“Считайте это местом преступления”, — сказал он парню в гавани. Но если честно, в глубине души он опасается совсем другого.
Звонит мобильник, Карл вздрагивает. И в следующий миг чувствует, как горло сжимается от облегчения.
— Мы ее нашли, — сообщает Турстейн Бюле. — Машина, ехавшая на юг, подобрала ее на магистральном шоссе. Сейчас они едут сюда.
79
Карен вытаскивает из-за пояса новую свечу. Стеарин треснул, и свеча шатается, когда она осторожно накрывает ее колпаком, но огонек горит ярко. Потом она поворачивает и идет обратно. Останавливается, медлит: мне ведь надо налево? Я ведь пришла оттуда?
Господи, я не знаю.
Думай, черт побери!
Голова кружится от страха, мысли путаются, рассудок вот-вот покинет ее. Все попытки дышать медленно и думать позитивно оборачиваются пучиной страха, меж тем как она продолжает идти, шаг за шагом, метр за метром. Час за часом? Или речь лишь о минутах? Мрак словно бы поглотил всякое представление о времени и пространстве.
Внезапно стена трескается, запретный вопрос вырывается наружу. Сколько я протяну здесь, если не выберусь наружу? Как в таких случаях говорят? Трое суток без еды. Трое суток без воды? И грудь мгновенно сжимается не от страха смерти, а от мысли, что́ ее ждет. Трое суток ада, прежде чем она в конце концов умрет.
От ужаса сердце обрывается, руки-ноги немеют. Утратив контроль над тем, куда ставит ноги, она в тот же миг спотыкается и падает на колени. Инстинктивно опирается на левую руку, другой поднимает свечу. От толчка огонек колеблется, гаснет, и впотьмах все становится сумбуром боли без начала и без конца. Все болит, все во мраке. С самого начала — совершенно безнадежно, незачем было и пытаться. Тетя Ингеборг была права.
Живой мне отсюда не выйти.
Осознание — как удар дубины. Мысль о том, чтобы снова зажечь свечу, встать и идти, тонет в потоке избавительного смирения. Я больше не могу, думает она и кое-как садится. Прислоняется к стене, осторожно ставит рядом стеклянный стакан. Чувствует под пальцами острые края. А в заднем кармане — острие штопора. Твердые, острые предметы. Тоже выход, что ни говори. Уильям Трюсте ее не убьет. Она сделает это сама.
Я могу вскрыть себе вены, думает Карен. Или перережу горло. Эта мысль наполняет ее неожиданным спокойствием, она расслабляется и от облегчения даже всхлипывает. Дышать разом становится легче. Уверенность, что она может уйти отсюда, успокаивает сердце. Выход есть. Пусть не через штольню в лесу, но все-таки есть. Это быстро, думает она и жмурится в темноте. Потом в аду останется только тело.
Я освобожусь.
Где-то внутри слышится голос матери: “Насчет себя решай сама, а я намерена лежать в Лангевике”, и в тот же миг она чувствует на щеке легкое ласковое дуновение. Мама…
Карен улыбается, прислоняется головой к каменной стене.
Секундой позже она замирает.
Медленно, почти нехотя открывает глаза, поворачивает голову. Нет, наверняка померещилось, не надейся, твердит она себе. Все будет быстро, правда быстро.
Но тут она чувствует его снова, легкое дуновение в лицо.
Вскакивает она чересчур поспешно, вскрикивает, всей тяжестью навалившись на колено. Пошатывается от боли и падения кровяного давления, прислоняется к стене. Неужели почудилось? Сейчас, стоя, она не ощущает ничего. В отчаянии сует руку за пояс, ощупывает жирные крошки стеарина и голые фитили и понимает, что, когда она упала, свечи поломались. Копается, ищет, наконец пальцы что-то нащупывают. Она осторожно вытаскивает дециметровый обломок, достает из кармана зажигалку, видит, как огонек разгорается, зажигая фитиль. Наперекор боли она садится на корточки.
В следующий миг, когда все подтверждается, из горла вылетает странный звук. Сомнения нет: огонек наклоняется в ее сторону. И она вновь ощущает на лице слабое дуновение.
Где-то дальше впереди есть выход.
80
— О’кей, еду. Вызовите врача! — кричит Карл Турстейну Бюле, потом бросает мобильник на сиденье.
Шины скользят на снегу, когда он рывком трогает с места и мчится обратно в участок. Облегчение, что Карен нашлась, смешивается со вспышкой беспричинной злости. Как она может так поступать?
* * *
Восемь минут спустя Карл Бьёркен недоуменно смотрит на женщину перед собой. Опустив голову, она сидит на диване в приемной, длинные темные волосы скрывают лицо. Куртка Карен, ее шапка и шарф, но одного взгляда достаточно — это не Карен.
Еще десять секунд, и он понимает, кто перед ним.
— Хелена Трюсте? — недоверчиво говорит он. — Какого черта вы здесь делаете? Что случилось с Карен?
