался органично, он не корчил из себя нечто выдающееся, а просто приспосабливался. Будь Свартбэкен человеком, такого человека назвали бы конформистом. Луве думал, что “специалист по выживанию” подходит ему больше.

Он жил здесь уже почти год. Дом, построенный в начале двадцатого века, поначалу был двухэтажным деревянным бараком для рабочей бедноты. Сто лет спустя он обзавелся каменным фасадом с красной штукатуркой, адресом — и превратился в один из самых привлекательных домов к северу от центра Упсалы.

Час с небольшим — расстояние от работы до дома — Луве обычно посвящал тому, чтобы разложить результаты рабочего дня по полочкам. Но сегодня, остановив машину перед старым домом на несколько семей, он почувствовал, что еще не закончил с подведением итогов. Далеко не закончил.

Он включил свет в салоне машины и стал записывать в блокнот свои мысли.

Все они были о страдании, силе и способности выживать.

Луве погрыз кончик карандаша, обдумывая сегодняшний день и встречу с отцом Алисы. Карандаш был горьким на вкус и весь во вмятинах от зубов.

Свен-Улоф забрал дочь. С непререкаемым авторитетом он заявил, что лечение окончено и девочке пора возвращаться домой. Луве воспротивился, сказал, что это плохая мысль. Но Свен-Улоф имел законные права как родитель, так что оставалось только подписать документы и отпустить Алису.

Хотя Луве знал ее историю.

В этой религиозной семье сексуальность, особенно женская, была табу; в детстве Алисы регулярно повторялись события, которые Луве оценивал как очень важные. Они касались ее первых контактов с собственной сексуальностью и стыда перед этой сексуальностью.

Чтобы не пробуждать мужского интереса к дочери, родители одевали Алису в не по размеру большую одежду, в мешковатые штаны и кофты. В магазинах Алисе приходилось переживать минуты мучительного стыда, когда мать бесцеремонно засовывала ладонь между промежностью девочки и штанами или между ее грудью и кофтой, дабы убедиться, что одежда не прилегает к телу.

Луве подозревал, что в эти моменты и состоялась первая встреча Алисы со столь постыдной в глазах ее семьи сексуальностью. Сексуальность и стыд очень рано стали для нее синонимами, а позже ее обманом заставили поверить, что ей нравится, когда ее унижают.

Луве сунул карандаш и блокнот в сумку и вышел из машины под дождь, который, кажется, не собирался переходить в снег.

Ноябрь близился к концу, на улице еще было градусов восемь-девять тепла. Однако сейчас они не ощущались, и Луве, пока дошел до подъезда, промерз до костей.

На лестничной клетке пахло, как от пенсионера пятидесятых годов: трубочным табаком и мокрой собакой.

Запах надежности, безопасности.

Луве отпер дверь и перешагнул скопившуюся в прихожей кучу почты. Он так и не сумел оценить по достоинству конверты с прозрачным окошком и предоставлял им по нескольку дней валяться на полу, чувствуя себя нежеланными гостями. На кухне Луве захватил бутылку красного вина, бокал и прошел в кабинет.

Стеллажи с книгами, письменный стол со стационарным компьютером, окно на улицу. Такие комнаты имелись в каждом доме Свартбэкена. Там, где сто лет назад теснились трое-четверо пролетарских детишек, теперь мог сидеть какой-нибудь подросток, зарабатывавший по тридцать миллионов в год, играя в компьютерные игры и комментируя процесс в интернете.

Луве включил компьютер, выложил блокнот на стол, сел и открыл бутылку. Дешевое итальянское вино, на вкус вполне ничего; Луве налил себе бокал и начал читать записи о последней сессии с Мерси.

Девочка была более открытой и разговорчивой, чем прежде. Она хорошо умела рассказывать; Луве записывал только ключевые слова, но формулировки все равно помнил отчетливо. Мерси продолжала повесть о своей жизни, в более или менее хронологическом порядке.

“Это случилось одиннадцатого сентября 2008 года, через два дня после того, как мне исполнилось двенадцать лет, — начала она, и Луве тут же отметил, что она назвала точную дату. — Моя подружка Блессинг подарила мне сертификат на стрижку в салоне у ее мамы”.

Блессинг была одной из лучших подружек Мерси, ее мать держала парикмахерскую в поселке возле Кано. Единственная христианская семья в селении.

Луве перечитал свои записи: “9 ноября. Перед тем как войти, я остановилась у дома и посмотрела на реку. Год назад там черная мамба ужалила одного мужчину, который валил лес, чтобы строить на берегу новые дома. Река забилась всяким мусором и дохлой рыбой и стала не больше ручья.

