— Долго, — ответила Люси. — Летний домик Мадлен не в шхерах.

Примеряя \"бэушную\" спецовку, он пытался понять: новую ему не дают потому, что не хотят трепать фирменную спецодежду на временном сотруднике, или это очередной сигнал из серии \"до зарплаты не доживет\". Решив, что жизнь не только подскажет ответ, но и расставит все по местам, Алексей решил не морочить себе голову пустяками.

— Езжай осторожно. Позаботься о Белле. Я позвоню.

Выйдя со склада, Быков огляделся. Его взгляд упал на хромающего по двору Перо, идущего вместе с парой таких же накаченных амбалов в сторону гаражей. Юркнув побыстрее в цех, — не было резона лишний раз сталкиваться с ним нос к носу, — он вспомнил про секретаршу, тащившую туда для кого-то еду. Надо будет это как-то проверить, напомнил он себе. Виталий Калинин встретил его радостно:

Последнее я сказал сдавленным голосом.

— Ну, че, Горячий, с выходом тебя. Вчера шеф про тебя расспрашивал, когда я от ментов в цехе прятался. Я сказал, что ты — классный механик. Так что с тебя причитается!

— Попробуй только не позвони, Беннер.

— Да я хоть сейчас сбегаю, — поняв, что выпивка — единственная страсть в жизни Виталика, предложил капитан. — Сутра в самый раз будет остограммиться!

С этими словами она отключила мобильник. Я остался одинок как никогда.

— Не, — с сожалением вздохнул Виталик. — Директор за этим делом следит строго и если унюхает — в два счета с работы выгонит! Без выходного, заметь, пособия. А вот после работы — с нашим удовольствием! — Перейдя к деловому тону, поинтересовался: — Куда тебя определили?

— А я думал, ты знаешь: к тебе вторым номером.

44

— О, хорошо! Тогда бери киянку, и пошли починять вон ту \"Максиму\". Видишь, ее в заднее крыло \"поцеловали\".

До места я добрался еще засветло. По дороге остановился в кафе, заставил себя проглотить гамбургер. Не ел, а просто заправился энергией. Чем ближе к нефтепромыслу, тем медленнее я ехал. И тем тяжелее было дышать. А когда я свернул сначала со скоростной магистрали, а потом с обычного шоссе, грудь сдавили исполинские тиски. Дорожные указатели выглядели точно так же, как в тот раз, когда я проезжал здесь с совершенно другой целью. К моему удивлению, местность не изменилась. Последние десять километров я ехал, как и тогда, по щебенке. Ландшафт открытый, скудный, безлюдный. А ведь янки обожают повсюду строить жилье и промышленные предприятия. Как это они упустили здешние квадратные километры?

\"Пошли починять\" было, конечно, слишком громко сказано. Быков без устали работал деревянным молотком, \"вытягивая\" помятую сталь, а \"наставник\" с видом строгого экзаменатора наблюдал за ним, не вынимая рук из карманов, и не закрывая рта. Именно это для капитана было важнее всего. Тем более что наводящих вопросов почти не требовалось: Виталик, похоже, авансируя вечернюю халявную выпивку, старался посвятить новичка во все, на его взгляд, самое интересное.

— Старый хозяин, царство ему небесное, тоже был не подарочек! Но по сравнению с новым — сущий ангел! А Хандыбын — во все сует нос и тут же начинает ругаться, вездесущий какой-то.

Прошлый раз у меня в багажнике лежал тяжелый груз. Поэтому я свернул со щебенки и выехал прямо на поле, где затем состоялись похороны. Сейчас я позволил себе остановиться на обочине и последний отрезок пути пройти пешком. Как я поступлю через несколько часов, когда отправлюсь на встречу с человеком, который, возможно, окажется Люцифером, было совершенно ясно: доеду до самого места.

Тут рассказчик захихикал в восторге от случайного каламбура, хотя такого слова он явно сроду не слыхивал.

Адский зной. Солнце палило немилосердно, поджаривало меня живьем. Я не понимал, куда иду. Не понимал, как прошлое могло настигнуть меня таким жестоким образом. Разве я не жил достаточно честной жизнью? Разве не действовал правильно? Как когда погибла сестра и я забрал Беллу к себе. Или во всех случаях, когда помогал клиентам, у которых возникали проблемы.

— Банников, — продолжил он рассказ, — нормального ума был мужик.

В памяти всплыло лицо Бориса. Может, я все-таки поступал не лучшим образом. Может, вел себя сомнительно. По отношению к Люси, к моей семье, да и к обществу в целом. Люси неоднократно называла меня величайшим эгоистом на свете. И ведь была права.

Говорят, лучше поздно, чем никогда. В том числе и с осознанием грехов. Без колебаний могу сказать, что путь на свою голгофу — от машины до той могилы — я проделал именно так. Могилу мы не помечали, но я по-прежнему точно знал, где она расположена. У подножия небольшого холма.

— А кто это, Банников? — задал обязательный вопрос \"новичок\".

Возле могилы я остановился. Вот здесь мы встретимся через несколько часов и разберемся. Я глянул по сторонам. Никого и ничего поблизости. Только старые заброшенные бараки. Огромные нефтяные вышки демонтированы и вывезены.

Этак не пойдет, подумал я. Отсюда мне живым не уйти.

— Да старый директор. Он прилично зарабатывал на ТО[6] и разных аварийных делах, но главный приварок имел от угнанных тачек. Я слышал, ты тоже этим занимался. Ну, сам понимаешь: что-то разобрать, что-то поставить в отстойник или перекрасить, где-то перебить номера. Для того и гаражей понаставил. Работали, в основном, с нашими \"десятками\" и недорогими иномарками. У него было три бригады угонщиков, лучшие в Москве по машинам этого класса, артисты! Меня взяли сюда за пару недель до того, как это случилось.

Конечно, я и раньше думал об этом, но окончательно осознал, лишь очутившись на месте. Более того, я подозревал, что не просто рискую умереть, а наверняка умру. Только вот почему?

— Че случилось-то?

— А ты не знаешь?

Я присел на корточки, сгреб ладонью горстку земли, пропустил ее между пальцами. Думал о времени, как мало его у меня, думал о Белле. Она опять останется без родителей. Если Люси посадят за пособничество в преступлениях, которых я не совершал, Белла попадет в приемную семью. И никогда не узнает почему.