Она смотрит в пол, не отвечает. Сидящая рядом полицейская ассистентка, защищая, обнимает ее за плечи. А за спиной Карл слышит голос Турстейна Бюле:
— Но ведь…
— Да, знаю, — говорит Карл. — Это не она. Но на ней одежда Карен. И она была в машине Карен.
Первым к Хелене подходит Бюле. Становится перед ней, и что-то заставляет ее поднять взгляд.
— Какого черта все это значит? — резко бросает он.
Хелена Трюсте апатично смотрит на него.
Они пытаются двадцать минут. Двадцать минут — абсолютно безрезультатно. Ступор не проходит, ни от горячего чая, ни от дружелюбных вопросов, ни от резких. Никому не удается вытянуть из Хелены Трюсте хоть слово. Ни Корнелису Лоотсу, ни Карлу Бьёркену, ни Турстейну Бюле. К чаю она не притрагивается, не плачет, не шевелит руками, лежащими на коленях. За двадцать минут Хелена Трюсте вроде даже не моргнула ни разу.
Наконец приезжает врач.
— Ей надо в больницу, — решительно произносит Свен Андерсе́н, быстро глянув на бледное как мел лицо и словно бы безжизненные темные глаза.
— Нет, сперва она поговорит с нами, — говорит Карл и, снова обернувшись к Хелене Трюсте, рявкает: — Где она? Открой пасть, черт побери!
— По-вашему, это подействует? — спокойно говорит врач и открывает саквояж.
Достает шприц и ампулу. Наполняет шприц, щелкает по нему пальцем, выпускает короткую, тонкую струйку. Потом опускается на корточки возле Хелены Трюсте.
Карл в бешенстве.
— Поймите, сейчас, когда вы заняты этой женщиной, Карен неизвестно где. Вероятно, ей грозит опасность, и мы должны узнать, где она.
— Я понимаю, но сейчас эта женщина — моя пациентка, — спокойно отвечает Андерсен, вынимает шприц, прижимает к плечу Хелены Трюсте маленький белый тампон.
Никакой реакции не заметно. После укола в бледном лице как будто бы ничего не меняется.
— Уильям Трюсте по-прежнему не отвечает по телефону? — спрашивает Карл.
Бюле качает головой.
— Я послал к дому Трюсте машину, но ребята еще и полпути не одолели. Дороги в заносах, — добавляет он.
— Направьте туда все наши ресурсы. Половину к Трюсте, остальных на винокурню, он вполне может быть и там. Мы трое разделимся — и тоже вперед. По коням!
Карл поднимает куртку, которую бросил на пол.
— Отпирайте арсенал, я без оружия, — говорит он Турстейну Бюле.
Тот кивает.
Карл бросает еще один презрительный взгляд на Хелену Трюсте и поворачивается к двери.
— Ну же, чего ждете?
Корнелис Лоотс, не снимавший куртки и шапки после короткого пути из гостиницы в участок, хватает его за плечо, Карл раздраженно оглядывается.
— Что вы сказали? — спрашивает Корнелис.
Он смотрит на Хелену. Делает шаг к этой женщине, на лице которой проступило слабое, но вполне осмысленное выражение.
— Винный погреб, — тихо говорит она. — Он запер ее там, пока… Хотел, чтобы я…
Она умолкает.
— Чтобы вы — что? — кричит Карл, делает шаг вперед, но Андерсен останавливает его.
Однако Хелена смотрит Карлу в глаза.
— Все равно слишком поздно, — говорит она. — Он ведь уже успел вернуться.
81
За один раз она делает двенадцать шагов. Останавливается, поднимает стеклянный стакан, удостоверяется, что огонек реагирует. С каждой минутой заметно холодает, и теперь она явственно чувствует на лице дуновение ветерка, даже не наклоняясь. Двенадцать шагов. И еще двенадцать. Она чувствует, как рука погружается в пустоту, понимает, что ход опять разветвляется, но на сей раз нет никаких сомнений, куда идти.
Не раздумывая зачем, она продолжает считать шаги, еще двенадцать, останавливается, напрягает все чувства. Слушает звуки, ищет просветления в черноте, чувствует на лице ветерок, набирающий силу. Защитное стекло она больше не поднимает. Идет, останавливается, снова идет. Идет, останавливается. И вдруг ухо улавливает какой-то звук. Легкий жалобный посвист. Еще двенадцать шагов. И еще. Теперь посвист слышен отчетливо, а вместе с ним что-то другое. От порывов ветра снаружи двигается что-то прямо перед нею. С глухим жалобным звуком.
Она догадывается, что́ это, еще прежде чем видит.
Легкое изменение красок едва заметно. И все же свеча выхватывает в кромешной тьме слабый оттенок серого. Серый прямоугольник всего в нескольких метрах. Отверстие тщательно заколочено снаружи. Восемь шестидюймовых досок и еще одна доска наискось изнутри, да и снаружи, наверно, тоже. От облегчения сердце пропускает один удар. Заколочено, не замуровано.