Я представляла себе, что река — это кровеносный сосуд. Отравленная, как кровь в теле у моего папы. Годфри, студент, с которым он трахался, заразил его ВИЧ”.

Луве стал писать: “Мы должны быть слабыми, чтобы страдать, и мы должны страдать, чтобы стать сильными. Значит, надо быть слабым, чтобы стать сильным”.

Наверное, цитата. Фраза просто всплыла в голове.

Девушка не умолкала почти час, и Луве исписал ключевыми словами больше двадцати страниц.

Во время этой сессии он сделал то, чего никогда не делал во время сессий.

Он заплакал.

Потом написал “Н и М”, подчеркнул и продолжил писать:

“Их мир похож на детскую игру. Он существует параллельно с реальностью и исполнен эгоизма, он дает возможность пережить желания и поступки, мало приемлемые в реальном мире или вообще таковому не принадлежащие. В их мире, например, позволено мучить животных, потому что это действие помогает разрешить внутренние конфликты, высвобождает силу и более желательные чувства”.

Вышло несколько сурово. Но в Нове и Мерси было что-то, что пугало Луве.

Алиса Понтен — их противоположность.

Она не специалист по выживанию.

Луве налил еще бокал. Как непростительно мало он знает о Нигерии, не говоря уж о “Боко харам”. Но кое-что он, спасибо профессии, узнал: среди детей и подростков, ставших объектами сексуальной торговли в Европе, девочек из Нигерии больше, чем просто много. И в Швеции тоже.

Мерси — одна из них.

Судя по всему, до двенадцати лет у нее было счастливое детство, хорошие отношения с родителями, обеспеченная семья. В отличие от Новы, в ближайшем окружении Мерси никто не страдал алкогольной или наркотической зависимостью. Интересно, подумал Луве, чего добилась бы Мерси, родись она в Швеции.

Во всяком случае, она сейчас была бы в совершенно другом месте. Луве продолжил писать, стараясь, чтобы слова выходили его собственными.

“Одиннадцатого сентября 2008 года никого не взволновал пожар в деревне на севере Нигерии. Сосед, который бросился в море огня и сумел спасти подвергшуюся изнасилованию и побоям двенадцатилетнюю девочку, наверное, смог бы рассказать об увиденном, но от полученных ожогов он позже скончался”.

Луве отпил вина, быстро перечитал написанное и удалил абзац. Слова были не ее, а его, слова белого мужчины средних лет, неспособного вжиться в то, что пережила она.

Он выключил компьютер, потушил настольную лампу и взглянул на часы.

Было поздно, лил дождь, и все же Луве испытал огромное желание куда-нибудь пойти. Куда угодно.

Может, встретиться с кем-нибудь.

С кем угодно.

Но он ушел в спальню, достал из ящика ночного столика таблетницу.

Пароксетин и снотворное.

А потом открыл упаковку тестогеля[21].

Они стали бы хуже женщин

Четыре года назад

Войдя, Мерси увидела младшую сестру Блессинг и их папу. Они собирались часа на два уехать в Вудил за покупками.

Парикмахерский салон помещался в прачечной, которая выходила окнами на задний двор, но мама Блессинг устроила все так, что он стал как парикмахерские в Вудиле. На стене, над старинным парикмахерским креслом висело большое зеркало в викторианском стиле. Блессинг подметала пол, а ее мама как раз мыла раковину.

Блессинг обычно помогала принимать клиенток, мыла им волосы, делала укладку, подстригала кончики и относилась ко всему этому чрезвычайно серьезно. Трудно было удержаться от смеха, когда она сделала книксен и преувеличенно-формально пригласила Мерси войти.

Всего несколько лет назад они еще играли в разные профессии. А теперь они взрослеют. Мерси вдруг почувствовала себя по-детски. Блессинг уже учится быть парикмахершей, а она, Мерси, все еще ничего не умеет.

Единственное, что ей хорошо удается — это думать всякие странности.

Мерси уселась в старое кресло, и Блессинг покрутила винт, чтобы опустить спинку.

— Для начала вымоем волосы.

Мерси зажмурилась. Блессинг ополоснула ей волосы теплой водой, вмассировала шампунь медленными мягкими движениями. Стояла тишина, слышно было только, как жужжит вентилятор на потолке; когда лопасти перекрывали солнечный свет, под закрытыми веками мелькали тени. В полудреме Мерси услышала шум едущей по дороге машины. Машина остановилась, мотор заглох, и хлопнули дверцы.

