— Ведомству по культурному наследию сообщили?

— Думаю, да, но полной уверенности у меня, понятно, нет. Фредрик заявил в полицию, а что было потом, вам известно лучше, чем мне.

Да ничего не было, мрачно думает Карен, вспоминая небрежное замечание Бюле насчет мальчишечьих проказ и вандализма. Очевидно, местная полиция особо не старалась разобраться в этой истории. Ладно, лучше сменить тему.

— А что вы можете сказать о Габриеле? Я знаю, что он работает у Гротов, что он наследник Фредрика и живет в современном особняке посреди ячменного поля. И что он разводится, — добавляет она.

— Как священник я у Габриеля доверия не удостоился, но в городе говорят, история весьма неприглядная. По словам соседей, сплошные ссоры да скандалы, в конце концов жена его забрала детей и уехала к родителям в Турсвик, и Габриель остался в доме один. Видимо, кто-то из них должен выкупить свою долю, а вдобавок они судятся из-за детей.

— А что еще вы можете рассказать о Габриеле? Есть у него… какие-нибудь другие интересы? — спрашивает Карен, подчищая тарелку. — Господи, сущее объедение!

— Непременно передам, — улыбается Арве. — Интересы? Полагаю, вы имеете в виду байкерскую шайку?

— Я ничего не имею в виду, только слушаю. Что вам известно?

— Да ничего, в общем-то, во всяком случае, в полицейском смысле. Никаких доказательств у меня нет, но, по слухам, у Габриеля весьма близкие контакты с этими парнями. Он довольно много времени проводит у них на Тюрфаллете… А вот к этому вам потребуется немножко соли… — Эрлинг Арве секунду мнется, утирает рот салфеткой. — Говорят, он снабжает “ОР” со склада Гротов. — Священник смотрит Карен прямо в глаза. — Но это только слухи.

Карен знает, что ответа не получит, но все же спрашивает:

— А от кого вы слышали эти слухи?

Как и ожидалось, в ответ Арве только улыбается.

— Ладно, — говорит она. — Вы имеете представление о том, насколько сами Гроты в курсе предполагаемых краж? Может быть, им угрожали?

— Не могу сказать, но на вашем месте я бы у них спросил, — говорит Арве и встает. — Простите, если у вас нет больше вопросов, то мне пора. Я могу вас подвезти?

— Нет-нет, у меня машина на парковке возле церкви. Большое спасибо за обед и за все, что вы рассказали. Полагаю, этот разговор останется между нами?

— Разумеется. А я надеюсь, вы отнесетесь к городским сплетням с осторожностью.

* * *

Направляясь к парковке, Карен достает мобильник, набирает номер, внесенный в записную книжку всего несколько дней назад. Секунду медлит. Может, лучше подождать и сперва глянуть на ту самую дверь. Нет, решает она, лучше сразу.

С тяжелым вздохом она нажимает на вызов.

28

Нейтральная территория, думает Карен, оглядывая паб. За барной стойкой виднеются платиновые локоны Эллен Йенсен, а за столиками возле телевизора — те же лица, что и вчера. Правда, сегодня всеобщее внимание направлено на соревнования “Формулы-1”, и вой двигателей смешивается с давними звуками “АББЫ” из динамиков. Риск, что кто-нибудь заинтересуется ею или ее собеседником, как будто бы минимален, с облегчением думает она.

Он уже на месте. Когда Карен наконец замечает кузена, она издали машет рукой, проходит к стойке, делает заказ и только потом садится напротив него.

— Спасибо, что пришел, — говорит она, разматывая шарф.

Одд Эйкен отпивает глоток пива, откидывается на спинку стула и молча смотрит на нее. Всю теплоту и радость, какие она испытывала при прошлой встрече, теперь как ветром сдуло. Неловкость бьет мощным ударом; разговор будет трудный, как она и предполагала. Так что лучше не церемониться, сразу к делу.

— Ты понимаешь, почему я хочу поговорить с тобой?

— Ну, вряд ли чтобы оживить давние воспоминания. Они для тебя теперь, видать, мало что значат. Как и кровные узы, если я правильно понял.

— Если бы они ничего не значили, мы бы сидели в полицейском участке, а не в пабе.

— Ерунда, — резко бросает он. — Думаешь выудить у меня информацию потому только, что мы родственники, но на это не рассчитывай.

Подходит Эллен Йенсен с заказом Карен. Ставит перед ней пинту “Спитфайра” и мисочку с арахисом и без единого слова уходит. Карен отпивает два больших глотка.

— Ты прав, Одд. По крайней мере отчасти. Как тебе известно, я расследую убийство Фредрика Стууба, и на связь с “ОР” ничто прямо не указывает. Во всяком случае, в данный момент. Однако, судя по всему, есть связь между вами и Габриелем Стуубом.

— Да неужели?

— Ты можешь это подтвердить?

— С какой стати?

— Габриель не член “ОР”? Ты это хочешь сказать?

— Никогда не слыхал про этого парня.

Карен вздыхает, отпивает еще изрядный глоток. Потом откидывается назад, смотрит кузену прямо в глаза.

— Ладно, Одд, тогда давай поступим так. Я расскажу, что я думаю, а ты скажешь, на правильном я пути или нет. И ты скажешь, поскольку не хочешь, чтобы я поставила на ноги весь аппарат. Одно мое слово — и остров заполонят коллеги, которые интересуются вашей деятельностью. Они призовут на помощь ревизоров и людей из отдела экономических преступлений, и те прошерстят все бумаги и у тебя дома, и у других парней. Обычно у них нет возможности проверить вас на вшивость, но в связи с расследованием убийства…

…никакой масштабной операции, скорей всего, не получится, думает она в глубине души. Однако по лицу Одда пробегает тень беспокойства, которую он едва успевает замаскировать беззаботной улыбкой.

— И полагаю, популярности в клубе у тебя не прибавится, если твои дружки узнают, что все это затеяла твоя кузина, — быстро добавляет она.

— Продолжай, — коротко роняет он.

— Нам известно, что Габриель запускает руку в гротовские склады.

— Да ну? Я бы тоже так поступал, если б там работал, но, как я уже сказал, я этого парня не знаю.

— Как я понимаю, главный источник доходов “ОР” отнюдь не алкоголь. В первую очередь вы обеспечиваете бедным рестораторам так называемую крышу. Избиения, вымогательство, отмывание денег на собачьих бегах и прочее по мелочи. Но не думаю, что у вас есть организация по сбыту солодового виски. Я права?

— Насчет последнего, пожалуй, соглашусь. — Одд отпивает глоток пива. Тыльной стороной руки смахивает пену с усов, берет пригоршню арахиса. Запрокидывает голову, забрасывает орешки в рот и вытирает о штаны руку в крупицах соли.

— Значит, Габриель ворует с гротовского склада по собственной инициативе. Немножко для домашнего употребления, а немножко на продажу с приличной наценкой, полагаю. Может, даже кой-какие продажи в дункерские и равенбюские кабаки. Способ подзаработать, просто-напросто.