Доски плотно подогнаны, но и миллиметровых пазов достаточно. Она опускается на колени, прижимается глазом к одной из щелок. Новый порыв ветра заставляет ее быстро отстраниться. Но кое-что она увидела. Снаружи темно, ветер сильный, вероятно штормовой, думает она. Однако же не совсем темно, не тот плотный, непроглядный мрак, что в ходах за спиной. Наверно, это фонари с телеантенны в Скребю отсвечивают на снегу, думает она и вздрагивает. Тогда, значит, идти недалеко. Километр, наверно, максимум два. Закоченеть я не успею. Или? Ледяной холод проникает в щели, добирается до тела, и ей вспоминается метеокарта. Тонкая футболка при минус семнадцати.
Я справлюсь, внушает она себе, глубоко вздыхает, чтобы выдержать боль. Поднимает ногу для удара. И замирает. Неожиданно резкий порыв ветра налетает на нее и исчезает в проходе за спиной. Инстинктивно, не раздумывая, она понимает, что это значит. На сей раз это не просто ветер снаружи. Это сквозняк. Уильям Трюсте наверняка вернулся и открыл дверь винного погреба.
Она пытается высчитать, сколько у нее времени. Трюсте знает проход и наверняка одолеет все расстояние куда скорее, чем она. К тому же у него наверняка будет фонарь, и ей не спрятаться. Паника захлестывает все ее существо, оставив место лишь для одной мысли: я должна выбраться наружу. Прямо сейчас.
Боль отдается во всем теле, когда она пинает доски. Стискивает зубы, несколько раз быстро вздыхает. Пинает снова. Налегает плечом. Снова и снова. Напирает спиной, пинает.
Черт, почему я не взяла с собой подсвечник, думает она, меж тем как пинки болью расходятся по телу. Хоть чем-то могла бы ударить. А теперь придется рассчитывать лишь на собственные силы, на свою способность игнорировать режущую боль, когда откроются старые раны и появятся новые. Она заставляет себя отдышаться, переводит дух, ищет в кармане джинсов зажигалку. Прикрывая огонек рукой, угадывает, что несколько щелок стали чуточку шире. Не иначе как несколько досок немножко отошли?
Она продолжает пинать, сосредоточивается на двух досках, то напирает плечом, то лягает ногой, а внутри растет ощущение, что она вот-вот услышит за спиной голос Трюсте. Страх качает адреналин, дающий ей силы продолжать, и она понимает, что действует на волне вре́менной энергии, которая в любую минуту может иссякнуть. Знает, что именно так и бывает. Страх кончается, переходит в капитуляцию.
Но когда она слышит треск доски, которая наконец-то уступает, организм выбрасывает лишнюю дозу, наполняя ее ощущением непобедимости. Истерический смех — от очередного пинка доска разламывается посередине. Еще два пинка — и ломается вторая.
Карен дергает и трясет острые обломки, тянет то вперед, то назад, отжимает наружу, выламывает еще один кусок. Выпрямляется, смотрит на отверстие: тесновато, но сойдет. Осторожно просовывает наружу голову, потом правую руку, поворачивается боком и начинает медленно протискиваться в дыру. Чувствует, как футболка за что-то цепляется и рвется, как щепки царапают спину и плечи. Но боли нет, вся боль куда-то пропала. Позднее она вернется, вместе с холодом. Сейчас Карен целиком во власти победного восторга, он словно шампанское струится по телу, и она громко кричит от облегчения, когда последним усилием выбирается и падает в снег.
Карен Эйкен Хорнби так и не успевает понять, что́ освещает снег, что́ делает мрак вокруг таким же беспощадным, как в черном аду, откуда она только что выбралась. Не успевает подумать, что это не огни с телеантенны в Скребю. Не успевает увидеть стояночные огни машины, запаркованной двадцатью метрами дальше. У нее больше нет сил думать, она лишь инстинктивно угадывает чье-то присутствие.
И, услышав его дыхание, тотчас понимает, что он вовсе не шел за нею по подземным ходам. Конечно же, он точно знал, где находится выход, и спокойно поджидал ее там. Последняя волна ненависти дрожью пронизывает ее. Эта сволочь все время стояла возле отверстия и смотрела, как она рвется наружу.
За спиной слышится голос.
— Вам не кажется, что пришла пора закончить этот спектакль, — говорит Уильям Трюсте.
82
Вереница автомобилей, которым, хочешь не хочешь, пришлось покинуть паромную пристань, медленно ползет на север. Снегопад прекратился, но ветер вовсю играет нападавшими дециметрами, сдувает их с земли, закручивает вихрями, гонит на шоссе.
— Теперь, черт возьми, впереди прямой участок, попробуйте хотя бы объехать их, — говорит Карл Бьёркен и разочарованно отмечает, что Турстейн Бюле вновь пропускает его понукания мимо ушей.
На сей раз он даже не отвечает. Прямой участок, на который указывал Карл, длиной всего метров тридцать, дальше дорога из-за очередной скалы опять поворачивает. Мысленно Карл игнорирует свет встречных автомашин, подтверждающий, что Турстейн Бюле действовал правильно, и проклинает себя за то, что сел в машину коллеги, а не рулит сам. Они уже потратили почти сорок пять минут на участок, который в нормальных условиях одолели бы вполовину быстрее. Во всяком случае, без мигалки и не нарушая скоростной режим. Сейчас они еле ползут, не включив даже предупредительные огни. Бюле выключил их, как только шоссе превратилось в серпантин, лишивший их свободы обзора и возможности обгонять. Незачем усугублять и без того опасную дорожную ситуацию, так он считает.