Мерси открыла глаза. Над ней крутился вентилятор, в глазах мельтешило, свет сменялся тенью, и Мерси пришлось зажмуриться. Блессинг смыла шампунь и начала мазать волосы бальзамом, как вдруг в коридоре послышались шаги.

Что-то тяжело лязгнуло о кухонный пол.

Потом простучали тяжелые ботинки.

Блессинг открыла скрежетнувший кран, чтобы промыть волосы, и брызги попали Мерси на шею.

Мерси все еще лежала на спине с несмытым бальзамом, когда в салон вошли трое мужчин.

Камуфляж, ножи, дубинки; у одного с плеча свисал автомат. Все трое широко улыбались.

— Я не стригу мужчин. Пожалуйста, уходите. Уходите сейчас же. — Мама Блессинг крепко сжала ножницы, она держала их, как нож.

У мужчины с автоматом на лбу была рана. Блеснула капля крови, и Мерси поняла, что он прижимался лбом к камню, когда молился, потому что хотел оказаться поближе ко Всевышнему. Он из “Боко харам” и пришел в дом христиан с оружием.

Мерси казалось, что под кожу ей заползли мелкие насекомые. Мурашки.

— Валите отсюда, — прошипела она и шагнула к незваным гостям. — Если вы нас хоть пальцем тронете, я вас убью.

Несколько секунд мужчины молча переглядывались. Потом один из них направил свое внимание на Мерси, подошел к ней, дернул за руку. Она не доставала ему даже до груди и оказалась так близко, что чувствовала запах его пота. Мужчина приставил палец к ее носу и надавил. Так сильно, что Мерси, пошатнувшись, сделала шаг назад и потеряла равновесие.

Было не больно, потому что теперь вообще все было не больно. На мужчину с автоматом бросилась не Мерси, на него бросились ее ненависть и страх, слившиеся в единое существо.

Прими свою злость. Овладей ею. Преврати страх в ненависть.

Ноги обвились вокруг пояса незваного гостя, а зубы впились в плоть. Вкус у него оказался такой же, как запах — едкий от пота и металла; мужчина заорал ей прямо в ухо, но крик резко оборвался.

Мерси не чувствовала боли ни когда он вырывал ей мокрые волосы клочьями, ни когда бил кулаком в лицо и живот, ни когда пинал в грудь, ни когда обрушил на нее удары тяжелой дубинки.

Новые шаги — чмокающий звук: подошвы прилипают к маслянистой жидкости, потом железный скрежет — Мерси что-то надели на голову.

От первого удара по цинковому ведру у нее лопнули барабанные перепонки.

Удар за ударом, снова и снова, пока она не провалилась в темноту.



Когда свет снова ударил в глаза, Мерси лежала на животе, лицом в пол.

Она попыталась вдохнуть, но в горле забулькало. Промежность словно одеревенела, а животу было горячо.

Кто-то подхватил Мерси под руки и поднял. Когда ее посадили на стул, она обнаружила, что она голая и что длинная резаная рана тянется у нее через весь живот, от груди до паха.

Поодаль неподвижно лежало тело Блессинг. Платье задрано на голову, лужа крови растеклась от бедер до лопаток. Мама Блессинг сидела, привалившись к стене возле разбитого зеркала. Голова свесилась, и всю ее покрывали белесые пятна без волос. На месте груди зияли две большие вывороченные раны, а на полу вокруг женщины лежали вороха черных волос, покрытые блестящей бензиновой пленкой.

Резкий запах пороха смешивался с парами бензина. Папа Блессинг смотрел прямо на Мерси, и во лбу у него была дыра от пули. Его руки обнимали маленькое худенькое тело, и Мерси не сразу осознала, что это, наверное, младшая сестра Блессинг.

А потом Мерси со всех сторон окружило море огня.



Когда Мерси снова пришла в себя, первым, что она увидела, было озабоченное лицо отца. Потом — слезы матери и растерянность трехлетних близнецов. Мерси лежала дома, в своей постели; врач зашил рану на животе и обработал ожоги. Он сказал, что Мерси поправится, хотя пара некрасивых шрамов и останется. Голос врача звучал приглушенно и как будто издалека, а когда Мерси заговорила сама, голос эхом загудел у нее в голове. К тому же ей постоянно слышался как будто скрип резиновых шин по асфальту, этот звук отдавался в голове, и если бы врач не дал ей сильное обезболивающее, она бы, наверное, сошла с ума.