— Да откуда?

Если вообще останется в живых.

— Замочили старого директора. Весь вопрос — кто?

Люцифер и раньше угрожал жизни Беллы и Люси и наверняка будет угрожать снова, если понадобится или если захочет. Я понимал, что не смогу обратиться за помощью к местной полиции. Тогда умру не только я, но и Белла и Люси.

— Да мне, Виталь, все это по фигу.

Я торопливо поднялся, вытер руки о штаны. Черта с два все кончится так. Да ни за что. Я в долгу перед Беллой — и перед Люси. Такого они никак не заслужили. Большими шагами я вернулся к машине. Люси убедила меня, что владеет ситуацией. Она умница, сумеет прятаться сколько надо. И себя спрячет, и Беллу. За все прочее в ответе я, а не они. Винсент Бейкер, или Люцифер, может убираться к чертовой матери. Что бы он ни сделал со мной, значения не имеет, пока с Беллой и Люси все в порядке.

— Ну, да. А потом пришел Хандыбин, и пошарил отсюда всех старых мастеров. И стали сюда пригонять дорогие машины, да, бывает, и со следами крови. А потом птичка на хвостике принесла, что кое-кого из наших старых бригадиров — это, которые по угону, — тоже замочили. Теперь те пацаны машинки свои, эти самые \"десятки\" да \"Поло\", опять к нам гоняют. И получается, что теперь Кирилл Олегович — главный в столице по угонам!

Пусть спалит мою контору.

Пусть разрушит мою карьеру, отберет мое состояние.

— Да мне-то что?

Черт, пусть даже нападет на мою маму, хотя в глубине души я надеялся, что до этого не дойдет.

— Ну, как же, по всему-то получается, что это он Банникова замочил. Не страшно к такому наниматься?

Пусть делает что угодно — мне больше нечего терять.

— А мне по фигу! — повторил капитан, рассудивший, что подобный, вполне обстоятельный ответ, исключает дополнительные расспросы, а заодно свидетельствует о его благонадежности. — А тебя-то, с чего он держит? Ты же их старых?

Я достал телефон, отыскал его сообщение. Само собой, он послал его со скрытого номера. Ну и зря. Тогда он не узнает, что мы увидимся в другом месте.

— А я механик незаменимый, понял?

Когда я сел за руль, в машине было как в печке. Я завел мотор и по щебенке выехал на шоссе, которое снова выведет меня на магистраль. Встреча с Саймоном засела в моем разгоряченном мозгу. Его слова упорно звучали в голове. Я не мог понять, почему он смотрел так недоуменно, когда я заговорил о смертельном выстреле. Если речь не об этом, откуда взялся конфликт с этими людьми?

— Понял, не дурак!

Он сказал, Тони было плохо. Я этого не помнил. Вернее, Тони всегда отличался флегматичностью. Никогда особо не горячился. Никогда не кипел энергией. Я думал, он от природы такой тихий, и принимал таким, как есть. Многие из наших коллег жили исключительно на адреналине. Носились по улицам как сумасшедшие, и меня не оставляло неприятное ощущение, что если б они не стали полицейскими, то сами сделались бы преступниками.

— А если не дурак, спой чего-нибудь ваше, хохлятское, — не очень логично попросил \"незаменимые механик\". — У меня Галка так гарно спивает!

Капитан задумался: украинских песен он не знал, хотя по легенде должен был бы. Но снова выручили детские воспоминания, и он вполголоса затянул: \"Ой ты моя Галю, Галю дорогая,// Шо же нэ вмэрла ты, як была младая?\". Виталик слушал, ужасно веселился и просил \"списать слова\".

После того как Тони перевелся, мы с ним не созванивались. О том, как ему живется, я узнавал от других. А когда уехал из Техаса, информации стало еще меньше. Я поддерживал связь с очень немногими из бывших коллег, да и то всего несколько лет. Правда, о смерти Тони я успел узнать. Его застрелили при исполнении, и коллеги нашли его лишь через несколько часов. Я подумывал поехать на похороны, но не поехал. Не было причин, к тому же мое появление вызвало бы массу ненужных вопросов.

— Кто здесь Грязнов? — неожиданно раздался грубый голос.

Быков оглянулся. По проходу шел охранник, посматривая налево и направо.

На обратном пути в Хьюстон у меня начал складываться план. Хотя “план” — слово чересчур громкое. Скорее уж просто стратегия. Я слишком мало знал, и это делало меня уязвимым. Времени в обрез, а толковых мыслей негусто. К Винсенту Бейкеру не подобраться, и я решил предпринять еще один ход. Наведаться в кафе его брата Саймона. Ведь у меня не было другого подступа к их семье, а мне он необходим.

— Ну, я!

— А, это ты, ханурик! Тебя в контору, к директору.

Гадая, чем вызван этот вызов и предполагая, что ничего хорошего он ему не сулит, Алексей начал вытирать пальцы ветошью.

Я запомнил надпись на бейджике: “Саймон Бейкер. Кафе Бейкера”. Узнать адрес не составило труда. Как выяснилось, это была небольшая сеть, целиком размещенная в Хьюстоне. В общей сложности пять кафе. Очень удобно на случай отмывания денег. Если Винсент Бейкер — Люцифер, то подобные случаи отнюдь не единичны. И любящий брат Саймон Бейкер наверняка не отказывал.

— Небось, премия! — подначил Виталик.

Я не знал, что ищу. Обычная история. Мы не знаем, что ищем, пока не увидим. Все кафе располагались по так называемым хорошим адресам. Хорошим в том смысле, что не в темных закоулках, а в центральных районах Хьюстона. Заведения небольшие, вроде кофеен “Старбакс”. В первое я даже заходить не стал. Постоял на тротуаре, глядя в большие окна. За прилавком орудовали два латиноса, подавали кофе длинной веренице клиентов. Оба в такой же форме, как у Саймона. Белая рубашка, черные брюки, красная бабочка. Я не заметил никого и ничего, что привлекало бы внимание.

