— Господи, она еще и башку намыла! Теперь сушиться два часа будет.

Шуруппак уже чем-то азартно чавкал в углу и тоже меня не поприветствовал, но хотя бы претензии не предъявил.

— Ничего, я феном, быстренько… Никита вздохнул и посмотрел на часы.

– Четвертая голова еще на месте, я проинспектировала, – сказала Лизка, наливая нам кофе.

На «парад-алле» они при всем при том не опоздали. Запыхавшись, вбежали на узкий просцениум между занавесом и экраном и оказались среди знакомых лиц. Главный оператор Лебедев, Огнев, Анечка Шпет, знаменитый москвич Валентин Гафт, сыгравший начальника врангелевской контрразведки, другие. В полумраке Таня разглядела Ивана. Он озабоченно перешептывался с соседом и не обратил на Таню внимания. Не было видно только Терпсихоряна, зато из-за занавеса доносился его характерный голос:

Я благодарно кивнула: сама-то позабыла первым делом проверить, как там злосчастные истуканы.

— …мы работали душа в душу и жили одной сплоченной семьей. Не обходилось, конечно, без трудностей. Но, как говорят у нас на Кавказе, жизнь без забот — что харчо без перца…

– Жуй живее, мне к одиннадцати часам надо в городе быть, у меня там встреча с заказчиком. – Лизка оправила пышный бант модной блузки. – Но сначала заскочим на Поле Чудес, как планировали.

Никита подтолкнул Таню локтем:

– Угум, – я торопливо запихнулась сырником.

— Учитесь, Киса, как излагает! Народную мудрость небось на ходу придумал…

Уже через полчаса ярко-зеленая «лягушонка-коробчонка» катила по белому Полю Чудес, как малахитовая бусина по скатерти, оживляя собой однообразные заснеженные просторы. В зимнюю пору будущий элитный поселок с широко разбросанными по просторной территории новыми домами и недостроенными кирпичными коробками смотрелся довольно уныло.

— Мы от души надеемся, что наш скромный труд был не напрасен, — продолжал заливаться Терпсихорян, — что зритель, ради которого мы работали, оценит и полюбит наш фильм, как любим его мы, весь наш сплоченный и дружный коллектив, который я с радостью представляю вам…

Из зала раздались аплодисменты. По просцениуму стремительно пробежала Адель Львовна — та самая полная дама, которая хлопала полосатой хлопушкой перед каждым дублем — и построила всех по ранжиру.

– Нивы сжаты, рощи голы, на полях лежат сугробы, – прокомментировала Лизка, беззастенчиво переврав классика русской поэзии. – По-моему, нам туда.

Занавес неторопливо разъехался, и перед Таней возникло море человеческих лиц, неразличимых отсюда — зал был в полутьме, а свет падал сюда, на них, предъявляя зрителю тех, на кого он пришел посмотреть, — всех одинаково, прославленных и безвестных, любимых и еще не снискавших любви.

Никита снова толкнул Таню в бок.

Домовладение господина Фролова, несущего материальные потери в виде бесследно пропадающего со двора листового железа, представляло собой большой квадрат, обнесенный по периметру глухим трехметровым забором из красного кирпича.

— Лучи славы, — проговорил он, не разжимая губ. — Купайтесь, мадам…

— С особой радостью представляю вам того, без кого не было бы сегодняшнего торжества, — вещал в микрофон Терпсихорян, — автора романа и сценария, выдающегося писателя и замечательного человека… — Он выдержал паузу. — Федор Михайлович Золотарев!

– Не забор, а модель Великой Китайской стены, – уважительно отметила Лизка и остановила «лягушонку» ближе к углу, чтобы нам с ней ворота были видны, а мы с ней камерам над теми воротами – нет. – В самом деле непонятно, как отсюда можно что-то украсть. Случайно, не знаешь, сколько весит лист железа?

Раздались громкие аплодисменты.

Виновники торжества были выстроены полукругом. Таня и Никита, как припозднившиеся, оказались с самого краю, и им было хорошо видно всех остальных. Когда объявили Золотарева, Таня выжидательно посмотрела на дородного, седовласого мужчину в черном костюме, стоявшего справа от Ивана. К ее удивлению, к микрофону бодрыми шагами вышел другой сосед Ивана — невысокий, подтянутый, немного похожий на французского актера Трентиньяна — того самого, что в «Мужчине и женщине».

Я достала из кармана смартфон и погуглила.