“Спокойно, сынок, — сказал он, — лучше ехать так, чем вообще стоять”.
Карл бросает досадливый взгляд в зеркало заднего вида и поневоле отмечает, что Бюле, пожалуй, прав. И впереди, и позади на узкой дороге полицейские машины с включенными мигалками ничего поделать не могут. Патруль, находившийся вблизи Гудхейма, когда всех подняли по тревоге, выбрал, видимо, опрометчивую стратегию и с включенной мигалкой и сиреной уже через несколько километров вылетел с дороги. “Никто не пострадал, но потребуется время, чтобы вытащить их на шоссе”, — сообщили по радио. Осталось три машины. Двое сотрудников в каждой. Плюс Корнелис Лоотс, чей личный автомобиль стоял на улице перед участком, и потому он успел выехать чуть раньше остальных. Наверно, сейчас он всего в нескольких сотнях метров от нас, думает Карл.
Вопрос в том, как далеко успел зайти Уильям Трюсте.
Восемь драгоценных минут ушло, пока Хелена Трюсте рассказала достаточно, чтобы они направили все подразделения к дому Трюсте севернее Скребю. Как в точности следует трактовать обрывочные слова и недосказанные фразы вроде “одолжил Альвину свой мобильник”, “бочки послевоенных лет”, “изначально не гротовская”, они так и не выяснили. Остальное было понятнее. “Он убьет ее. Как только я позвоню, убьет”.
Карл по-прежнему понятия не имеет, как именно, но Карен Эйкен Хорнби явно сумела установить, что в обоих убийствах виновен Уильям Трюсте, и теперь она заперта в доме Трюсте. Этого достаточно, чтобы направить к “Комплексу” все доступные ресурсы.
“Все доступные ресурсы”, уныло думает Карл, ощупывая выданные под расписку кобуру и “Глок”. В общем-то “выданные” не совсем то слово. Скорее уж все похватали оружие и боеприпасы из бронированного шкафа, словно на праздничной распродаже, и бросились к машинам. Бюле крикнул дежурному, чтобы тот “по-быстрому вызвонил Вреде”, и захлопнул за собой дверь. Только в машине он объяснил Карлу, что Улаф Вреде — кинолог на пенсии и живет неподалеку от Скребю. Уже не на службе, но, надо надеяться, дома, и собака тоже при нем.
Восемь человек, шесть пистолетов и собака. Застряли в автомобильной пробке на заснеженной дороге. Мы нипочем не успеем, думает Карл Бьёркен.
И как раз когда опять открывает рот, хочет сказать, что дорога выпрямилась, он видит, что и Турстейн Бюле решил пустить в ход мигалку и сирену.
Секундой позже Бюле жмет на газ и выруливает на встречную полосу.
83
— Сожалею, но вам придется опять зайти внутрь.
Уильям Трюсте с сожалеющей улыбкой кивает на пробитую дыру. Карен копошится в снегу, пытается встать на ноги, но оскальзывается и сидит, упершись ладонями в землю за спиной. Что угодно, только не это, кричит внутренний голос, меж тем как она неотрывно смотрит на руку Трюсте. В темноте она не может точно разглядеть, что́ у него в руке, понимает только одно: это какое-то длинноствольное оружие, вероятно охотничье ружье.
Он делает командное движение стволом.
— Вставай.
— Нет, — кричит она, — я туда не пойду! Стреляйте прямо здесь.
— Увы, нельзя, вдруг кто-нибудь услышит. Да и кровь… Ты же наверняка понимаешь, что я никак не могу оставлять здесь следы.
— Никто не станет искать меня здесь. Я знаю, что вы собираетесь делать.
— Да, это ты вычислила. Ну, живо, вставай.
— Они не станут искать здесь, — в отчаянии повторяет Карен. — Хелена наверняка уже отогнала мою машину на Хеймё.
Что-то в фигуре Трюсте цепенеет, он бросает взгляд на часы, ствол ружья по-прежнему направлен на нее. Его что-то тревожит, думает она. И через секунду догадывается, что именно.
— Выходит, она не позвонила, — медленно произносит Карен. — Вы по-прежнему ждете сигнала.
— Заткнись и вставай! — рявкает Трюсте.
Карен сидит. Нарочно провоцирует его. Пусть застрелит меня здесь, думает она. Туда я не вернусь.
— Н-да, раз она не дала о себе знать, наверняка что-то случилось, — говорит она. — Ведь уехала Хелена уже давно. Вам следовало подождать в Люсвике, удостовериться, что она действительно попала на тот паром…
Трюсте делает несколько шагов вперед. Она сидит.
— Пожалуй, вы не можете заставить жену делать все, что вам заблагорассудится. Вероятно, Хелена сейчас в полиции и все рассказывает. Вы об этом думали?
— Вставай! — ледяным тоном командует он.