Одд весело смотрит на нее, жует орешки, а Карен продолжает:

— Однако на складском здании у Грота есть метка, указывающая, что “ОР” замешана и что у вас были причины информировать Грота, что огрызаться ему не стоит.

На миг Одд Эйкен перестает жевать, смотрит на Карен с недоверчивым удивлением:

— Какая еще метка?

— А как ты думаешь? Единица и знак процента. Даже я знаю, что вы ставите такие метки на своей территории. Сама раза два видела возле пивных в Дункере.

Одд откидывается назад, вздыхает и говорит таким голосом, будто обращается к ребенку:

— Ладно, Карен, допустим, такой знак существует, хоть я этого и не подтверждаю. Тогда это и вправду метка нашей территории, как ты и говоришь. Чтобы русские и балты держались подальше. Сколько таких меток ты видела на Ноорё?

— Ладно, допустим, так оно и есть, — говорит Карен, в упор глядя на кузена. — Но вряд ли это помешает кому-нибудь из ваших использовать метку, чтобы добиться уважения. Скажем, предостеречь кого-то, кто его выследил или упирается. Кого-то, кто грозит обратиться в полицию. Ну, то есть чисто гипотетически.

Одд Эйкен вскидывает брови и опускает уголки губ, показывая, что все возможно. Карен отпивает большой глоток пива.

— Продолжим наши рассуждения? — спрашивает она.

— Охотно. Только не забывай, мы говорим чисто гипотетически. “ОР” криминальной деятельностью не занимается, нас интересуют только мотоциклы, и все.

Карен фыркает.

— Конечно-конечно, — с улыбкой говорит она. — Однако давай представим себе, что некто из вашей ангельской компании байкеров вздумал нарушить закон и подворовывать у своего работодателя. Допустим, он работает в интернате или в библиотеке. Хотя нет, лучше на складе виски! Просто для примера.

Одд подавляет зевок.

— Долго еще? Чертовски охота покурить.

— Мне тоже. Я коротко.

— Поздновато спохватилась, а? Ты же понимаешь, я сижу здесь только по одной причине. — Он смотрит ей прямо в глаза.

Она, не мигая, встречает его взгляд.

— Я тоже, Одд.

Оба в упор глядят друг на друга, несколько секунд оба молчат. Потом Карен глубоко вздыхает и продолжает:

— Я точно не знаю, какое у тебя положение в клубе, но думаю, после стольких лет тебе есть что сказать. И вот что я предлагаю.

Никакой реакции. Карен продолжает:

— Я не стану вызывать сюда кучу полицейских, не стану устраивать домашние обыски, не заявлюсь в ваш маленький клуб. Но при одном условии.

По-прежнему никакой реакции.

— Ты расскажешь мне все, что знаешь о Габриеле Стуубе.

— Забудь. Я братков не сдаю.

— Конечно. Как удачно, ведь ты только что заявил, что Габриель Стууб в клубе не состоит, а стало быть, не “браток”. Вдобавок ты знать его не знаешь, так что полагаю, ничто не мешает тебе рассказать все, что ты слыхал.

Одд не отвечает.

— А мне-то как хорошо! Не надо переворачивать вверх дном ваш клуб да, пожалуй, и все частные дома законопослушных парней. Не надо привлекать членов семей, расспрашивать, что они знают о деятельности “ОР”. И как хорошо для тебя, если никто не узнает, что полицейская, которая все это устроила, твоя родная кузина. Мы обойдемся без всего этого, если ты разузнаешь о возможных связях молодого Стууба с убийством его деда и расскажешь мне.

Она делает паузу.

— Договорились?

— Ну ты и стерва, Карен.

— Считаю это согласием.

29

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, Карен сворачивает на съезд к магистральному шоссе. Встраивается в правый ряд, увеличивает громкость радио и с ощущением легкости прислоняется к спинке кресла. Контуры ноорёских гор в зеркале отступают все дальше и дальше. На часах всего двадцать минут двенадцатого. Почти двое суток отдыха от закопченных домов и расследования, которое топчется на месте.

Отчет, отправленный Юнасу Смееду вчера вечером, был упражнением в трезвом деловом обобщении и завершался выводами: в ожидании результатов от криминалистов и айтишников она сама сейчас ничего больше предпринять не может и потому на Новый год уедет домой, а послезавтра вернется на Ноорё. В конце она приписала, что сотрудничеством с Бюле вполне довольна, но, чтобы ускорить расследование, ей необходимо подкрепление из отдела.

К ее удивлению, уже через несколько минут звякнул сигнал входящей почты.


O’кей / Юнас


Утреннее совещание в полицейском участке по большому счету было повторением предыдущего, и она почти пожалела, что попросила их собраться здесь в день новогоднего праздника. Рёсе, надо сказать, поутих, хотя и поднятию настроя не способствовал. Как, впрочем, и она сама. Короткое подведение итогов: надо дождаться результатов от криминалистов, распечатки исходящих звонков Фредрика Стууба и анализа содержимого его компьютера.

Расследование продвинулось лишь на один шаг. Но, к сожалению, вел он скорее назад. Всего за полчаса до совещания она, к своему удивлению, получила ответ от сетевого провайдера. Да, мобильник Уильяма Трюсте утром в сочельник был действительно соединен с вышкой в Люсвике с 8.01 до 8.03. Кроме того, один из работников интерната подтвердил, что видел, как Уильям Трюсте сразу после семи утром в сочельник заходил к отцу, Ивару Трюсте. А позднее, к досаде заведующего отделением, персонал обнаружил в мусорном ведре у Ивара Трюсте остатки селедки, пустую пивную бутылку и маленькую бутылочку, явственно пахнущую вересковой водкой.

— Словом, показания Уильяма Трюсте, судя по всему, правдивы, — подытожила Карен, не сумев полностью скрыть разочарование.

В глубине души она не ждала, чтобы подтвердилось алиби и они лишились одного из подозреваемых, ей хотелось чего-то другого. Она закончила совещание, еще раз подчеркнув, что, вне всякого сомнения, они сообща раскроют это дело, а затем пожелала всем счастливого Нового года. О своей встрече с Оддом Эйкеном она не сказала ни слова.

* * *

Сейчас, по дороге домой в Лангевик, она испытывает такое же облегчение, как и ровно пять суток назад, когда ехала в противоположном направлении. Настроение еще немножко улучшается при мысли, что можно отдохнуть от ночевок в цветастой комнате и встретить Новый год у Эйрика и Коре.

Без ответа от криминалистов в расследовании все равно не продвинуться, думает она, заглушая укол нечистой совести. Я ведь скоро вернусь, уже примерно через — она смотрит на часы и подсчитывает в уме — сорок часов. И между прочим, я до сих пор на больничном, добавляет она к своей безмолвной защите. Смеед должен сказать большое спасибо, что я вообще согласилась, а он может сидеть себе на пляже, потягивая коктейли.