Мерси не помнила, как ее изнасиловали, но понимала, что насилие произошло. Что она при этом чувствовала, она не знала.

Ее размышления прервал отец.

— Годфри все рассказал полицейским.

Отец говорил тихо, и Мерси, чтобы разобрать слова, пришлось читать по губам.

Мама держала в объятиях близнецов, которые испуганно смотрели друг на друга. Отец взял Мерси за руку и, поглаживая ее по лбу, продолжал говорить. Годфри раскололся на допросе в полицейском участке; по законам шариата его приговорили к ста ударам плетью и году тюремного заключения за содомию. Отца, женатого человека, ждало более суровое наказание. Мужеложство в сочетании с нарушением супружеской верности означала раджм — побиение камнями до смерти, предписание шариата, хотя в Коране такой вид наказания вообще не упоминался. Четверых необходимых свидетелей полиция наверняка бы нашла, потому что у отца имелись враги в университете.

— Нам придется уехать.

Потом отец стал рассказывать про одну страну на севере Европы. Насколько ему было известно, это очень хорошая страна, может, даже лучшая в мире. Там помогают людям, жизнь которых под угрозой, людям вроде них; к тому же у него ВИЧ, а в этой стране бесплатная медицинская помощь, если тебе повезет получить гражданство.

Sweden, прочитала Мерси по губам отца. Об этой стране она отлично знала. Столица ее называется Стокгольм, а находится она так далеко на севере, что добраться трудов стоит, и вся покрыта лесами. Именно там делают бо́льшую часть всех спичек в мире. Мерси припомнила коробок, который нашла на склоне холма под домом Блессинг. Three stars — Made in Sweden.

Бабочку похоронила Блессинг. Похоронила в спичечном коробке, и очень может быть, что такими же спичками подожгли ее дом. Спичками, сделанными в стране, куда, может быть, вот-вот отправится сама Мерси.

Блессинг умерла, и ее сестра умерла, и ее мама и папа умерли.

Наверное, ничего другого Мерси и ее семье не остается. Ничего другого.

Ни выбора, ни возможностей.

От слез защипало глаза. Отец вытер Мерси слезы и грустно посмотрел на нее.

— Все устроится.

Отец сказал: врач обещал проследить, чтобы их дом продали. Им вообще придется продать все, что у них есть, а когда все продадут, деньги переведут на счет их семьи.

Через несколько часов, ночью, они были уже в дороге. Среднюю часть заднего сиденья опустили, и Мерси лежала на спине; голова ее покоилась на подушке, пристроенной на коробке передач, а ноги она вытянула в багажник за сиденьем. В боковых окнах отражались огни деревень, и Мерси казалось, что везде она видит пожары.

Она представляла себе, что шум у нее в голове — это молчаливые молитвы охваченных страхом детей-христиан, и только она может их услышать — детей, которые лежат сейчас где-то там, в темноте, испуганные и одинокие.

“Боко харам” угрожает ее семье за то, что она и ее родители недостаточно ревностные мусульмане, за то, что у них друзья-христиане, за то, что они привержены западным ценностям. Полиция, дело которой — защищать людей от экстремистов, ненавидит папу за то, что он такой, какой есть. Весь штат Кано и все прилегающие части страны ненавидят папу, потому что в их законах написано, что он заслуживает смерти.

Мерси казалось, что их ненавидят вообще все.

Перед отъездом врач еще раз заглянул к ней. Он вынул какое-то маленькое украшение из темной кожи, на ремешке, расстегнул застежку и развернул украшение. Оно раскрылось, как книжечка с кожаной обложкой; внутри была красная ткань. Украшение казалось очень старым; с одной стороны было приклеено зеркальце, а на другой шло вышитое на ткани слово: астагфируллах. Исламская молитва, означающая, что ты просишь прощения у Всевышнего.

— Вы отправляетесь в долгий путь, — сказал врач. — Может быть, амулет вам как-нибудь поможет.

Мерси раскрыла амулет. В зеркальце отразился заплывший глаз. Она посмотрела на вышитое слово.

Астагфируллах. Прошу у Господа прощения грехов и каюсь перед Ним.

— Почему нужно все время просить прощения?

Говорить было ужасно больно, хотя с болеутоляющим жить стало чуть легче. Мама погладила Мерси по щеке. Отец сбросил скорость и повернул налево. Гравийка сменилась асфальтом, он прибавил газу, и Мерси показалось, что она куда-то падает.