Наклоняется, пытается схватить Карен за плечо, но она бросается в сторону, откатывается от него, и попытка не удается. Он взмахивает рукой, вроде как оскальзывается, но в последнюю секунду умудряется устоять на ногах. Она кое-как встает, но остановить его не успевает, нет сил. Удар прикладом в челюсть заставляет ее пошатнуться. Зажав голову Карен под мышкой, словно в тисках, с ружьем в другой руке, он почти волоком тащит ее к дыре.
Уильям Трюсте — мужчина высокий, хватка у него железная. Попытки вырваться ни к чему не приводят. Она лишь чувствует, что горло сжимают еще сильнее. Отчаянно шевелит руками за спиной, пытаясь добраться до той единственной вещи, которая может спасти ее, но, когда Трюсте начинает молотить по доскам, чтобы расширить дыру, хватка на горле еще усиливается, и Карен чувствует, как в лицо брызжет кровь.
Скоро все кончится, думает она, делая последнюю попытку добраться до кармана джинсов.
* * *
Все могло кончиться совсем иначе, подумает она всего через несколько секунд. Если бы Уильям Трюсте в этот миг не разбил еще пару досок. Если бы ему не пришлось переменить хватку, чтобы затащить Карен в дыру. Если бы ей как раз поэтому не удалось набрать воздуху и залезть в карман. Если бы она не сумела повернуть длинный штопор острием в нужную сторону. Если бы ее рука оказалась короче, угол — неправильным, а движение — недостаточно быстрым.
Она не слышит крика и думает, что потерпела неудачу. Не чувствует сопротивления кожи и хрящей. Не слышит тихого хрустящего звука, который уносит ветер.
Только ощутив, что хватка на шее слабеет и тело Трюсте падает, она понимает. Тяжело дыша, встает на ноги и оборачивается.
Он лежит наполовину на боку, одна рука еще дергается. Словно хочет дотянуться до штопора, проткнувшего глаз.
84
Холод пронизывает ее в тот самый миг, когда она видит, как кровь Уильяма Трюсте выплавляет отверстие в снегу под щекой. Ледяной ветер уносит последние остатки адреналина, испарина примораживает тонкую футболку к спине. Мысли мчатся в мозгу, как скорый поезд. Нельзя мне умереть сейчас, нет-нет, нельзя, раз уж я сумела до сих пор продержаться. И еще вопрос, требующий, но не получающий ответа: как долго человек в легкой одежде останется жив при семнадцати градусах мороза и штормовом ветре? Как ей продраться через темный лес, где полно торчащих корней и высоких сосен, которые ветер может сломать в любую минуту? Холод болью обжигает легкие, она дышит поверхностно и неровно. И только твердит себе словно безмолвную мантру: мне надо согреться, надо двигаться, не поддаваться шоку.
Потом вывод: надо снять с него куртку.
Она заставляет себя еще раз взглянуть на труп Трюсте, видит кровь, по-прежнему текущую из глаза, и красный снег, и вдруг осознает: снег красный. А ведь должно быть темно, она вообще не должна различать краски. Быстро оборачивается и жмурится от света: автомобиль, припаркованный всего в двадцати метрах. Облегчение настолько велико, что она пошатывается.
Он не запер машину, ключ торчит в зажигании. Порывистыми движениями она захлопывает за собой дверцу, хочет запустить двигатель, но вынуждена отказаться от этой мысли. Руки не слушаются, трясутся, и, хотя в салоне сравнительно тепло, она чувствует, как все тело начинает отказывать. Она так дрожит, что голова бьется о подголовник. Карен Эйкен Хорнби беспомощно констатирует, что собственное тело больше ей не подчиняется. Силы кончились, все ресурсы исчерпаны.
До чего же я устала, думает она, страшно устала, надо отдохнуть. Не спать, только ненадолго закрыть глаза.
* * *
Находит ее Улаф Вреде. Точнее сказать, его девятилетняя овчарка. А еще точнее, овчарка находит труп Уильяма Трюсте, по запаху теплой крови. Несколько секунд — и Корнелис Лоотс обнаруживает, что машина Трюсте, припаркованная метрах в двадцати, не пуста. Когда подходят Карл Бьёркен и Турстейн Бюле, Лоотс уже закутал Карен в свою куртку и пытается привести ее в чувство.
— Она тут! Пульс есть, но слабый и учащенный! — кричит он.
Общими усилиями они укладывают Карен на заднее сиденье, головой на колени Карла, Корнелис Лоотс садится за руль и дает задний ход.
Турстейн Бюле следит, как габаритные огни машины Уильяма Трюсте исчезают из виду, а свет подъезжающих полицейских автомобилей освещает снег между стройными соснами. Потом отворачивается, смотрит на овчарку, которая сидит чуть поодаль — хозяин крепко держит ее за ошейник — и шумно пыхтит. Ни на секунду не отводя глаз от тела в снегу.
* * *
Они не теряют времени, не пересаживаются в другой автомобиль, так и едут на фирменной машине Трюсте, с логотипом Гротов на обеих передних дверцах. Руки у Карен холодные как лед, но она в сознании, отмечает Карл, когда несколько минут спустя они выезжают на магистраль.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, когда она открывает глаза. — Тебе больно?