Выйдя из цеха, капитан заметил нескольких рабочих, незамеченных им ранее. \"Что ли, новая смена?\" — подумал он. Однако, поравнявшись с ними, Алексей увидел, что руки их грязны, а на лицах виднелись следы пота — эти люди недавно явно работали. Смешавшись с ними, он двинулся в сторону конторы. Место работы незнакомцев выяснилось довольно быстро: один из них все время повторял, что в этих старых гаражах их ждет кирдык, если директор не разорится на кандёр. Ага, на кондиционер, сообразил Быков и подумал, что Зина носила еду не какому-то таинственному узнику замка Иф, а им, занятым секретной и срочной работой. Какой, благодаря болтливости Виталика, он уже знал.

Во втором кафе — та же картина. Несколько сотрудников, длинная очередь. Запах кофе разбудил во мне жажду кофеина. Я сел в машину и поехал в третье кафе. На сей раз зайду. Если не увижу ничего интересного, хотя бы выпью кофе. Припарковался я метрах в десяти от входа. Вот это в Штатах самое замечательное — и самое скверное. Автомобили занимают в обществе самоочевидное место. Нет необходимости колесить по округе в поисках парковки. Я припарковался, запер машину. И вошел в “Кафе Бейкера”.

Проходя мимо ворот, капитан заметил рабочих, которые ставили леса около стоявшего напротив дома. Что-то в фигуре руководившего ими прораба или бригадира, показалось ему знакомым. Приглядевшись повнимательнее, он узнал Петра Смолякова, сидевшего на Петровке в том же коридоре, что и он с остальными ребятами. На душе сразу стало легче: полковник Козлов выполнил свое обещание о подстраховке.

Это заведение было чуть просторнее прежних. Сотрудников побольше, но очередь такая же длинная. “Кафе Бейкера” явно пользовались популярностью. Я высматривал Саймона. Судя по всему, он работал в одном из своих кафе, только вот в каком.

Через несколько минут стало ясно, что она ему очень не помешает, если успеет помочь.

Я стал в очередь. За двумя парнями в костюмах. Они негромко разговаривали о какой-то новой нефтяной компании.

СРЕДА, 8-30 — 10–10. ОВЕЧКИНА

— Через два года исчезнут, — сказал один. — Не выдержат конкуренции.

Вот и все, что я извлек из их разговора. Нефть, деньги, пустыня и песок. Ничего интересного для меня.

На правом берегу реки Яузы царь Петр Алексеевич, радея о будущем российском флоте, построил в свое время парусную фабрику, а рядом с ней поселил работников, образовавших Матросскую слободку. Было это, разумеется, еще в московский период его правления. Фабричка просуществовала до 1771 года, а потом производство было переведено в Новгород, что было логично: сей град через Волхов, Ладогу и Неву имел прямой выход к морю. Аккурат в год казни Емельки Пугачева в опустевших фабричных корпусах был устроен Екатерининский, или Матросский богаделенный дом для призора ветеранов \"матрозов\". Позднее в этом районе на карте Москвы появилась улица со странным для непосвященных названием \"Матросская Тишина\". Как раз туда и держала свой путь майор Овечкина, чтобы встретиться с серьезным человеком по имени Стас из Владика.

Хвост сокращался. Я приближался к кассе. Мой черед.

— Чего желаете, сэр?

Настроение у Лидии Сергеевны было никудышным: такое всегда бывает у людей с высокой самооценкой в те нечастые моменты, когда они испытывают острое недовольство собой. Причин для этого недовольства было две. Первая заключалась в том, что накануне она не смогла пересилить свое чистоплюйство, и не пригласила Баранова навестить старую холостяцкую квартирку, которую покинула, выйдя замуж. Вторая причина крылась в Лидиной инертности: они давно жили с мужем как интеллигентные соседи по коммунальной квартире, что устраивало обоих. Но изредка Овечкина начинала на себя злиться, понимая, что этот брак длится только потому, что она не хочет погружаться в проблемы, связанные с разводом. Нет, она не умеет считать до трех. Причин, на самом деле, было три, и эта третья, все чаще и чаще напоминавшая о себе — самая важная: зачем ей вообще было нужно расставаться с независимостью и \"выбраковываться\" из числа свободных людей? Ответ был очень обидным: элементарная бабская дурь!

Девушка за прилавком широко улыбалась.

Припарковавшись около СИЗО, Лида уже привычно прошла все необходимые процедуры и, войдя в знакомую комнату для встреч с подследственными, спокойно ждала, когда к ней приведут рецидивиста и авторитета Филимонова Станислава Леонидовича.

Я ткнул пальцем в меню:

Стас из Владика оказался довольно рослым мужчиной лет сорока-сорока пяти. Массивную голову авторитета украшали высокие залысины, отогнавшие светлые, слегка вьющиеся волосы к самому темени. Из-за этого средних размеров лоб казался неестественно огромным, довлеющим над малоприметным лицом, которое украшали спокойные серые глаза, взгляд которых был очень тяжел. Чувствовалось, что это — весьма опасный человек с врожденными задатками лидера.

— Попробую вот это.

Я толком не посмотрел, что заказываю. У них это называлось “Специальное предложение недели”, что, как правило, ничего особенного собою не представляет.

— Проходите, гражданин Филимонов, садитесь. Я — майор Овечкина Лидия Сергеевна. По решению руководства, дело об убийстве директора автосервиса…

— Прекрасный выбор! Четыре доллара пятьдесят центов.

— … К которому я не имею никакого отношения!

Расплачиваясь, я заметил Саймона. Он стоял ко мне спиной, на пороге двери, которая, вероятно, вела на кухню или в подсобное помещение. Я поблагодарил, взял кофе и двинулся в его сторону. Никаких порывистых движений, никаких громких слов. Сдержанность и малая толика здравого смысла, какую я пока сохранил. Скоро я подошел ближе и мог расслышать, что говорит Саймон. Говорил он возбужденно. Обращаясь к кому-то, кого мне было не видно.

— Я сказал ему, что мы не желаем иметь с ним ничего общего. Какого черта он заявился? Уму непостижимо.

— … Передано мне. Сегодня я хочу с вами познакомиться и сделать кое-какое предложение.

Голос его собеседника звучал куда спокойнее:

— Звучит заманчиво, Лидия Сергеевна! Беда только в том, что я никогда и ни при каких условиях на сотрудничество со следствием не иду. А познакомиться, да поговорить — за милую душу!