— Когда ты кого-нибудь ненавидишь, рождается дитя, которому имя Прощение, — объяснил папа. — И ты либо убьешь это дитя, либо примешь его в объятия. Всё есть вечная борьба между ненавистью и прощением.

Мерси подумала.

— А ты простил Годфри за то, что он выдал тебя?

— Я не испытываю ненависти к Годфри, и поэтому мне не нужно прощать его. Если ты сумеешь не ненавидеть тех трех мужчин — не ненавидь. Это решение станет твоим самым важным решением в жизни. — Отец помолчал. — Без ненависти нет прощения. А те мужчины прощения не заслуживают.

Мерси запуталась в его доводах. Вроде бы только что все понимала, но теперь смысл сказанного ускользнул от нее.

Молитва в амулете означает, что я прошу Всевышнего о прощении, подумала она, но тогда предполагается, что Всевышний меня ненавидит. Во всяком случае, по-моему, Он меня ненавидит. У Мерси закружилась голова.

Теми, кто слишком много думает, легко манипулировать, и Мерси решила для себя, что отныне, с этой самой минуты, она лучше не будет думать. Не станет прислушиваться к умным советам, а станет только чувствовать. Ненавидит — значит, ненавидит. У мужчин, которые убили Блессинг и ее семью, были ножи, дубинки и автоматы, но свои отростки они тоже использовали как оружие, и если бы Мерси могла, она бы их отрубила. А потом выколола бы тем мужчинам глаза, отрезала уши и языки, и всю оставшуюся жизнь они блуждали бы во тьме, неспособные ни видеть, ни слышать, ни говорить. И они больше не были бы мужчинами. Они стали бы хуже женщин.

Они стали бы ничем.



Сотня миль до Лагоса, на юг, к побережью, десять часов темных сновидений, может быть — галлюцинаций.

Блессинг, которая хоронила бабочку в спичечном коробке, еще дышала, она лежала полуголая в луже собственной крови, и пахло бензином, вот как в машине, а потом запылал огонь, и Мерси увидела, как Блессинг поднимается, услышала в пламени ее крики.

Мерси снились сны, и эти сны были воспоминаниями.

Им по девять лет, они играют в мячик на дороге и из-за чего-то повздорили. Мерси запускает мячом Блессинг прямо в глаз. Бросает прицельно изо всей силы, не думая, и попадает.

Попадает в глаз, который, прежде чем закрыться навсегда, видит, как сосед несет Мерси через огонь, и когда соседу оставалось всего полметра до спасения, на него обрушивается потолочная балка.

Белок в глазу Блессинг оставался красным несколько дней.

Мерси поднялась на сиденье и потерла глаза.

Рядом спали братья, два почти одинаковых херувима, а за окном было полным-полно машин. Вдоль широкой улицы высились дома. Мерси увидела щит с указателем налево. “Остров Лагос, 1,2 км”. Папа повернул и сказал, что они почти приехали.

Тут их ждал человек, который устроит им паспорта, визу и билеты на самолет.

Скорее всего, в Турцию — проще всего получить турецкую визу. Потом они собирались пробираться в Германию, а оттуда будет несложно попасть в Швецию.

Вдруг под днищем машины что-то грохнуло, из вентилятора послышался хлопок.

Отец выругался и резко затормозил. Ехавшие за ними бешено засигналили, отец свернул и остановился у тротуара.

Из вентилятора полетели серо-бурые ошметки и перья, и братья тут же заревели.

— Ничего страшного, — сказал отец. — Просто птица. Бывает.

Между ногами зудело и чесалось, и Мерси поняла, что начинает исцеляться.

Поехали, а там видно будет

Е-4

Нова плакала.

В окошко над кроватью, подвальное окошко, лупил дождь. Рядом с Новой лежал маленький насильник. Мерси сжимала в руке голую женщину зеленого мрамора.

Мерси ударила его массивным основанием статуэтки, тупым концом, и наверняка убила. Тело лежало, выгнувшись под странным углом.

Нова, не будь как я, подумала Мерси. Не переходи границу. Мне назад уже не вернуться, но у тебя еще есть шанс. Ты не виновата. Он хотел тебя изнасиловать.

Мне хочется сказать тебе, что здесь наши пути разойдутся. Беги, а я останусь, я возьму все на себя. Но я молчу.

Я не хочу, чтобы ты меня покидала.

Мне будет так одиноко.

— Сматываемся, — сказала Мерси. Она услышала в большой комнате шаги второго парня.