В голове слышится возмущенный голос Сигрид: “Я еще должна торчать на каком-то идиотском кокосовом пляже?” — и Карен пронизывает сочувствие к начальнику. Но лишь на мгновение.

Она приглушает радио, тянется за мобильником, сует в ухо наушник. Лео Фриис отвечает после восьми сигналов.

— Я принимал душ, — говорит он. — И, кажется, извел весь шампунь.

— Я еду домой. Взяла отгул на пару дней.

— Черт, когда будешь здесь?

Ты как раз успеешь прибраться, думает она.

— Через час-другой. Я на магистральном шоссе. Дома все в порядке? Как Руфусово ухо?

— Лучше. Мы сделали все, как ты сказала, но его чертовски трудно удержать. Не нравится ему эта мазь.

“Мы”, думает она. Значит, Сигрид все еще там.

— Купить что-нибудь по дороге?

— Нынче утром мы ездили в магазин, так что не беспокойся. Думали, вдруг ты все-таки приедешь домой. Только вот молоко забыли.

Она слышит, как Лео с кем-то разговаривает. Потом снова обращается к ней:

— Сигрид говорит, средство для мытья посуды тоже на исходе.

Закончив разговор, Карен опять прибавляет громкость радио. Последние звуки чего-то, что она не узнает, — и знакомое вступление к старому хиту группы “Fugees”. Она беззастенчиво подпевает:

— Ready or not, here I come, you can’t hide…

Осторожно она увеличивает скорость.

30

— Тебе нужна скрытка, — говорит Марике, натягивая колготки. — Черт, совсем малы стали.

Они сидят в комнате перед мастерской. Карен зябко вздрагивает и смотрит в окно на тихий снегопад. На улице еще больше похолодало, а обжиговые печи уже несколько дней не работают. Или, может, ей холодно из-за короткого платья без рукавов, которое она надела в честь Нового года. Как завороженная, она наблюдает за тщетными попытками Марике как следует натянуть колготки, рост-то у нее как-никак метр восемьдесят три.

Она умеет слушать, думает Карен. Сорок пять минут Марике слушала ее сетования на Лео и Сигрид, ведь эти двое попросту сели ей на шею. И ей то хочется, чтобы они были рядом, то она мечтает остаться одна. И как радовалась всего несколько часов назад, когда переступила порог дома и ее встретили голоса и аромат еды на плите.

“Добро пожаловать домой”, — сказал Лео, протягивая бутылку пива.

Она потупила глаза, чтобы скрыть смесь паники и радости, охватившей ее, когда она взяла у него бутылку. Да, без них все было бы куда проще. Куда тише. “Добро пожаловать домой”… Эти слова — как удар хоккейной шайбой под ложечку.

А после еды Сигрид задала вопрос. Можно ей переехать сюда, снять гостевую комнату? Она собирается продолжить учебу, и если продаст полученный по наследству дом, то не понадобится брать ссуду на учебу.

“У меня есть деньги, чтобы платить за комнату, и я буду все вечера зубрить. Ты вообще не заметишь, что я здесь”.

Ответить она не смогла. И видела, как в глазах Сигрид возникает разочарование, пока она ждет от Карен слов, каких та произнести не может: “Конечно, можешь пожить здесь”.

* * *

— Что такое “скрытка”? — спрашивает она. — Можешь ведь говорить по-нашему, чтоб было понятно, ты же умеешь.

Марике со вздохом одергивает платье и оборачивается. Потом с преувеличенно четкой артикуляцией произносит:

— Тайное место, если угодно. Где ты сможешь уединиться, когда дома невмоготу. Квартира для ночлега. Здесь, в Дункере. Comprende?[9]

Карен в ответ только фыркает.

— Тогда и со мной будешь видеться чаще, а не уезжать после первой же рюмки, — продолжает Марике.

— И как, по-твоему, это устроить? — уныло спрашивает Карен. — Чуть не каждый дом в городе — кооператив. У меня нет денег, чтобы купить здесь квартиру. Или ты думала, что я буду ютиться в съемной однушке где-нибудь в Горде или Мурбеке и наслаждаться одиночеством?

— Да уж, могу себе представить, — смеется Марике. — То ли дело здесь, в гавани.

Мастерская Марике Эструп расположена в нижнем этаже старого каменного дома, где в былые годы поочередно помещались кузница, мастерская жестянщика и магазин лодочных моторов и запчастей. Дом находится на западном конце приморского бульвара. Раньше совершенно захолустный и обшарпанный портовый квартал, а теперь привлекательное место с потрясающим видом на гавань. Карен много раз брала ключи от мастерской, если не успевала или не хотела ехать домой в Лангевик. Диван-кровать тут вполне удобный, а холод всегда можно компенсировать джином, вермутом и оливками. Зимой тепло от обжиговых печей служит тем более приятным дополнением. Летом приходится спать, оставив все окна нараспашку, иначе нестерпимо жарко.

Сама Марике живет на участке в пятнадцати километрах к северу от Дункера. Она купила его, поскольку к нему примыкает месторождение глины, той мягкой зеленоватой глины, которая и заставила ее переехать в Доггерланд. И познакомились они с Карен в связи с покупкой земли восемь лет назад. Марике сказала, что купит участок за любую цену. Турбьёрн, один из двоюродных братьев Карен с материнской стороны, владелец этого ничего не стоящего участка, решил обвести странную датчанку вокруг пальца. И отнюдь не обрадовался, когда Карен, случайная свидетельница их переговоров, вмешалась и сказала, что глинистый участок вовсе не стоит фантастических сумм, какие заломил Турбьёрн. Карен настояла на своем и проследила, чтобы в сделку включили и прилегающий участок, пригодный для строительства.

Конечно, она больше года налаживала отношения с кузеном, которые здорово остыли, но, с другой стороны, нашла в Марике новую подругу. Вот там-то, в глубине острова, среди лиственных деревьев и с глиняной ямой по соседству, Марике и живет до сих пор. Копает глину, промывает ее и перевозит в мастерскую в Дункер, где превращает в скульптуры, которые сделали ее среди керамистов мировой знаменитостью.

Она хорошая подруга, думает Карен, только представления не имеет, каково жить на оклад полицейского. И решает сменить тему:

— Ты скоро? Можно вызвать такси? Эйрик разозлится, если мы опоздаем.

Она сама слышит, что говорит раздраженно. Все эти разговоры о квартире для ночлега, о месте, где она сможет уединиться, превратили праздничное настроение в полную безнадежность. Но одновременно подсказали, что́ именно ей нужно, хотя достичь этого, скорее всего, невозможно. “Скрытка”.

— Да-да, вызывай, — спокойно откликается Марике, натягивая колготки.