— Мне кажется, ты неправильно истолковал причины его появления. Вернее, я даже уверен.

— Вы ведь профессионал, Станислав Леонидович?

— Как же так? Он талдычил про какого-то застреленного человека, но я его оборвал, сказал, что не знаю, о чем он толкует. А ты знаешь?

— Не будем говорить об этом здесь и сейчас. Но ты прав, то убийство совершенно ни при чем. Хорошо, что ты прервал разговор.

— Я, дражайшая Лидия Сергеевна, профессиональный сиделец за чужие грехи!

— А кого тогда убили?

— Пешку какую-то. Выбрось это из головы.

— Ой, ли? Делаете ошибку, гражданин, Филимонов. Я Вам уже представилась. С Вашим ли опытом не понимать, что майор несколько иначе, чем лейтенант, смотрит на таких фруктов, как Вы? Хотите, пройдемся по Вашим прежним судимостям?

— Больно много мне надо выбросить из головы, Винсент.

— Нет, гражданин майор, не хочу: это испортит интимную атмосферу нашей беседы.

Винсент.

— Постоянное место Вашего проживания, если не ошибаюсь, город Владивосток?

— Знаете ли, лет двадцать пять назад была популярна такая песня: \"Мой адрес не дом, и не улица, мой адрес — Советский союз!\".

Они замолчали. Сообразили, наверно, что прилюдно обсуждают щекотливые вопросы. Вообще-то слушал один я, но этого довольно. Я сел за один из немногочисленных столиков. Склонился над бумажным стаканчиком, пил горячий кофе. В ушах шумело, кровь кипела в жилах.

— Но зарегистрированы Вы где?

Саймон вышел, стал за прилавок. С улыбкой, не затрагивающей глаза, приветствовал очередного клиента. Он был целиком занят собственными мыслями и работой. И не увидел бы меня, даже если б я стал прямо перед ним. Я осторожно попробовал заглянуть в дверной проем. Винсент был где-то там. Что угодно отдам, лишь бы глянуть на него.

— Само собой, во Владике!

И снова мое желание исполнилось. В зал вышел мужчина — не иначе как Винсент Бейкер. Сперва я видел его только сбоку, он наклонил голову, устремив взгляд на телефон, который держал в руках. Попытки контролировать собственный пульс — занятие весьма интересное. Я старался держаться как можно незаметнее. Будто торчал здесь каждый день. Будто вовсе не был в бегах и в розыске.

— А что Вы делаете в Москве?

По-моему, некоторое время мне это удавалось. Во всяком случае, я сумел подавить возглас, который едва не вырвался у меня, когда он наконец оторвал взгляд от телефона, выпрямился и секунду смотрел в мою сторону. Секунду. Больше и не потребовалось, чтобы все кусочки пазла, какие я так отчаянно искал, легли на свои места. Словно упали с неба. Рухнули вниз, прямо на стол, где стоял стаканчик с кофе. И сложились в предельно четкую картину.

— Приехал посетить зоопарк. Зверушек, знаете ли, люблю!

— И сколько вас приехало, любителей братьев наших меньших?

Как же я раньше-то не понял.

— Не сочтите за дерзость, Лидия Сергеевна, но все ли у Вас в порядке со зрением? Бывает, в некоторых случаях двоится, а то и троится… Один я приехал. Так меня за это и забрали? А что, в зоопарк следует ходить только парами?

Лицо Винсента. Я уже видел его. Бил по нему кулаком. Единственное лицо, которое я пытался уничтожить голыми руками. Теперь оно принадлежало другому человеку. Более молодому.

— Мне нравится ваша ирония. Сейчас вы скажете, что браунинг Вам подбросили, а багажник своего авто Вы забыли запереть и…

— Нет, дражайшая Лидия Сергеевна, такую чушь я не скажу: коллеги потом на зоне засмеют. Я вынужден рассказать правду.

Джош Тейлор говорил, что у Тони было три брата. Один служил в полиции, второй владел кафе, а третий сбежал. И только теперь я понял.

— Ну-ка?

Третьим братом был я сам.

— В тот день я собрался поехать по делам, вышел из дома и не нашел свою \"японочку\" на месте. Угнали, значит. Стал я размышлять, что же делать? По 02 звонить — себе дороже: человек я в Ваших кругах известный, и, хотя перед законом давно чист, зачем мне лишние вопросы? Но машину жалко, да и перед московскими ворами лохом выглядеть не хочется. Стал я разным своим знакомцам звонить и спрашивать, не видели ли они мою машинку. Пока звонил, время прошло. Я, значит, в окошко выглянул — проверить, не пошел ли дождик, смотрю, прилетела моя \"ласточка\" обратно, видать, по хозяину соскучилась. Ну, думаю, совестливые люди: попользовались, и вернули. Вышел я, сел и поехал: очень торопился, на свидание к девушке опаздывал. Потому автомобиль и не успел тщательно осмотреть.

— Все же уточните, куда Вы собирались ехать: по делам, или к девушке на свидание?

45

— На деловое свидание к девушке.

— Вам самому нравится эта сказочка?

Семья — это сущий кошмар. Терпеть не могу это слово. Члены семьи — единственные люди, которых мы сами не выбираем. Единственные, кто претендует на нашу любовь, а в довершение всех бед мы еще и обязаны с ними общаться. Даже не имея с ними ничего общего. Даже испытывая взаимную антипатию.

— Мне очень нравится эта быль. Она также очень нравится моему адвокату, и он удивлялся — как раз вчера — почему я обо всем этом не рассказал раньше. У меня и свидетели есть.

Никогда я не ощущал чуждость понятия семьи так, как в тот день, когда пил кофе в хьюстонском кафе — и меньше чем в четырех метрах нежданно-негаданно увидел брата. Я понимал, это мой брат. Ведь он — копия нашего общего отца. Я не мог не оглядеться вокруг. Взгляд задержался на Саймоне, сосредоточенно трудившемся за прилавком. Он ничуть не напоминал человека, который был моим отцом. Как не напоминал его и Тони. Видимо, они пошли в мать. Я допил кофе. Поднял взгляд. И встретился с темными глазами Винсента.