Взгляд блуждает в темноте салона, она вдруг пытается сесть. От неожиданности Карл не успевает перехватить ее руки, когда они начинают беспорядочно отбиваться, отпрядывает, получив по лицу.
— Мне надо выйти, — хрипит Карен. — Я задыхаюсь.
Ее грудь судорожно поднимается и опускается, Карл слышит неровное тяжелое дыхание, видит пальцы, которые цепляются за дверцу, ищут ручку.
— Жми! — кричит он Корнелису.
Потом давит на кнопку, опускает стекло, чувствует, как внутрь вливается студеный воздух. Видит, как паника мало-помалу утихает. И осторожно обнимает Карен за плечи.
85
Лео Фриис просыпается, свет ночника слепит глаза. Дыхание на другой половине кровати спокойное и ровное, но одеяло сбилось в изножье, а лоб под длинной темной челкой, кажется, взмок от пота. Он бросает взгляд на часы радиоприемника. Четверть восьмого. Через час можно будет погасить лампу. Если она тогда проснется, будет не совсем темно.
Сейчас уже получше, думает он. Достаточно ночника, можно обойтись без верхнего света, и окно можно лишь чуточку приоткрыть, не выстуживать комнату так, как бывало каждую ночь, когда ее только-только привезли домой. И несколько следующих недель.
Карен тогда вообще не могла заснуть без изрядной порции спиртного. Засыпала лишь на рассвете, на диване, при полной иллюминации. Те недели были хуже всего. Потом стало лучше. Ей хватало храбрости подняться в спальню, если горел верхний свет, а все двери и окно были открыты. Хватало храбрости закрыть глаза и уснуть, пока он или Сигрид лежали рядом и оберегали ее от темноты. Ведь каждую ночь она просыпалась в холодном поту, с паникой в глазах, и они осторожно разговорами возвращали ее в реальность. Сейчас уже лучше, думает Лео и тихонько отводит влажную челку со лба Карен. Только ночник и я да приоткрытое окно. А она спит.
И что-то случилось с ним самим. Он больше не поглядывает на ближайший выход, не проверяет все время, насколько мало помещение, где он находится, насколько близко подступают стены. Уже не реагирует — ну, по крайней мере, не впадает в панику, — когда слышит за спиной звук закрывающейся двери. На прошлой неделе вообще не думал о тесноте возле барной стойки в “Репетиции”, а в туалете, где не оказалось свободных писсуаров, зашел в кабинку. Ладно, дверь он не запер, но тем не менее.
Лео Фриис точно знает, почему память о каморке под лестницей вдруг перестала терзать его. Не потому, что с тех пор, как его отчим последний раз запер его там, минуло почти тридцать лет. Не потому, что два дня спустя мерзавец свалился с лестницы и сломал себе шею. Не потому, что Лео, едва дыша, стоял тогда на верхней площадке и думал, что все наконец-то кончилось. Он ошибался. Память об издевательствах пережила падение. Страх перед запертыми помещениями держал его железной хваткой. А потом внезапно, без предупреждения, отступил и исчез за кулисами.
Он осознал это в тот миг, когда без малого шесть недель назад вошел в больничную палату в Равенбю. Карл Бьёркен позвонил и быстро рассказал о случившемся. И о том, что Карен отвезли в равенбюскую больницу.
“Тяжелых повреждений нет, но ей плохо, — сказал Карл. — Вы как, можете приехать?”
Они сразу же сели в машину. Он и Сигрид. Ехали молча, с превышением скорости. Одолев семь лестничных маршей и запыхавшись, Лео следом за Сигрид, которая поднялась на лифте, открыл дверь и у окна увидел Карен. Голубая больничная рубашка на спине мокрая от пота, палата переполнена паникой.
Она боится сильнее, чем я, подумал он тогда.
* * *
Еще один взгляд на часы: почти половина восьмого, засыпать бесполезно. Но и вставать вроде рано, думает он, переводит взгляд на лицо на подушке рядом. Видит, как веки чуть трепещут, слышит легкие похрапывания, видит голые ноги, высунувшиеся из клетчатых пижамных брюк. Там остались шрамы, бледной полоской тянутся от стопы вверх, розовым червяком обвивают левое колено. Старые шрамы, новых операций не потребовалось. Ей повезло, повреждения поверхностные, сказал врач.
Не все, подумал Лео. Тогда в больнице, с трудом переводя дух, он перехватил панический взгляд Карен и сам совершенно успокоился.
Но они пройдут, думает он сейчас.
Скоро она проснется, и все будет как обычно. Она будет ворчать, что никто не очистил кофеварку от накипи, досадовать, что полотенца не становятся чище, когда валяются на полу в ванной, со вздохом сетовать, что Сигрид слишком подолгу сидит, уткнувшись в мобильник, вместо того чтобы заниматься.
Но даже не заикнется о том, что им пора сваливать.
86
Бу Рамнес раздраженно встает с дивана.