* * *

Полчаса спустя они звонят в дверь одного из самых больших особняков в Тингвалле. Построенный состоятельным судовладельцем в середине 20-х годов, этот дом, судя по его размерам, был рассчитан на большую семью и прислугу. Через шесть десятков лет, пережив два банкротства, он начал ветшать и долго оставался позорным пятном среди в целом фешенебельного окружения. Год за годом появлялись покупатели и снова исчезали, увидев, сколько потребуется трудов. Поэтому Коре и Эйрик прямо-таки настораживающе легко выиграли сделку и, вложив почти вдвое большую сумму, поменяли как электропроводку, так и водопроводную и канализационную систему.

Облезлый фасад, к разочарованию соседей, до весны отремонтировать не удастся. Зато внутри все преобразилось. Благодаря сносу стен на верхнем этаже шесть спален обычного размера превратились в три, зато стали вдвое просторнее и обзавелись роскошными ванными. Внизу снос стен создал анфиладу огромных открытых пространств, настолько огромных, отмечает Карен, что черный рояль в углу кажется совсем маленьким.

И точно так же, как двое хозяев кажутся пришельцами из разных вселенных, интерьер верхнего и нижнего этажа настолько различен, что трудно поверить, как эти люди могут ужиться в одном доме. Спальни наверху выдержаны в консервативном вкусе Эйрика, тогда как внизу в полной мере развернулся Коре со своей склонностью к индустриальному дизайну. Вместо штукатурки и обоев — голый красный кирпич перегородок, а стальные балки, установленные для поддержки дома, когда Коре настоял на сносе одной из несущих стен, стали органичной частью интерьера, стальной разделочный стол со скотобойни служит кухонным островом, обеденный стол площадью девять квадратных метров сделан из дубовых досок, двенадцать стульев выкованы из чугуна, однако на редкость удобны благодаря большим белым и серым овечьим шкурам.

— Первая часть вечера моя, — сказал Эйрик, едва они вошли. — Потом за дело возьмется Коре, и за все остальное я уже не в ответе.

Вот как у них организовано, думает Карен, усаживаясь на одну из овечьих шкур и разглядывая стол. Они не стремятся к компромиссу, а дают друг другу возможность действовать по-своему. Эйрик устраивает традиционный новогодний ужин, с красиво свернутыми салфетками и полученной по наследству дамастовой скатертью, которая скрывает грубые доски столешницы. Через весь стол тянется искусный декор из белых лилий и роз, на который даже у такого квалифицированного флориста, как он, наверняка ушло много часов труда.

Вместе с Карен в этот вечер вокруг стола, с вожделением на лице и в неудобной одежде, сидели сплошь знакомые люди: Мария, Харальд, Стелла, Дункан, Эйлин, Бу, Гордон и Брюнн. По просьбе Эйрика форма одежды — темный костюм, но Карен подозревает, что сразу после ужина некоторые мужчины снимут галстуки.

Вид у него усталый, думает Карен, глядя на раскрасневшегося Эйрика, когда закуска подана и он поднимает бокал за встречу.

— Это первый из многих праздников, которые мы будем устраивать в этом доме, и для начала нам хотелось пригласить самых близких друзей, — говорит он.

— Но все они, к сожалению, прийти не смогли, и потому мы позвали вас, — вставляет Коре.

Бросив на него слегка досадливый взгляд, Эйрик нехотя присоединяется к общему смеху, и ужин начинается.

Как и ожидалось, угощение традиционное и изысканно вкусное. Сырное суфле — легкое, словно летнее облако, запеченный омар — гармония сливок, эстрагона и коньяка, панна-котта[10] — приятно трепетная и от шафрана желтая, как солнышко. Непременное шампанское, сухое, холодное, вправду течет рекой, и настроение поднимается, как ртуть в термометре, с каждой новой откупоренной бутылкой. Эйлин и та, видимо, наслаждается вечером, хотя улыбка гаснет, когда ее муж Бу наклоняется и что-то шепчет ей на ухо.

Карен думает о том, что́ несколько месяцев назад сказала Марике.

“По-моему, он ее бьет. Она сидит дома в изоляции. Когда последний раз была с нами, пила вино?”

Карен тогда запротестовала. Дети у Эйлин и Бу еще маленькие, и, понятно, она не могла, как раньше, встречаться с подругами. И все же напрямую спросила Эйлин. Как-то заехала к ней, зная, что Бу точно нет дома, спросила и в ответ услышала смех. Безусловно, характер у Бу вспыльчивый, сказала Эйлин, и порой он весьма несносен, но руку на нее он не поднимает.

Конечно же, нет.

Но в этот праздничный вечер Эйлин единственная из женщин одета в закрытое до горла платье с длинным рукавом. Карен переводит взгляд с подруги на ее мужа. Бу, заметив ее задумчивое лицо, приподнимает бокал.

— Господи, Карен, — говорит он, глядя ей в глаза. — Ты что же, в такой вечер думаешь о грустном? Вот уж глупо.

— Катись к черту, — беззвучно произносит она с улыбкой и приподнимает бокал, но не пьет.

31

Остаток вечера принадлежит Коре.

Едва они успевают допить кофе, как дом наполняется множеством людей. Бьет десять, и фортепианные сонаты, которые за ужином были фоновой музыкой, тотчас умолкают. В следующий миг из динамиков гремит оглушительный рок, и в гостиной начинаются танцы. Карен видит, как Эйлин, смеясь, пытается отказать какому-то кавалеру, настойчиво приглашающему ее потанцевать. В конце концов она сдается и выходит с ним на танцпол, бессильно махнув рукой в сторону Бу. Тот отнюдь не рад.

Явно будет и живая музыка, думает Карен, глядя на маленькие подмостки в торцевой части огромного помещения. Там стоят ударная установка с усилителями, контрабас и две стойки с полуакустическими гитарами.

Теперь электричество в доме погашено, даже на кухне и в ванных. Лишь несколько десятков больших канделябров заливают пространство огромной виллы мерцающим светом, от которого кирпичные стены словно горят огнем. Карен подозревает, что обычное освещение, вероятно, еще и обнаружило бы то, чего ей видеть не следует. Мужчина, стоявший перед нею в очереди в туалет, выйдя оттуда, быстро провел пальцем под носом. А она в свой черед подавила желание провести пальцами по опущенному сиденью. Ей незачем знать.

Снаружи, в саду, за освещенной барной стойкой двое молодых парней в старых овчинных шубах и варежках с обрезанным верхом, смешивают коктейли, меж тем как дыхание дымными облачками вырывается у них изо рта. Большие тепловые пушки, видимо, создают снаружи вполне сносный микроклимат, поскольку кое-кто из гостей задерживается у бара, а не спешит вернуться в дом.

Карен знакома со многими из собравшихся. С иными сталкивалась у Коре в его музыкальной компании, “КГБ-Продакшнз”, которой он владеет сообща со шведско-доггерландскими братьями Энглунд, Гордоном и Брюнном. Других она шапочно знает по развлекательным и культурным разделам журналов и по ТВ. В основном музыканты, но есть и чета актеров, причем жена недавно получила роль в голливудском фильме, а муж уже несколько лет сидит вообще без ролей. Восходящая звезда стоит в центре группы почитателей и, запрокинув голову, громко смеется. Если верить бульварным газетам, брак трещит по швам, и, судя по взгляду, каким ее окидывает муж, сплетни не лгут.