Овечкина не могла не оценить тактики, выбранной адвокатом Филимонова. Наверняка, он подготовил уже и парочку хороших свидетелей. Поверить в эту версию невозможно, но и опровергнуть очень трудно. Понимая бесперспективность дальнейшей беседы, Лида, тем не менее, перешла к ее финальной части.

— Когда я принимала это дело, руководство поручило мне оценить правомерность заключения Вас под стражу.

Шарада кончилась. Мы оба не произнесли ни слова. Но я в ту минуту был восприимчив как никогда. Впитывал все — оттенки красок, мельчайшие детали, звуки и даже запахи. И все помню. Краем глаза я заметил, что движения Саймона изменились. Он замер — увидел меня и своего брата.

— И?

— Винсент? — сказал он.

— И я могла бы найти аргументы для изменения меры пресечения, — при этом майор сделала привычный уже жест с помощью указательного и большого пальцев.

Люди вокруг как будто ничего не замечали. Посетители по-прежнему делали заказы, персонал по-прежнему их обслуживал. Это касалось только нас троих. Саймона. И Винсента. И меня.

— Нет, — весело рассмеялся Стас из Владика, — адвокат, узнав, наконец, правду о стволе и следах крови, обещал меня в три дня отсюда освободить за свой гонорар. Но на будущее — тьфу-тьфу! — я Вас запомню!

— Винсент? — повторил Саймон.

— А Вы не боитесь, что в следующий раз в Вашем авто найдут, скажем, героин? И не одну — две дозы, а коммерческую, скажем так, партию, \"в особо крупном размере\", чтобы, учитывая ваше богатое прошлое, упрятать Вас лет на двадцать!

Он был младшим, сразу видно. Сталкиваясь со сложностями, не умел с ними справиться. Всегда обращался за советом к старшему брату.

— Все под Богом ходим, милейшая Лидия Сергеевна! И Вы — тоже!

— Все о’кей, — сказал Винсент. — Я разберусь.

— Никак Вы мне угрожаете, милейший Станислав Леонидович?

Он не сводил с меня глаз.

— Отнюдь, Лидия Сергеевна. Считайте, что я просто расфилософствовался!

— Ладно, — пробормотал Саймон, не зная, каких действий от него ждут.

СРЕДА, 9-00 — 9-55. БАРАНОВ

— Но не здесь, — добавил Винсент, обращаясь уже ко мне.

Я неподвижно сидел, облокотясь о столешницу, со стаканчиком кофе в руке. Надо бы испугаться, но страх и все прочие чувства утонули во всепоглощающем удивлении. Каждое слово Саймона тотчас наполнилось смыслом.

Баранов был хмур и зол. Хмур — потому, что не выспался. Попробуй, засни после такого поцелуя в лифте! Вчера, поняв, что в его тогдашнем состоянии сон является недостижимой мечтой, Виктор встал и почти до утра гонял запись Лидиных бесед в Бутырском СИЗО. К утру, когда все-таки удалось часок вздремнуть, он знал их почти наизусть. Что же касается злости, то она была вызвана тем, что ничего существенного эти беседы, похоже, действительно не принесли. Может быть, что-нибудь обнадеживающее привезет Лида из Матроской Тишины? А пока, дожидаясь времени, когда будет прилично позвонить Борису Вострикову и в театр, где работала Алла Перминова, он упрямо продолжал прослушивать вчерашнюю кассету — благо, что сидевший за соседним столом Поплавский, по своему обыкновению так погрузился в бумажки, что никак не реагировал на монотонно бубнящий диктофон. Внезапно приоткрылась дверь:

Их семья не желает иметь со мной ничего общего.

— Баранов, зайди! — ворчливо распорядился Старый К. и, увидев Славу, добавил: и ты, Поплавский тоже.

Все просто. И незачем усложнять, потому что я тоже не желал иметь с ними ничего общего. И по этой простой причине я должен умереть? В голове не укладывалось, как такое возможно.

— Ну, товарищи офицеры, узнали, кто похитил капитана Гусева? Еще не узнали? Плохо, значить, работаете. Совсем не работаете пока еще, как говорится. А вот Миша нам весточку прислал!

За все время в Техасе я видел отца считаные разы. Домой он меня никогда не приглашал. Я сам узнал его адрес и видел, где он живет. Не счесть, сколько раз проезжал мимо его дома и, конечно, видел его семью. Сердитую женщину и молодых парней примерно моего же возраста. Он хорошо поработал, мой папаша. За пять лет завел от двух женщин четверых сыновей. Когда мама уезжала из Штатов, у него уже была новая семья. Но мы это поняли лишь много позже. Во время наших редких встреч он намекнул мне, что его новая жена всегда знала про меня и Марианну. И рискнула сделать ставку на их отношения только потому, что отец дал слово, что мы — мама и я — скоро исчезнем из его жизни. Так оно и вышло.

— Весточку? — радостно-удивленно переспросил Баранов.

— Я не знал, кто вы, — сказал я Винсенту. — Не знал, что Тони мой брат.

— Не радуйся, Виктор, Гусев из плена пока не вырвался, хотя ему стоило бы постараться сделать это самому — от нас помощи, если вы и дальше будете так же \"упираться\", он, как говорится, не дождется! Это, к сожалению, всего лишь записанное похитителями аудиосообщение о том, что он пока еще жив. И то — слава, как, говорится, Богу!

Масштабы этого факта я себе пока даже не представлял. В чем они меня обвиняют? Какую непростительную обиду я, как они думают, нанес их брату? Ведь счастливый билет вытянули Винсент с братьями и их мать. У них в семье был отец и супруг.

— Какой применили способ доставки, товарищ полковник? — уточнил Слава.

— Я сказал: не здесь, — бросил Винсент. — Увидимся позже. Вы что, не могли удержаться?

— Как и в прошлый раз, позвонили с ворованного мобильника из автомобиля. Авто двигалось по Ленинскому проспекту, где-то на участке между Ломоносовским и Университетским проспектами. Голос — прежний.

Я предпочел промолчать. Скорее всего, он вооружен, но за оружие не хватается. Не застрелит меня при всем честном народе, это уж точно.