Черт, даже за городом нет покоя, думает он, прибавляя громкость телевизора. Паршиво уже то, что сидишь в субботний вечер один, как последний неудачник. А тут еще местная шпана на нервы действует, делать им больше нечего, кроме как мотаться по округе на своих треклятых мопедах и дорогущих квадроциклах!
Зря он вообще-то включил телевизор, лучше бы перечитал все материалы к предвыборным осенним боям. И вторую порцию виски зря пил. Или это уже третья? Один черт. Он вправе расслабиться после всего случившегося.
Разговор с Ингве Крооном был непростым, ему понадобилось больше часа, чтобы убедить партийного секретаря, что все это недоразумение, что он по-прежнему хочет и может выдвигаться на выборы. Целый час сидел как школьник на допросе. Отвечал покорно и как надо. Да, некоторое время Эйлин действительно плохо себя чувствовала, но сейчас ей значительно лучше. Просто переутомилась, много возни с детьми, и мать у нее хворала, рак, что тут поделаешь, да, ужасно, но она наверняка справится. Сейчас Эйлин уехала с матерью отдохнуть, обеим это необходимо. Да, дети с ними, конечно.
Да, конечно, у них были проблемы, в особенности последние полгода, когда Эйлин плохо себя чувствовала. Верно, она заявила в полицию, что он прибег к насилию. Понятно же, была в расстроенных чувствах. А потом очень жалела. И ведь забрала заявление, прямо на следующий день, не так ли?
Фактически это как раз может оказаться на руку партии. Если б ты только знал, сколько мужей ежедневно попадают в подобные ситуации, не говоря уже о том, сколько их сидят в тюрьме безвинно осужденные. Есть, конечно, мерзавцы, которые бьют своих жен и подруг, но далеко не все осужденные таковы. Да, он по-прежнему считает, что необходимо устрожить минимальные основания для лишения свободы. Да, конечно, в целом, но прежде всего когда дело касается действительно тяжких преступлений вроде убийств и торговли наркотиками. Да, разумеется, также и в случаях домашнего насилия, которое фактически имеет место в этой стране. Но речь идет и о том, чтобы умерить количество ложных заявлений в полицию.
Да, они с Эйлин останутся вместе. Разумеется. Просто сейчас ей нужно немного времени, чтобы отдохнуть. Безусловно, она поддержит его и дома, и в СМИ, если понадобится. Дети и дом всегда были для нее главным приоритетом, она никогда не поставит себя выше детей или мужа. И благо партии для нее тоже, конечно, превыше всего.
Самый что ни на есть паршивый допрос, вот что это было.
* * *
— Чертова кукла, — бормочет Бу Рамнес и идет на кухню.
На сей раз она продержалась больше шести недель. Уперлась и продолжила свой маленький спектакль. Даже когда он раз-другой сумел отыскать ее и пытался урезонить, она стояла на своем, хотя, увидев его, едва не писалась от страха. Ни объяснения не помогли, ни извинения, ни затрещины, ни угрозы. Она молча слушала. А потом пряталась в другом месте. На этот раз в маленькой двушке в Санде. Слава богу, верные друзья держат его в курсе.
А вот друзья Эйлин так и не уразумели, что́ для нее лучше, думает Бу Рамнес, наливая себе виски. Они не знают ее, не знают, что ей на самом деле нужно. И все же ловко манипулируют ею уже больше месяца, эта полицейская шлюха, датчанка и геи. Черт побери, напрочь ей голову задурили. Хорошо хоть она не подает новых заявлений в полицию, на это ей духу не хватает. Понимает, наверно, что у нее нет ни малейших шансов.
Или, может, дело в том, что́ он сказал последний раз, когда отыскал Эйлин, и что заставило ее лицо оцепенеть от страха. Может, и не следовало этого говорить, но он действительно так думал:
“Мертвая жена лучше, чем никакой, Эйлин. Подумай об этом, немножко времени у тебя есть”.
* * *
За окном раздается рев моторов. Настолько громкий, что он вздрагивает и роняет стакан с виски.
— Вот ведь сволочи, — говорит он и выходит в переднюю.
И едва отворив дверь, видит, что это вовсе не местная шпана, не мопеды и не дорогущие квадроциклы. Понимание приходит слишком поздно.
Бу Рамнес даже запротестовать не успевает — стена мышц и черной кожи вталкивает его в дом.
* * *
Четверть часа спустя, когда слышит рев стартующих байков, он не шевелится. Лежит на кухонном полу в позе эмбриона, чувствует запах собственной блевотины. Только когда рев двигателей давно умолк, он открывает глаза и медленно садится. Он не пострадал, его ударили всего раз-другой, они явились не затем. На сей раз не затем. Предупредили, и вполне однозначно.
Бу Рамнес сидит на полу и впервые за всю свою взрослую жизнь чувствует, как страх ползет по спине, цепенит руки и ноги. Жуткий, беспощадный, животный страх. Его опять тошнит, на этот раз без последствий. Голова кружится, рукой он попадает во что-то мокрое. Лужа, еще теплая. Можно не смотреть на светло-серые брюки, и без того понятно: они потемнели от мочи.