Карен подходит к бармену в овчинной шубе, заказывает джин с тоником и, пока ждет, поворачивается в другую сторону. Эйлин и Бу направляются в дальний конец большого сада. Он крепко держит ее за плечо, но отпускает, заметив, что Карен наблюдает за ними. Они останавливаются и словно бы что-то обсуждают. Бу смотрит то на стойку бара, то на Эйлин, которая слушает его, склонив голову. Карен отворачивается, но краем глаза наблюдает за ними. Через несколько минут они возвращаются к дому. Бу обнимает жену за плечи и улыбается, проходя мимо Карен. Эйлин глядит в другую сторону.

Чуть дальше у длинной стойки стоят Гордон, Брюнн и Коре в компании новоприбывшего гостя. Карен замирает, увидев, кто это. Значит, в домыслах СМИ насчет того, что лос-анджелесская группа, два года назад возглавлявшая топ-листы, решила записать новый альбом у “КГБ-Продакшнз”, было больше правды, чем утверждал Коре. Карен давно не следила за новостями музыкальной отрасли, но Джейсона Лавара все же узнаёт. Татуировки, покрывающие бритую голову певца, глазницы и половину щек, не спутаешь ни с чем. Собственно говоря, она не удивлена; последние три-четыре года зарубежные артисты все чаще и чаще обращались в периферийное агентство, которое выпускало все больше хитовых записей. Эти успехи и позволили Коре и Эйрику купить самый большой дом в Тингвалле и обустроить его по своему вкусу.

Украдкой поглядывая на Джейсона Лавара, она отмечает, что вообще-то он куда ниже ростом, чем она думала, но весьма харизматичен.

— Star struck?[11]

Она вздрагивает от звуков низкого голоса и от теплого дыхания на шее, поспешно оборачивается. Лео Фриис приподнимает бутылку пива “ИПА” и, многозначительно улыбаясь, чокается с ее бокалом.

— Тобой? Да ведь с тех пор, как ты был знаменитостью, минула уйма времени, — говорит она с деланным удивлением.

И тотчас жалеет о своих словах. Тот факт, что Лео Фриис был лидером группы “The Clamp”, они всегда обходят молчанием. Она, конечно, знала о мировом успехе доггерландской группы, хотя жила тогда в Лондоне и думала совсем о другом. Но “The Clamp” она при всем желании не могла не заметить.

А вот внезапный конец, весть о распаде группы и газетные заметки о внезапном исчезновении Лео Фрииса со сцены прошли мимо нее. Все, что случалось в окружающем мире, проходило мимо нее — после той страшной минуты декабрьского дня, когда ее жизнь разлетелась на куски. А когда она вернулась в мир, домыслы по поводу случившегося с Лео Фриисом давным-давно перестали вызывать интерес у СМИ. И минуло много времени, пока она сообразила, что грязный бомж, с которым она столкнулась в связи с расследованием преступления, тот самый Лео Фриис.

Что, собственно, произошло после его исчезновения с эстрады и до возвращения в Доггерланд, она никогда не пыталась разузнать. Сейчас у него есть крыша над головой в ее садовом домике, и, по его словам — и по ее мнению тоже, — он уже не пьет так много и отказался от наркотиков. А благодаря поддержке Коре нередко подрабатывает как студийный музыкант и теперь платит за жилье и еду. Чисто временное решение стало, как и многое в ее жизни, чем-то совсем другим, не тем, на что она рассчитывала.

— Туше́, — говорит Лео, улыбаясь уголком рта. — Чего ты желаешь себе в Новом году? Помимо того, чтобы я съехал, а?

Он достает пачку сигарет, она берет одну.

— Разве я об этом говорила?

— Ну, не словами, пожалуй, но загнанную женщину я распознаю с первого взгляда. Она похожа на зайца, который бежит, не в силах вырваться из луча фар, и одновременно на шимпанзе за решеткой. Так и ты.

— Лестная характеристика.

— Проблема в том, — продолжает Лео, — что буквально каждые два дня ты выглядишь как довольный поросенок. Если б не это, я бы давно съехал.

Карен фыркает.

— Куда? Назад под грузовую пристань в Новой гавани?

Лео пожимает плечами.

— Всегда что-нибудь да найдется. Но серьезно, Карен, если ты правда хочешь, чтобы я…

Он разводит руками и умолкает. Она открывает рот, но не говорит ни слова. Оба молчат, переминаются от холода с ноги на ногу, докуривая сигареты.

Ну и пусть уезжает, думает Карен. Пусть исчезнет из моей жизни, так же быстро, как появился.

— Идем в дом? — Лео затаптывает сигарету в снегу.

Не сказано ничего, и все же она знает. Если я сейчас ничего не скажу, в следующий раз, когда приеду домой, его не будет, думает она. Все станет, как обычно. Весь дом опять будет в моем распоряжении. Спокойный и уютный. И безмолвный.

Решения нет, но она слышит собственный голос:

— Оставайся, ладно?

Но Лео уже отвернулся и шагнул к двери, он ее не слышит.

32

Первое, что она чувствует, — запах ковра. Пресный, пыльный запах шерсти, проникающий в рот и в нос. Знакомый запах печали и тишины, нереальное спокойствие после шторма. И осознание, что никакого после нет. Нет времени перевести дух, нет спокойного залива или гавани, чтобы там укрыться, нет времени собрать силы и починить разбитое. Нет никакого после, есть только до. Одно лишь обманчивое затишье, что царит перед тем, как церковные колокола начнут предупреждать о следующем шторме. Может быть, до следующего пройдут дни, а то и недели.

А может быть, всего-навсего часы.

Не открывая глаз, она прислушивается. Задерживает дыхание и молит: только бы не услышать, что кто-то из детей открывает свою дверь. Но единственный звук, доносящийся с верхнего этажа, как раз тот, от которого сердце успокаивается. Бу Рамнес не закрыл дверь спальни, и громкий храп свидетельствует, что спать он будет еще долго.

Пушистый ворс ковра щекочет щеку, и она открывает один глаз. Зимний мрак за окнами ни о чем не говорит — может, сейчас полночь, а может, полвосьмого утра. Дети в любую минуту могут сбежать по лестнице и потребовать завтрака. Потом взгляд останавливается на светящихся цифрах на плеере: 4.43, и лишь теперь она осознает, что слишком надолго задержала дыхание и что взгляд затуманился. Она осторожно выпускает воздух, делает новый вдох. И теперь приходит боль.

Привычно она пробует основные движения, осторожно садится, сжимает и разжимает руки, сгибает запястья, потом локти, поднимает плечи. Резкая боль в левой лопатке и обычная тупая боль в глубине грудной клетки, но на сей раз, кажется, ничего не сломано. Только ощущение, что она нещадно избита и все тело болит. Словно побывала в бетономешалке.