— \"Пальчиков\", конечно, на кассете не было, — не столько спросил, сколько констатировал Быков.

— Идемте, — сказал он.

— Были. Эксперты нашли несколько очень симпатичных отпечатков. Погодите радоваться! Это были отпечатки Миши. То ли из предосторожности, то ли в насмешку, они заставили его вставлять и вынимать кассету из магнитофона. Шутники, мать их!

Коротким кивком он приказал мне встать. Я встал не спеша. Кофе остался на столе.

Оперативники переглянулись: за годы службы они ни разу не слышали от Козлова непечатных выражений. Должно было случиться что-то невероятное, чтобы он прилюдно ругнулся. Оно и случилось.

— Куда? — спросил я.

— На улицу.

Между тем полковник поставил на стол диктофон и нажал на клавишу. Через пару секунд в тишине раздался довольно чисто записанный Мишкин голос: \"Похитившие меня люди любезно разрешили сделать эту запись. Во первых строках сообщаю Вам, любезный батюшка, отчим Климент Степанович, и дорогая матушка, Виктория Васильевна…\". Даже в той драматической ситуации, Гусев остался верен себе и шутил, пародируя письмо товарища Сухова незабвенной Катерине Матвеевне. Майор, не смотря на серьезность момента, чуть не прыснул, когда услышал, как Мишка назвал Козлова батюшкой и отчимом в придачу, а его, Виктора Васильевича Баранова, матушкой, но сдержался и снова превратился в слух.\"… Что я пока еще, слава Богу, здоров, чего и Вам желаю. Верю, дорогие мои родители, что вы устроите все как надо, и Ваше любимое чадо снова будет с Вами. Я знаю, что Вы уже передали требования похитителей на мою работу, главному оперу. Эти слова я адресую ему: Опер, думай, как поскорее выполнить предъявленные Вам требования. Да, если бы я был с вами! Эх, опер, опер\".

Он пропустил меня вперед. Тротуар был в тени — единственная отрада в моем нынешнем положении.

Гусевский голос прервался, и женский затянул: \"I can boogie, boogie-woogie…\" — сообщение было записано поверх этой популярной мелодии.

Мы стали на расстоянии друг от друга. Недалеко, но и не настолько близко, чтобы дотянуться друг до друга. Протяни я руку, она не достала бы до него сантиметров десять.

— Какие будут суждения, товарищи офицеры? — задав сакраментальный вопрос, Старый К. нажал на кнопку, восстановив тем самым в кабинете серьезную атмосферу.

— Сейчас семь, — сказал Винсент. — Предлагаю вам хорошенько поужинать, а в девять мы увидимся, как договорились.

— Можно сначала вопрос, товарищ полковник? — по школьному поднял руку Поплавский.

— Нет, — сказал я.

— Валяй!

Мне не понравилось, что он сказал “хорошенько поужинать”. Словно предлагал последнюю трапезу.

— Валентина Федоровна сориентирована, что до окончания операции по освобождению ее сына она будет носить имя Виктория Васильевна?

Глаза Винсента сверкнули.

— Разумеется. И я сразу же послал к ней Тихоныча — вдруг они захотят поговорить с отчимом. Слава Богу, что телефоны наших сотрудников изъяты из всех баз — тогда бы его игра с именами не прошла.

— Вы настолько глупы, что воображаете, будто у вас есть выбор?

Предусмотрительность Козлова была понятной: мать воспитывала Мишку одна, его отец погиб, когда ему не было и трех лет. Похитителе, нередко, вовлекают в переговоры обоих родителей, чтобы усилить психологическое давление на семью.

Ответов у меня было куда больше, чем он мог рассчитывать.

— Увы, да, — сказал я.

— Климент Степанович, а почему Гусев назвал Вас отчимом? — задал очень занимавший его вопрос Баранов. — Неужели намекал на Вашу строгость?

Винсент презрительно фыркнул:

— Мамаша у вас наверняка была никудышная. В вас так мало уважения и любви к собственной семье.

— Поплавский, почему? — Старый К. переадресовал Славе вопрос, что должно было подчеркнуть несерьезность, если не элементарность ответа.

Тут он хватил через край. Да, Марианна была никудышной матерью, но это мое дело. Другим подобные заявления непозволительны. Если бы не тревога, вызванная второй его фразой, я бы все же набросился на него. Но, к счастью, сумел сохранить самообладание и здравый смысл. Что он имел в виду, говоря “собственная семья”? Вряд ли себя и Саймона. Стало быть, намекал на Беллу и Люси.

— Потому, что Гусев — Евгеньевич, а к Вам он обратился, как к Клименту Степановичу.

Он им угрожал?

— Еще несколько таких вопросов, Виктор, и я попрошу тебя отдать майорские погоны Славе. Так что у нас, значить, с суждениями, имеются?

Похоже, что так.

— С первой частью сообщения все ясно, — аккуратно подбирая слова после только что устроенного разноса, начал Баранов, — фразу: \"вы устроите все как надо\", видимо, следует понимать \"я надеюсь, что вы не только не отпустите задержанных, го и захватите моих похитителей\".

— Не вам учить меня уважению и любви, — сказал я.

— Об этом мы поговорим позже. В девять. Там, где похоронен Пастор Парсон. Как и запланировано.

— Это очевидно! Но что позволяет ему на это рассчитывать? — поинтересовался Поплавский.

— Я сказал — нет.

— Думаю, — продолжил Виктор, — что во второй части этого \"письма\" спрятана для нас подсказка. Очевидно, в слове \"опер\".

— Тогда Люси и Белла умрут. Выбирайте.

— Похоже на то, — согласился — Старый К., - \"опер\" как-то выпирает из текста, он там не нужен по смыслу, да еще это повторение в конце…

В этот миг я окончательно уверился. Последние зыбкие сомнения, что Винсент не Люцифер, а всего лишь его приспешник, исчезли. Винсент был Люцифером. Обычный американец, представитель среднего класса, вполне преуспевший в рядах полиции, с весьма заурядной внешностью. Но главное — Люцифер оказался моим братом.

— Собираешься убить собственную племянницу, — сказал я. — Сволочь, да кто ты такой, чтобы рассуждать о любви к семье?

— Может быть, — предположил Поплавский, — в этом повторении и спрятан смысл?