Эпилог
За окнами опускаются февральские сумерки, тусклые, серые. Ложатся на море, скалы и островки, на голые ветки рябины и хрусткий тонкий покров снега. Стирают очертания, зовут призадуматься. Время пока не пришло. Пожалуй, уже угадывается разница в освещении, тени уже не такие длинные, как всего несколько недель назад. Пожалуй, уже вернулся домой первый чибис, но в песне правильно говорится: “еще далёко до ягнят и игр веселых”.
Шипящий звук из кухни нарушает тишину, но никто не шевелится. Лео сидит в кресле с гитарой на коленях и блокнотом на столике рядом. На голове у него большие черные наушники, губы беззвучно двигаются, когда он записывает аккорды. Сигрид лежит на диване, на спине, кажется, и она тоже далеко-далеко, но в другом краю; закинув одну ногу на спинку дивана, она изучает свой мобильник и все время тычет пальцами в дисплей.
— Черт побери! — Карен опускает книгу. — Вы что, не слышите, там выкипает?
Чья сегодня очередь готовить, она не помнит. Главное, что не ее. Снова доносится шипение. Со вздохом она встает, идет на кухню. Нарочно громко шлепает шерстяными носками по деревянному полу.
Кроме запаха подгоревшего на конфорке рисового крахмала, пахнет чесноком, тимьяном и бараниной. Она быстро сдвигает кипящую ключом кастрюлю, убавляет нагрев. Снимает крышку с соседней кастрюли, помешивает содержимое и с облегчением отмечает, что там ничего не подгорело. Оборачивается, смотрит на кухонный стол, снова со вздохом. Тот, кто начал было накрывать, почему-то вдруг передумал. На столе стоит стопка тарелок, увенчанная кучкой приборов, но крошки после завтрака так никто и не смахнул.
Сигрид, думает она, открывая кухонный шкафчик. Тянется за будничными стаканами, медлит, смотрит на верхнюю полку. Красное вино, думает она. Нельзя есть баранину с рисом без красного вина.
— Прости, эсэсмэска пришла от Ханне из клуба, а потом я забыла…
Сигрид явно вышла из мобильной комы и явилась на кухню. Не договорив, она, как слышит Карен, принимается расставлять тарелки, раскладывать ножи и вилки.
— Н-да, тот, кто не выполняет свои обязанности, красного вина не получит, — не оборачиваясь, говорит Карен. — Таково правило, ты же знаешь. Кто, черт побери, поставил бокалы на верхотуру, не достанешь ведь, — добавляет она, поднимаясь на цыпочки.
Сигрид смотрит на спину Карен с таким видом, будто узнала, что растаяли последние остатки полярных льдов.
— Она шутит. Подыграй, притворись, что очень смешно.
Лео тоже пришел на кухню, стоит за спиной у Карен. Прямо через ее голову легко достает бокалы, ставит на стол, потом, опершись ладонями на мойку, кладет подбородок ей на плечо.
Он знает, что она улыбается. Знает, что Сигрид закатывает глаза.
— Какое вино будем пить? — шепчет он в ухо Карен.
— Я сама принесу, — быстро говорит она, высвобождаясь.
Лео и так уже бульдозером прошелся по ее винным запасам, и в обычный четверг она считаные бутылки “Бруйи” тратить не намерена.
Карен едва успевает спуститься до середины подвальной лестницы, когда в кармане жужжит мобильник. Она останавливается. Взгляд на дисплей, и при виде номера звонящего пульс учащается. Этого звонка она с дрожью и надеждой ждала каждую секунду последние две недели.
Ждала с той минуты, когда решила рискнуть всем.
* * *
Часами она бродила по кухне, прежде чем решилась. Слушала искусительный голос, говоривший, что необходимости нет, и строгий голос — что не стоит. Вправду не стоит. И собственный голос, говоривший: ты же знаешь, что все равно это сделаешь. Что сомнения — лишь способ отодвинуть неизбежное. Она достанет из кухонного стола мобильник и сделает этот звонок, хотя делать его нет необходимости и не стоит. Звонок, из-за которого, если кто узнает, она может потерять работу.
Они попытаются понять. Наверно, подумают, что она еще была в шоке от случившегося. Что минуло только две недели с того дня, когда она боролась в подвале за свою жизнь. Что была не в себе, не осознавала последствий. Да, вероятно, именно так они и подумают.
И полностью ошибутся.
Карен Эйкен Хорнби прекрасно знала, что делает, в тот день почти две недели назад, когда сделала звонок, из-за которого потеряет не только работу, но много больше, если человек на другом конце линии предаст.
И вот он звонит.
* * *
Она поворачивает обратно, выходит на крыльцо, нажимает на “ответ”. Этот разговор не должны слышать ни Лео, ни Сигрид.
— Ну? — коротко говорит она.
— Дело сделано, — отвечает Одд.
— Он жив?
— Конечно, ты же сама так велела. Но обременять ее он больше не станет.
— Точно?
— Скажем так: мы очень ясно дали ему понять, что́ будет, если он надумает такое. Мы квиты, Синичка?
— Вполне, Odd one, — отвечает она.
С чуть заметной улыбкой Карен Эйкен Хорнби заканчивает разговор и идет в дом.