Шатаясь, она встает, хватается за подлокотник дивана. Подушки валяются на полу, одна мягкая спинка опрокинута. Вернув ее на место, она обнаруживает свои трусики. Идет на кухню, швыряет их в пакет под мойкой, потом, спохватившись, заталкивает поглубже в мусор, прикрывает кофейной гущей из фильтра, чтобы было незаметно. Знает, что он рассвирепеет, если увидит, что она их выбросила, но знает и что никогда больше не сможет их надеть. Он прав, думает она, все дело в том, что я поступаю не так, как он велит.

Какой-то звук с верхнего этажа — она цепенеет. Только не дети, только не сейчас, господи, мне нужно время. Инстинктивно она опять задерживает дыхание, все чувства напряжены до предела. Звуки следуют один за другим. Тяжелые шаги по деревянному полу наверху, это не Тюра и не Миккель. Он. Слышно, как открывается дверь ванной, как он поднимает крышку унитаза. Она закрывает глаза и снова молит: Господи, не дай ему спуститься вниз, у меня нет больше сил. Только не сейчас. Лишь пять минут спустя, когда снова доносится храп, Эйлин разжимает руку, вцепившуюся в мойку. Громкий похмельный храп.

Пять дней. На сей раз всего пять. Когда-то давно между вспышками проходили недели, поначалу даже месяцы. У нее было время зализать раны, было время все скрыть. Отдохнуть и придумать объяснения синякам и сломанным ребрам. Нет, она не налетала на дверь и не поскальзывалась на лестнице. Подобные объяснения лишь вызывают подозрения. Другое дело — лед, на льду можно поскользнуться. На гладком полу в ванной тоже. Но только один раз. И она наловчилась запоминать, что кому говорила. Наловчилась придумывать причины и никогда не повторяться. Наловчилась скрывать. Покупала маскирующую крем-пудру разных оттенков, научилась превращать разбитую губу в лихорадку, усвоила, какой цвет камуфлирует синий и зеленый, а какой лучше всего скрывает остаточную желтизну. Думала, что и одеваться научилась. Вот дура.

Марике догадалась. Прошлой весной обронила что-то насчет длинных рукавов и застежки до горла в майскую жару. А Карен через несколько недель спросила напрямик. После она подумала, что напрасно рассмеялась в ответ с такой убедительной беззаботностью. Почувствовала, что этот смех унес брошенный спасательный круг далеко-далеко, не достанешь. Или это ее самое унесло прочь? Нет, теперь она другая. Она сделала выбор, идти на попятную поздно.

И ведь он прав. Не во всем, но в том, что имеет хоть какое-то значение. Он дал ей все, чего она желала, чего без него у нее бы не было никогда. Тюру и Миккеля. Так орал, что она испугалась, как бы они не проснулись среди ночи. Едва нянька уехала, все и началось.

“Без меня ты ничего бы не имела. Вообще была бы ничем. Слышишь? Ничем. И так ты меня благодаришь? Ведешь себя как уличная девка?”

Она попыталась оправдаться, хотя давно уже так не делает. Глупо, конечно, но ведь она тоже была не вполне трезва. Наверно, в этом все дело. Вот и сказала, что праздник, что просто пошла танцевать, безуспешно пробовала отказаться, однако не хотела поднимать шум и портить настроение. Тем более дома у Коре и Эйрика. На Новый год все так веселились, все танцевали. Вот так она сказала.

Глупо с ее стороны.

Он не сумел держать себя под контролем, сорвался, прежде чем они очутились в спальне. И на сей раз никакой маскировочной музыки. Тревога, что дети проснутся, отгоняла боль, пока она напрягала слух: как там, на втором этаже? Ударов она почти не чувствовала, только устало отметила, как он вошел в нее, и испытала облегчение, когда все закончилось.

Дети ничего не знают, думает она, наливая в стакан воды. Медленно пьет, смывает судорожный ком в горле. Они пока слишком маленькие, чтобы понять происходящее. Потом в голове мелькает, что надо вымыться, тихонько, чтобы не разбудить его. И лечь рядом с ним в спальне, быть на месте, когда он проснется. Утешить его, когда придет раскаяние, показать, что нет у нее никаких дурацких мыслей.

Эйлин Рамнес осторожно ставит стакан в раковину, выходит в холл. И едва поставив ногу на нижнюю ступеньку, осознает, что все теперь изменилось.

Белый овчинный медвежонок в красных тапочках и голубых штанишках на помочах сидит возле лестничных перил. Словно сам пришел и уселся там. Медвежонок Тюры, которого она никогда бы добровольно из рук не выпустила. Только если увидела что-то настолько страшное, что забыла про него. Эйлин понимает это еще прежде, чем обнаруживает на верхней ступеньке лужицу мочи.

33

— Вот черт, — говорит Марике и утыкается лбом в столешницу.

Карен наливает две чашки кофе, щелкает выключателем кофеварки, ставит кофейник на место.

— Выпей вот это. — Она бросает в стакан с водой шипучую таблетку. — Бутерброд и чашка кофе — сразу полегчает.

— Больше ни капли алкоголя, — глухо роняет Марике и в четыре глотка осушает стакан.

— Само собой. — Карен бросает в стакан еще одну шипучую таблетку. На сей раз она опустошает стакан сама, гримасничает от горького вкуса и утирает рукой рот.

— Который час?

— Полдесятого.

Марике со стоном тянется за молоком.

Они молча едят. Жуют, нарочито чавкая, в безмолвном согласии, что разговаривать пока что излишне. Тем временем каждая прокручивает в памяти события вчерашнего вечера. Карен вспоминает все в обратном порядке. В четверть четвертого они на такси приехали домой. Пока она расплачивалась с шофером, Марике, которая успела скинуть туфли на высоких каблуках, прошла в одних колготках прямо по десятисантиметровому слою снега на тротуаре. В последнюю минуту Карен умудрилась задержать машину и выудила с полу новенькие лубутеновские лодочки, прежде чем таксист рванул с места.

Тоже нетвердо — но все-таки потверже, чем Марике, — держась на ногах, она сумела завести подругу в мастерскую. Сейчас она чувствует, что колено болит и что вдобавок она явно натерла водяные мозоли. Танцевала, что ли? Да нет, думает она, я не танцую, уже десять с лишним лет не танцевала. Потом вспоминает. А ведь верно, танцевала. С Брюнном, с Эйриком. С печальным актером, чья жена намылилась в Голливуд. А потом с Лео.

Он играл, вспоминается ей. Не хотел, но его уговорил Джейсон Лавар, который сразу после полуночи выдал пару песен, а потом сообщил, что здесь присутствует его кумир Лео Фриис. И спросил со сцены, не окажет ли Лео ему честь, исполнив песню-другую. Коре, который не ожидал такого поворота, устало попробовал разрулить ситуацию, разрываясь между желанием не портить настроение Джейсону Лавару и вместе с тем защитить Лео, который зарекся когда-нибудь снова выступать перед публикой. Не на стадионе перед тридцатью тысячами зрителей. И не перед ста пятьюдесятью гостями на вилле в Тингвалле. Но Джейсон Лавар ничего и слышать не хотел.