Мерси повернулась и побежала. У бассейна она столкнулась с Адамом и бросилась на него. Он упал спиной вперед, Мерси уронила статуэтку на пол, она откатилась и упала в бассейн, следом за голым парнем, молотившим воду руками. Мерси увидела, что у него все еще стоит.

Они упали в воду. Лодка утонула, вода вокруг них вскипела.

Они пошли ко дну.

Это была всего лишь лодка с беженцами. Бывает.

Мерси поднялась и позвала Нову, но та уже неслась прочь. Обе бросились вверх по лестнице. На стуле в прихожей лежала куртка одного из парней, Мерси рванула ее к себе, открыла дверь и кинулась к воротам гаража. В кармане куртки звякнули ключи от машины; Мерси распахнула дверцу белой “вольво” и метнулась за руль.

Нова открыла дверцу пассажирского сиденья как раз когда Мерси запустила мотор. Она понятия не имела, как управлять машиной, но видела, как это делали в Брэкке тамошние укуренные парни. Ничего сложного.

— Ручник, — подсказала Нова. Мерси сняла машину с тормоза и передвинула рычаг передачи на “R”, потому что знала, что это означает “reverse”.

Потом “D” — “drive”; лишь вырулив от гаража, Мерси поняла, что они обе голые. На Мерси из всей одежды был только амулет, и, хотя она знала, что он висит у нее на шее, она все же потрогала его, обхватила пальцами, просто чтобы увериться, что он здесь.

— Вот… — Мерси протянула Нове куртку парня, подумала, что она, наверное, хочет прикрыться, но та начала рыться в карманах куртки.

— Ого. — Нова достала бумажник парня, потом его телефон и, наконец, лучшее, что там могло оказаться — пакетик с голубыми и красными таблетками.

— Он умер? — спросила она погодя, но прежде чем Мерси успела ответить, добавила: — Какая разница. Это же самооборона.

Когда Мерси ударила его по голове, звук был такой, будто что-то треснуло.

Мерси Беспощадная.

— Шесть кусков. — Нова улыбнулась ей и помахала пачкой купюр. — И карта… Только у нас кода нет.

Они свернули в какой-то проезд, перед ними возник указатель на Е-4 в сторону Стокгольма, и Мерси прибавила скорость.

— Я помню код, — сказала она. — Смотрела, когда он снимал деньги в Евле, и запомнила.

Мерси не смогла удержаться от смеха, когда Нова полезла на заднее сиденье, демонстрируя встречным машинам голый зад. Но тут Нова застонала, и смешливость Мерси как рукой сняло.

Эта сволочь сделала Нове больно. На пассажирском сиденье осталась кровь.

Нова упала на заднее сиденье, порылась в багажном отделении и нашла рабочий комбинезон, весь в пятнах красной краски.

Они ехали на юг и через пару минут оказались в каком-то месте, где над дорогой протянулся мост, рядом были автозаправки, рестораны и, может быть, банкомат. Пока Мерси заворачивала, Нова натянула комбинезон.

Все, кроме заправки, оказалось закрыто. Мерси подогнала машину к насосам, Нова вылезла и подошла к какому-то парню, который заправлял машину. Комбинезон был ей велик.

— Он говорит: банкомат есть в “Стёвельн Эберг”, — доложила Нова, вернувшись к Мерси. — Или нам придется вернуться в город.

– “Стёвельн Эберг”?

— Да, какой-то торговый центр.

— Да ну его. Поехали, а там видно будет.

Нова достала пакетик с голубыми и красными таблетками, они приняли по одной и поехали дальше.

— Все наше там осталось. Моя сумка с телефоном, и твой телефон тоже…

Нова кивнула. Обе понимали, что это значит.

— Нельзя оставлять у себя телефон парня, — сказала Мерси. — Выброси в окно.

— Прямо в окно?

— Да, а куда еще?

Нова иногда бывала совершенно безголовой.

— Люблю тебя, — сказала Мерси. — Вот добудем деньги — снимем квартиру через каких-нибудь жуликов и будем жиреть вместе!

— Сядем перед телевизором и будем жиреть на чипсах и мороженом.

— Ага.

Нова опустила окошко и выбросила телефон в темноту.

Они с Мерси как сестры, как близнецы. В параллельном мире они близнецы по-настоящему.

Под действием экстази время воспринималось странным образом. Летело и еле тянулось. Они снова свернули на Е-4 и как будто попали в Китай — у дороги стояла огромная пагода, окруженная каменной стеной, перед пагодой виднелись статуи буддистских святых. На придорожном щите значилось “Врата дракона”, и Мерси представила себе целую стаю драконов.