— Насколько я знаю, Белла мне вовсе не племянница. Она дочь твоей сестры, а с этой сестрой я вообще не в родстве. Не так ли?

— Не знаю, — с сомнением отозвался Баранов. — В индонезийском языке удвоение слова означает множественное число, мне Мишка об этом как-то рассказывал. Зачем огород городить, когда можно просто сказать: \"оперы\".

— Смотря как ты понимаешь родительские узы, — сказал я, чувствуя, что мужество мне изменяет. — Белла стала моей дочерью еще младенцем. У нее нет других родителей, кроме меня.

— Но, может быть, он не хотел произносить это слово, \"опера\", — продолжал настаивать капитан. — А если в этом деле замешаны оперные люди? А? А вдруг это намек на театральный след?

Винсент рассмеялся:

СРЕДА, 9-16 — 14–20. БАЗАРДЖЯН

— Бедняжка.

И тотчас снова посерьезнел:

Извинившись перед симпатичной молодой женщиной в цыганской шали, которая налетела на него, \"сфотографировала\" черными блестящими глазами, весело улыбнулась и исчезла в круговерти рынка, капитан снова вернулся к своим мыслям. Новость действительно была неприятной. Если Левицкий подразумевал Алика, это означает, что имела место утечка. А она могла быть только из \"Легиона\" (возможность предательства в МУРе Базарджян, по понятным причинам, да и по молодости лет, даже не рассматривал). Но ведь в охранной фирме о его истинном месте работы и о задании знал только один человек — генеральный директор. Дед внушал симпатию и доверие, да и Козлов без колебания ему доверился. Потом, конечно, если бы Антон Михайлович не доверял охраннику Базарджяну, он просто попросил бы его заменить — как уважаемый клиент, он, безусловно, имеет на это право. Нет, по зрелом размышлении, Алик пришел к выводу, что здесь что-то другое. Скорее, номинальные хозяева рынка из ООО \"Сервистрейд\" по каким-то своим каналам (первое, что приходит в голову — криминальным) узнали, что некие враждебные силы собираются прислать некоего \"оборотня\". Какие именно силы, очевидно, неизвестно: в противном случае Левицкий наверняка бы информировал руководителя смены охраны. А вот мудрый и прозорливый Базарджян знает, кто проводит комбинацию с этим \"засланным казачком\": те же люди, что убили Маслова и наняли Арефьева. Н-да, поистине: \"имя твое не известно, подвиг твой бессмертен\", прости господи за святотатство! (Алик мысленно перекрестился). Но! Если этого \"казачка\" вычислить, полдела будет, клянусь, сделано. Алик оживился и орлом оглядел окрестности.

— Увидимся в девять. Не опаздывай.

Кругом уже бойко шла торговля. Арендаторы — хозяева павильонов — в основном, важные восточные мужчины зрелого возраста, либо стояли кучками по два-три человека и чинно беседовали, либо сидели перед поставленной на пустой ящик доской для игры в нарды и, положив на колени животы, азартно кидали зары. За прилавками стояли женщины, преимущественно с Украины и из Молдавии. Время от времени, распугивая покупателей, бибикали машины, подвозившие к павильонам товар. Он снова приметил давешнюю цыганку, деловито торговавшуюся у какого-то прилавка.

Он отвернулся, собираясь уйти.

— Я сказал — нет, — повторил я, повысив голос.

— Смотри по сторонам, парень, щипачи[7] — тоже наше дело! — напомнил Алику Виктор Федорович. — Я, конечно, понимаю, что у тебя свое задание, но — посматривай. За каждого пойманного карманника Левицкий дает премию. И еще: если где заметишь самопальную торговлю — с ящика там, или с клеёночки, мне говори: мы их гоняем, потому, что они создают толкучку и проблемы с санэпидстанцией, а Администрации рынка с них никакого навара: они ж не арендаторы… Зато нам за них подбрасывают к праздникам!

Кое-кто из прохожих оглянулся. Винсент тоже. Замер. Медленно подошел ко мне.

— Ты бы не рискнул так себя вести, если бы не считал, что с Люси и Беллой все в порядке. Так вот: я точно знаю, где они. И чтобы убить обеих, мне потребуется меньше… скажем… десяти минут.

Ближе к обеду стали попадаться пьяные. Вели они себя достаточно тихо, и охранники их не трогали. Однажды попался мужичонка, упившийся, что называется, до изумления. Этого с трудом подняли, кое-как дотащили до ворот рынка и посадили у стеночки уже на \"чужой\" территории.

— Ложь, — сказал я.

— Пусть теперь у твоих коллег голова болит, — объяснил очевидное Баранников. Помолчал, понял двусмысленность ситуации и добавил: — и у моих бывших тоже…

Видимо, чтобы загладить неловкость, Виктор Федорович пустился в воспоминания:

— Правда, — возразил Винсент.

Он достал мобильник и позвонил кому-то, кто ответил на удивление быстро.

— Сейчас на рынках навели полный блезир, не то, что лет двенадцать назад: общественный порядок охраняют ЧОПы, милиция изредка наведывается. Оргпреступность, что называется, срослась с бизнесом, и всякую шпану сюда не пускает. А раньше? Помню, занесла меня нелегкая в Малаховку, я тогда еще опером в угро служил. Фланирую я себе по местному рынку с дамочкой одной. \"Вон, — говорит, — гляди, местные \"братки\" идут!\". Смотрю: здоровенные качки с тупыми рожами медленно прогуливаются вдоль рядов, нагло, в открытую поигрывая никелированными кастетами. За порядком, значит, присматривают. Такая злоба меня взяла, помню, а поделать ничего не мог: под прикрытием тогда работал. Но потом злоба стыдом сменилась: заметил я, как местный \"дядя Степа\", до того старательно \"представлявший\" власть на максимальном расстоянии от \"качков\", случайно с ними в узком проходе столкнулся. Круто развернулся, сукин кот, и почти бегом в противоположную сторону побежал. А эти стоят, смеются… Тьфу ты, стыдоба какая, до сих пор как вспомню — переживаю! Слушай, — Баранников указал пальцем на руку Алика, — ты же весь в кровище!

— Где они? — спросил Винсент.