В конце концов Лео нехотя поднялся на подмостки. Предпочел сдаться, вероятно, понимая, что если откажется, то привлечет еще больше внимания. Карен видела, как дрожали его руки, когда он надел на шею ремень гитары, видела, как его взгляд метался по залу, словно в последнюю секунду искал, куда бы сбежать. Заяц в лучах фар, подумала она. Точь-в-точь как он описывал ее.

Но она заметила, как к середине первой песни страх поутих. Как дрогнул уголок рта в начале второй. Видела облегчение, когда все закончилось, когда он спустился с подмостков. Но и кое-что еще. И это тоже Лео, думает она.

Позднее она пригласила его танцевать.

“Музыканты не танцуют”, — сказал он.

“Я тоже. Кстати, можешь по-прежнему жить у меня”, — сказала она.

“Тогда ладно”.

* * *

Марике тянется за кофейником и обнаруживает, что он пуст. С трудом встает со стула, с вопросительным видом поднимает кофейник и получает в ответ безмолвный кивок. Говорить ни та, ни другая не в силах. А еще через десять минут, разливая по чашкам свежий кофе, Марике перехватывает рассеянный взгляд Карен и нарушает молчание:

— Да переспи ты с ним в конце-то концов!

Чашка стукается о зубы Карен.

— Или так и будешь трахаться с мужиками, которые тебе не нравятся?

В ту же секунду раздается хорошо знакомый сигнал. Как хорошо, что не придется отвечать подруге! Карен поспешно встает, находит сумочку на рабочем столе, достает мобильник. Бросает взгляд на дисплей — и мгновенно настораживается, сна ни в одном глазу.

— Привет, Турстейн, — говорит она, уже ничуть не сомневаясь, что этот разговор не сулит ничего доброго.

Голос Бюле напряжен, ноорёский выговор режет уши.

— Привет Карен, извините, что беспокою. Но боюсь, вам придется вернуться раньше, чем вы рассчитывали. Габриель Стууб мертв. Убит.

34

На сей раз Карен Эйкен Хорнби садится в машину без ощущения свободы. Вообще-то ей бы не следовало управлять машиной еще несколько часов, поэтому она крепко сжимает руль и то и дело поглядывает на спидометр. Хорошо хоть, в первый день нового года автомобилей на дорогах мало, а к тому же не особенно скользко, несмотря на обильный снегопад последних суток.

Она поднимает руку, нюхает под мышкой. Не было времени заехать домой в Лангевик и собрать вещи. Единственный шанс засветло добраться до Гудхейма — немедля сесть в машину, запаркованную на улице перед мастерской. Едва закончив разговор с Турстейном Бюле, она надела те же шмотки, в каких вчера приехала из Лангевика. Слава богу, новогодний наряд привезла в сумке и переоделась у Марике. Джинсы, старая футболка с портретами группы “Рамонес” и слишком тонкая замшевая куртка, конечно, не идеальная одежда для следователя, думает она с тяжелым вздохом. Под глазами наверняка видны остатки вчерашней косметики, а в худшем случае в волосах еще сидят золотые конфетти, рассыпанные с двенадцатым ударом часов.

Марике, несмотря на свое скверное состояние, сразу все поняла, без лишних вопросов достала пару перемазанных глиной резиновых сапог и старую шерстяную кофту и запихнула все это в сумку вместе с банкой колы и надкушенным бутербродом в пластиковом пакете. Никакой другой одежды и еды в мастерской не нашлось, да у Карен и не было времени ждать. Нечистая совесть опять напоминает о себе. Какого черта она решила отдохнуть? Разумеется, надо было остаться на праздники на Ноорё. Потом другой голос, слышать который сейчас куда приятнее: твое присутствие там ничего бы не изменило, ты же не телохранитель.

* * *

Последнюю фразу, к ее удивлению, почти слово в слово повторяет и ее начальник, когда через двадцать минут она звонит ему. Сейчас там, где он находится, поздний вечер, в трубке слышны смех, разговоры и громкая музыка. И голос Юнаса Смееда, когда он отвечает, звучит более-менее трезво, но начальник тотчас берет себя в руки и слушает, не перебивая.

— Ладно, — говорит он. — В таком случае мы знаем, чего ожидать. Ты известила Брудаля и Ларсена?

— Только что, они тоже выехали. Злющие, понятно, особенно Сёрен Ларсен.

— Наверняка с похмелья, — сухо роняет Смеед.

— Скорее он унылый и усталый. Новый год начался для него хуже некуда. На этот раз нам действительно необходимо техническое подкрепление, пусть даже за счет сверхурочных.

— Я позвоню напрямую Вигго Хёугену, прямо сейчас, и доложу обо всем, — говорит Смеед. — А ты? Тоже унылая и усталая или только с похмелья? — добавляет он.

Карен вздыхает. Она привыкла к резким броскам начальника от доверительности к деспотизму, смотря как ему заблагорассудится. И обе эти стороны она видела слишком близко. На сей раз Юнас Смеед вроде как интересуется ее самочувствием. Наверно, напитки с зонтиком временно смыли высокомерие, думает она.

— Боюсь, все сразу. Зря я поехала домой на Новый год, лучше бы осталась там.

— Кончай, — резко роняет Смеед. — Твоя задача — расследовать преступления, а не предотвращать их. Ты полицейская, а не телохранитель.

Только не говори этого Вигго Хёугену, думает она. Начальник полиции никогда не упускает случая подчеркнуть, что важнейшая задача полиции как раз предотвращать преступления.

* * *

С паромом ей повезло. Он отчалил уже через две минуты после того, как она заехала на борт. Небо сплошь серое, ровный снегопад смазывает контуры Скальвета. И автомобилей на борту сейчас гораздо больше. Кроме своего “форда”, она насчитывает еще четырнадцать, но никто из водителей явно не желает покидать теплый салон, чтобы подышать воздухом или выкурить сигаретку. Зато Карен отмечает, что некоторые предпочитают вздремнуть, сидят с закрытыми глазами, тогда как остальные заняты мобильными телефонами. Единственный звук — пыхтение паромных машин да редкие, полные ожидания крики чаек. Все вокруг как бы лишилось и красок, и движения. Небо серое, море серое, и живого вокруг — лишь несколько чаек, опустившихся на поручни.

Карен включает радио и нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, а паром тем временем натужно ползет по ледяной шуге. Она бросает взгляд на часы, потом на мобильник. В ту же секунду из радиоприемника слышится:

— Точное время — тринадцать часов, передаем последние известия. Сегодня утром возле гудхеймской винокурни на Ноорё найден мертвым тридцатипятилетний мужчина. Начальник Ноорёского полицейского округа Турстейн Бюле подтвердил, что полиция начала предварительное расследование. Однако ни имени жертвы, ни причин смерти он не сообщил.