Нова легонько поцеловала ее в щеку. Мерси вела машину через лес, дорога становилась все у́же. Они остановились у красного домика с белыми углами.

Несмотря на ледяной холод и дождь, Мерси была вся в поту и не нуждалась в одежде. Но Нова уперлась, и они выбили стекло камнем, открыли окно изнутри и забрались в дом.

В доме пахло канализацией и сигаретным дымом. В платяном шкафу девочки нашли кое-какую одежду и примерили ее перед зеркалом в коричневом коридоре.

Еще в доме нашлась еда — кукурузные хлопья и хлебцы, а в морозильнике оказалась пачка мороженого в бело-красно-зеленую полоску, умопомрачительно вкусное. На стене кухни висел старый телефон, из тех, где надо крутить диск пальцем. Мерси принялась накручивать диск, щелкавший при каждом обороте.

Она набрала номер Эркана. На Нову произвело впечатление, что Мерси помнит все цифры. А вот Эркан, судя по его ответу, не особенно впечатлился.

Скорее взбесился. Уже пять часов утра, где их черт носит? Мерси сказала: они не знают, где они, и не знают, куда поедут, потому что полиция, наверное, уже их разыскивает.

Эркан немного успокоился и продиктовал адрес — одно место в Стокгольме, где они смогут отсидеться. Промышленная зона Вестберга. Мерси продиктовала адрес Нове, и та записала его в блокнот, лежавший возле телефона.

На том же листке кто-то — наверное, хозяин домика — нарисовал чернилами кота и цветок, и Мерси расплакалась, вспомнив кота по кличке Дасти. Они подобрали Дасти, похожего на комок пыли, в Мюнхене, и кот последовал с ними в Гамбург.

В Гамбург, где Мерси убила одного парня за то, что тот убил Дасти.

Она положила трубку, чтобы Эркан не услышал, как она плачет. Нова стала утешать ее, Мерси вдруг стало стыдно, они написали записку и положили ее на стол в кухне.

“Мы разбили окно, забрали вашу одежду и съели мороженое. Простите нас, пожалуйста!”

К записке они приложили пару купюр из кошелька Адама и убежали к машине.

Нова выбрала себе белое платье и черную стеганую куртку в красно-желтую полоску и с буквами BIF, Мерси — зеленое платье и розовый жакет. Девочкам казалось, что они похожи на бомжих.

Мерси не знала, как вернуться на шоссе, но в конце концов они выбрались куда надо.

Дорога была пустой, и дождь наконец-то перестал. Они миновали съезды на Тьерп, Монкарбу и Стурврету; когда показался щит с надписью “Упсала”, они снова съехали и стали искать банкомат. Девочки знали, что операции с картой можно отследить и полиция поймет, что они направляются на юг, к Стокгольму, но им было все равно. Деньги они сняли на железнодорожной станции.

Они успели выдоить из банкомата десять тысяч, а потом возникло сообщение, что дальнейшие операции невозможны.

— А Луве ведь в Упсале живет? — сказала Нова. — Может, заедем к нему?

Мерси одобрила эту мысль, и они через некоторое время отыскали нужный адрес.

Узнали машину Луве — она стояла у подъезда.

— А теперь что?

Нова порылась в отделении для перчаток.

— Попрощаемся с ним… Я просто хотела передать ему привет. — Она нашла ручку и бумажный платочек, что-то нацарапала и сунула записку под дворник машины Луве.

Улыбаясь, Нова снова села в машину, и Мерси спросила, что она написала.

– “Дарю тебе утро, дарю тебе день”.

— Почему именно так?

— Поехали. По дороге расскажу.

Как же все сложно

Два года назад

Нова сделала то, что должна была сделать. Она действовала в состоянии странной ясности, словно только она могла видеть в тумане, в сером ничто, в котором все остальные тыкались, как слепые котята.

Ночью Нова прокралась в гостиную, не разбудив мать, и забрала ноутбук Юсси к себе. Через несколько часов она вернула компьютер на место.

А потом легла спать, озлобленная на весь мир.

Проснулась она со зверской головной болью. Услышала, как открываются и закрываются двери, и вылезла из кровати. Чтобы преодолеть тошноту, Нова, как учила мама, представила себе кусочек льда. Юсси вышел из туалета. Рубашка в красную клетку, как у лесоруба, потертые джинсы. Нова приостановилась, чтобы рассмотреть его.