— Это, наверно, когда с тем пьянчугой возились. А я и не заметил!

От страха у меня свело под ложечкой.

— Вы уже там? Понимаю, очень разумно. И вы в?.. Как ее имя? Понимаю, прекрасно. В доме Мадлен Россандер. Белла спит, на ней розовая курточка. Люси вынесла ее из машины.

Пришлось идти в медпункт, благо, что он был недалеко. Там руку перебинтовали, но старший лейтенант, как его тут же окрестил напарник, превратился в \"однорукого бандита\". Около полудня они столкнулись с невероятной наглостью: недалеко от западных ворот, в затишке, устроились \"лохотронщики\". Румяная баба громко кричала, что производится пробный розыгрыш лотереи в пользу ветеранов МВД.

Земля разверзлась у меня под ногами, и я рухнул в бездну.

— Беспроигрышная лотерея, каждый четвертый билет выигрывает, три остальных помогают нашей доблестной милиции, охраняющей нас от преступников и жуликов!

Винсент наблюдал за мной с большим интересом. Снова спрятал телефон в карман.

— Знаешь что, позвони и предупреди своих любимых. Так забавно наблюдать, как люди пытаются бежать в потемках.

Как водится, нашлись дурошлепы, решившиеся вступить в схватку с подсадными за приз, пришедшейся — по случайности — на билет с одним и тем же номером. Появление \"легионеров\" спутало игру, главные действующие лица испарились, не забыв отдать уже почти \"кинутой\" женщине ее деньги. Та же, еще не отойдя от азарта, отталкивая доброхотов, среди которых снова оказалась все та же женщина в приметной шали, кинулась на охранников с криком, что почти выиграла телевизор, \"а вы, бездельники с дубинками, помешали!\".

Я не ответил. В Швеции была ночь. Наверняка вконец усталая Люси вынесла Беллу из машины, достала ключи и спряталась в летнем домике Мадлен Россандер. А враги были рядом.

— Любопытно, сам себе задал вопрос Баранников, — они самостийно решили здесь лохов потрясти, или их поставил кто-то из местных?

Все это чертовски несправедливо.

— Поставил? — не понял Алик.

Винсент склонил голову набок.

— Понимаешь, бывает, какая-нибудь шестерка из администрации разрешает тайком за взятку или лохотронить, или даже торговать с прилавка. Это наносит рынку ущерб: финансовый, поскольку в этом случае не платится аренда и всякие другие дела, или бьет по репутации и вызывает лишние вопросы у милиции. Наша задача такие случаи замечать и докладывать. А уж они разбираются своими силами. Я однажды видел, как после такой разборки здоровенный мужик залез в собачью конуру возле павильона администрации, может заметил, слева от входа?

— Так увидимся в девять, как договорено?

Алик поежился: он действительно заметил эту достаточно небольшую конуру. Это что же надо было сделать с мужиком, чтобы он туда полез и залез?

Я кивнул. Разбитый и побежденный, по ту сторону спасения.

— И тогда ты оставишь Люси и Беллу в покое? — спросил я. — Если получишь меня?

Приблизилось время обеда, и Баранников вместе с Базарджяном направились к небольшому кафе, точнее, к павильончику, сулившему клиентам жареные \"куриные бедрушки\", \"горячих собак\", корейскую лапшу и \"шышлык\". Там, у \"стоячих\" столиков, они и перекусили, хотя Алику одной рукой есть было трудновато. Рядом с ними пила чай и красавица в цыганской шали. Алик, наконец, сообразил, что эти регулярные \"неожиданные\" встречи, вряд ли могут быть случайными. Поэтому он намеренно задержался, когда его напарник с отвращением запихнул в себя последнюю ложку \"Доширака\", сдобрил ее большим глотком польского \"Липтона\" цвета старой соломы и решительно двинулся в сторону \"казармы\", как они называли помещение для отдыха охраны. Черноокая красотка не замедлила воспользоваться возможностью поговорить с Аликом наедине:

— Само собой, — ответил он.

— Молодой, красивый, я знаю, что ты ищешь!

Ладно, договорились. Я умру, а Белла и Люси останутся живы. Осознание оглушило меня.

— Ой ли?

Само собой.

— \"Ойлю\" не зови. Удачу свою ты найти хочешь. Приходи сюда после четырех, не пожалеешь. Да не забудь, что нам, чавелам, слово дороже денег, а свобода, дороже всего! — Сделав паузу, незнакомка деловито добавила: — но деньги тоже нужны! И запомни: приходи один! Слово даешь?

Винсент словно бы искренне удивился, отвечая на мой вопрос. Будто был не в состоянии понять, как это я могу думать, что он обманет меня в такой ситуации. Правду говорят: в каждом мерзавце таится джентльмен.

По спине Базарджяна поползли мурашки: на миг он ощутил какое-то смутное предчувствие, но не стал задумываться, добрым оно было, или плохим. Будучи человеком действия, старший лейтенант просто обрадовался: кажется, началось!

Прежде чем мы расстались, он еще раз обернулся.

— Даю!

— Кстати, не вздумай звонить своему приятелю Дидрику или кому-нибудь еще.

СРЕДА, 10–00 — 13–15. ПОПЛАВСКИЙ

Тут он может быть спокоен.

Услышав в кабинете Старого К. голос хохмящего Гусева, он почувствовал, как тяжелое гнетущее чувство, поселившееся где-то внутри него после ночного кошмара, куда-то отступило. Зато вернулась лихорадочная тревога: через два часа истекут первые сутки из трех, отпущенных авторами ультиматума. Правда, положение уже не казалось таким безнадежным, как вчера: этап обсуждения и разработки планов сменились их осуществлением. Каждому известно: активная деятельность не оставляет времени для тоскливых размышлений. К тому же, пришло послание от Михаила.

— Я и не собираюсь, — сказал я.

Блохин поднял трубку после шестого гудка; Вячеслав, слушая длинные гудки, решил, что после седьмого разъединиться, и то, что разговор все-таки состоялся, счел хорошим предзнаменованием.

— В особенности Дидрику, от него тебе проку нет.

— Але, Семен Маркович?

Это я заметил.

— Да.

— Благодарю, я и сам знаю.

— Здравствуйте, Семен Маркович! Это Костя Дубов.