Диктор делает паузу, потом продолжает:

— В остальном вчерашнее празднование Нового года прошло по всей стране сравнительно спокойно, за исключением нескольких скандалов и драк. Из Мурбека, что в северной части Дункера, сообщают о поножовщине, в которой участвовали пятеро юнцов лет двадцати. Двое доставлены в больницу, однако их жизни ничто не угрожает.

Дальше Карен слушает вполуха, а диктор продолжает рассказывать об аварии на выезде из Равенбю и об обрушившихся от ветра строительных лесах возле многоквартирного дома в Лемдале, но и в этих происшествиях никто серьезно не пострадал. Похоже, единственный, о ком забыл ангел-хранитель, это Габриель Стууб, думает она.

— Теперь о погоде. С запада подходит обширный циклон, который, как ожидается, ночью накроет запад страны и Ноорё. Метеослужба предупреждает население о сильном снегопаде и шторме. В течение завтрашнего дня непогода, вероятно, усилится, а затем уйдет…

— Штормовое предупреждение. Только этого и не хватало, — вслух ворчит Карен.

Ничего другого в эту пору года в Доггерланде ждать не приходится, и обычно она была к этому вполне готова. Выключив радио, Карен думает о том, что ей предстоит. Мокрые туфли или резиновые сапоги Марике, которые велики ей минимум на два размера. Выбирать больше не из чего. Мало того, необходимо в вытертых джинсах и шерстяной кофте до колен внушить уважение коллегам и допрашиваемым. Вдобавок после вчерашних дурацких танцев дергает колено, и голова раскалывается. Она определенно не готова ни к погоде, ни к расследованию убийства.

Бюле явно подавлен, и понятно почему. Смерть Фредрика Стууба не вызвала в СМИ большого шума. Заспанный репортер местной газеты, правда, заходил вечером второго дня Рождества, но купился на намеки, что речь идет о трагическом несчастном случае, что пожилой мужчина упал и разбился. Карен не лгала, но подчеркнула солидный возраст Стууба и что гулял он в опасном месте, и дело кончилось короткой заметкой в сетевом издании газеты. Но фактически СМИ в тот раз особо не шевелились, поскольку не было свидетелей, которые звонили в газеты и будоражили журналистов.

На сей раз так легко не отделаешься.

По словам Бюле, когда Габриеля Стууба нашли с перерезанным горлом, на винокурне было больше двадцати человек.

35

Легкая встряска — паром причаливает, и автомобили один за другим начинают выруливать на берег. Секунду помедлив на круговой развязке, где магистральное шоссе берет курс на север, Карен сворачивает направо и тормозит возле паба. Останавливаться в Люсвике там же, что и недавно, всего в шестидесяти километрах от места последнего происшествия, конечно, далеко не идеально, но лучше не рисковать. Времени на поиски ночлега в Гудхейме определенно не будет.

Десять минут спустя Эллен Йенсен подтвердила, что если Карен хочет снова остановиться здесь, то комната свободна. Когда она опять садится в машину, стресс молотом стучит в ушах, и она бросает взгляд на часы. Если поднажать, уже через час она будет на месте, а еще через час наступит непроглядная темень. Протянув руку, она не глядя копается в сумке. Кола с шипением вырывается из банки, коричневый ручеек пены стекает между Томми и Джоуи Рамоне. Она отпивает глоток тепловатой сладкой жидкости, заставляет себя глубоко дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох — понятно, что времени нет, шестьдесят минут до Гудхейма, только если снег стаял.

Она достает бутерброд, который Марике сунула в сумку, откусывает и снова врубает движок. Методично жует, круто сворачивая с главной улицы, возвращается на круговую развязку. Снегопад усилился, снежинки белым покровом ложатся на лобовое стекло, дворники их сметают. Со вздохом она смотрит на указатель и выезжает на магистральное шоссе:


ГУДХЕЙМ — 63 КМ.


Карен держит максимально допустимую для себя скорость. Ветер пока не слишком сильный, а снег хоть и покрывает дорогу, но в сугробы еще не собрался. Южнее съезда на Скребю у кого-то заглох мотор, приходится сбросить скорость, пока затор не рассосался. На оставшемся участке она встречает в общей сложности не больше десятка автомобилей, едущих на юг, и обгоняет примерно столько же двигающихся в другую сторону. Должно быть, похмелье и снег вынуждают людей сидеть дома, думает она и в тот же миг резко тормозит — две косули неожиданно выбегают из кювета и мчатся через дорогу. Сердце отчаянно стучит, когда она, уже на небольшой скорости, едет дальше. Не хватало только доставать из багажника топор и приканчивать пострадавшее животное.

Уже четверть четвертого, когда она добирается до разворотной площадки и указателя, который сообщает, что здесь магистральное шоссе заканчивается. Указатель состоит из трех частей и предлагает три варианта:


ГУДХЕЙМБЮ — 1,2 КМ
ГУДХЕЙМ МЕГАЛИТЫ — 2 КМ
ВИНОКУРНЯ — 0,6 КМ


Внизу кто-то черной краской приписал: Бог слышит молитвы.

Карен сворачивает направо, на асфальтированную дорогу. Винокурня возникает перед глазами уже через несколько сотен метров, стоит на фоне неба и моря. За территорией, у низкой каменной ограды, припаркованы две легковушки и фургон. На максимальной возможной скорости Карен проезжает по узкой дороге мимо них, к воротам, опускает стекло и предъявляет удостоверение полицейскому в форме. Козырнув, тот пропускает ее на территорию. В зеркало заднего вида ей видно, как журналисты выходят из своих машин и пытаются уговорить беднягу-полицейского пропустить и их. Или хотя бы позвать кого-нибудь, чтобы поговорил с ними. Карен успела прочитать на белом фургоне логотип Доггерландского телевидения и логотип “Квелльспостен” на зеленом “саабе”. Третий автомобиль, скорей всего, принадлежит весьма раздосадованному редактору местной газеты.

Маленькая парковка заполнена до отказа, и десяток машин стоит там, где в течение полугода наверняка зеленеет пышный газон. Сейчас это замерзшая глина, укрытая десятисантиметровым слоем снега. Карен наклоняется вперед, смотрит в лобовое стекло. Приходится напрячься, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Снег, конечно, как бы освещает землю, но небо серое, и уже сумеречно, хотя окончательно стемнеет только через час. Три желто-черных полицейских автомобиля, чуть подальше — “вольво” Бюле, но ни Кнута Брудаля, ни Сёрена Ларсена, ни белых фургонов криминалистов пока что нет и в помине. Она паркуется рядом с одной из полицейских машин, берет сумку с пассажирского сиденья, надевает грязные резиновые сапоги. Кофта подождет, думает она, застегивая молнию зеленой замшевой куртки.