Она увидела его суть. Увидела, что одежда у него грязная, хотя на ней не было ни пятнышка. Учуяла, что от него воняет потом и половым органом, хотя он только что принял душ и пахло от него водой после бритья. Нова с гадливостью отвернулась, зашла в туалет и заперлась. В желудке творилось черт знает что.

Нова видела Юсси в последний раз.

Хлопнула входная дверь. Юсси свалил, собрался изменить свою жизнь. А она сидит здесь, в живот ей воткнулось сто ножей, и у нее дикий понос.

Через несколько минут постучала мама.

— Мне пора на работу… Я и так опоздала, вечером поговорим.

Когда входная дверь снова хлопнула, Нова, не сумев сдержать дурноту, поднялась с унитаза, и ее вырвало. Потом она скорчилась на полу душевой кабины, и вода лилась на нее. Нова старалась не думать о том, что сделала ночью.

Компьютер Юсси стоял в гостиной, доверху набитый нарушениями закона; полиция обнаружит в нем не только сто десять фотографий и два видео, представлявших его одиннадцатилетнюю падчерицу в самых откровенных сексуальных позах, полицейские найдут еще с сотню фотографий и пятнадцать видео. Ничего отвратительнее этих фоток и роликов Нова в жизни не видела.

Почему их оказалось так легко найти? Ее собственные упражнения по сравнению с этими фотками были сущей ерундой. Дети на снимках никак не выглядели возбужденными. Они плакали и кричали.

Что она наделала? О чем вообще думала?

Что она сегодня совершенно спокойно проснется, легко позавтракает, а потом позвонит в полицию, чтобы полицейские явились сюда за Юсси и арестовали его, когда он вернется домой?

Да, таков был ее извращенский план. Ее так называемое прояснение.

Но она не настолько хорошая актриса.

А он? Он, наверное, неплохой актер, но кто знает.

Нова заорала, вцепилась себе в волосы и изо всех сил дернула, словно хотела вырвать из головы мозг и растоптать его на полу душевой.

Она заплакала. Нова Хорни. Нова Стьюпид.

Нова ткнулась головой в колени. Плача тихими беспомощными слезами, она бездумно смотрела на вырванные пряди. Волосы шевелились на полу душевой, как водоросли, их тащило к сливу.

Когда пошла холодная вода, Нова немного успокоилась. Она встала и закрутила кран. Теперь надо исправить то, что поддается исправлению. Может, еще не поздно спасти положение. Нова наскоро вытерлась и причесалась, обмотала голову полотенцем и надела мамин халат.

Было всего десять утра, но в гостиной уже стояла духота, и Нова открыла балконную дверь. Последнее бесконечное лето. Чем старше становишься, тем быстрее идет время. Нова это уже заметила.

Она набрала воздуху в грудь и села за компьютер Юсси.

Для начала удалила историю скачиваний, дело шло медленно. Их IP-адрес, наверное, сейчас уже в каком-нибудь списке подозрительных запросов и скачиваний, и то, что она делает, бесполезно, потому что полиция все равно в один прекрасный день навестила бы Юсси.

За окном грохотала стройка. Фискис обновляют, наступают новые времена, все восстанавливают, вычищают. Звук механизмов, звук металла о камень.

Воздух за постоянно опущенными жалюзи был стоячим, все ощущалось, как в тумане. Нова порылась в папках. Она постаралась зашифровать скачанное и дала папкам как бы программистские названия. Сочетания букв и цифр: смотрите, в этих файлах нет ничего интересного. Но куда она всю эту хрень насохраняла? Она тогда была в стельку, и теперь ее снова затошнило. А еще щекотало в пятках, как всегда, когда Нова бывала напугана. Ноги словно давали ей понять: пора бежать, учесывать отсюда как можно скорее.

Наконец Нова вспомнила название сохраненной папки и щелкнула по ярлыку. Пошли ряды файлов, и на каждой фотке, на каждом видео система спрашивала, действительно ли Нова хочет удалить файл.

Под грохот стройки Нова механически нажимала “Да”. Она не заметила, как Налле прокрался в комнату и встал у нее за спиной.

Глухо скрипнул паркетный пол, и две руки схватили ее за плечи.

Налле заревел ей прямо в ухо.

Нова инстинктивно кинулась защищаться: скатилась со стула, но запуталась в полотенце и халате. Налле хохотал, стоя над ней.

Потом он посмотрел на компьютер Юсси.

— Ты чем тут занимаешься? У тебя же для игр есть свой компьютер?

Нова поднялась.

— Отстань…