— Спасибо, спасибо вам, — с чуть заметным поклоном начал Золотарев. — Мне, собственно, не о чем рассказывать. Все, что я хотел сказать вам, сказано в фильме, который вы сегодня увидите. А о чем не сказано в фильме, сказано в книге, которая, кстати, скоро выходит вторым тиражом…

Несмотря на такое начало, он говорил еще минут десять — про важность историке-революционной темы, про творческие планы, про полюбившихся народу героев его произведений.

– От шестидесяти трех до ста десяти кило, в зависимости от толщины.

Таня, обувшая по сегодняшнему случаю новые туфли на шпильках, стала переминаться с ноги на ногу.

– А размеры?

Потом у микрофона выступали, главный оператор, композитор, художник по костюмам. Стало немного скучновато. Обстановку здорово оживил Гафт. Речь его была краткой и ехидной. Ни разу не выпав из уважительного тона, он сумел поднять на смех и автора, и режиссера, и своего брата-актера, и зрителя, падкого на всякую ерунду.

Вышедший после Гафта Огнев был явно не в ударе. Он мямлил в микрофон нечто нечленораздельное. Таню качало в ее высоких туфлях, и ей невольно вспомнились те злосчастные сапоги на вокзале.

– Минимум – метр на метр двадцать, толщина от двух миллиметров. А что?

Потом что-то восторженно щебетала Анечка Шпет, дрожащим басом рассыпался в благодарностях престарелый актер Хорев, сыгравший эпизодическую роль старого моряка.

— Эге, — шепнул Никита Тане в ухо. — Они по всем пройтись решили. Готовься, Ларина.

– А то, что это тебе не фольга от шоколадки, фиг такой листик через забор перебросишь, даже если никто не мешает – камеры, сторожа, собаки…

— А теперь разрешите представить вам нашу очаровательную дебютантку, я не побоюсь этого слова, настоящее открытие нашего фильма… Итак, перед вами наш черный бриллиант, загадочная, коварная, обольстительная Татьяна Ларина!

Скрывая полнейшую растерянность лучезарной улыбкой, Таня горделиво поплыла к микрофону. «Господи, про что говорить-то? — лихорадочно думала она. — Да еще он так меня аттестовал… Про что должны говорить коварные и обольстительные?» Она молча обвела глазами зал. В голове воцарилась пустота. Ну, хоть что-нибудь…

– Он еще и гремит, наверное, как черт в ступе, – предположила я, вспомнив, как сама сражалась с замерзшими до жестяного звона простынями и пододеяльниками.

И густым низким вибрато она начала:

— Жила я дочкой милою…

– Вывод: камера, сторожа и собаки в преступном сговоре, других вариантов я не вижу, – заключила Лизка.

Со сцены она пела первый раз, тем более без сопровождения, да и без предупреждения. От волнения голос ее дрожал, создавая намек на потаенное рыдание, обогащая мелодию тонами искренней страсти. Зал замер, а когда она допела, разразился громовой овацией. Зрители вставали с мест, скандировали: «Ларина! Ларина!» Если каждому из выступавших перед ней, включая и старика Хорева, одна и та же дама из администрации вручала большой букет гладиолусов, то Таню просто завалили цветами. Обалдевшая Таня кланялась, как заводная кукла, а подоспевший Никита относил цветы и складывал их возле кулисы.

– Надо со всех сторон посмотреть, – не согласилась я. – Может, где-то в заборе есть дырка.

Наверное, после нее должен был выступать еще кто-то, но искушенный Терпсихорян понял, что более эффектной точки в финале торжественной части невозможно представить себе, и, дав страстям немного поулечься, с нарочитой скромностью объявил в микрофон:

– Сходи посмотри.

— А теперь давайте смотреть кино.

Из-за кулис отчаянно замахала руками Адель Львовна, призывая находящихся на сцене проследовать за нею. По пути Никита наклонился, подобрал букеты и, вкладывая их Тане в руки, прошептал:

– А ты?

— Сама неси бремя славы, примадонна! Украла, понимаешь, вечер у заслуженных лиц. Будто ты и есть здесь главная. Чучело!

Таня вспыхнула и укоризненно посмотрела на него.

Подруга вместо ответа приподняла ножку, демонстрируя замшевый лофер.

— Да шучу я, шучу, — объяснил Никита. — Это чтобы не сглазить, чтобы фортуна не отвернулась. Даже во время триумфов Цезаря за его колесницей шел десяток легионеров и орал: «Едет лысый любодей!»

Оно и понятно, в валенках на педальки нажимать неудобно.

Конечно же, ее воспламенившееся восприятие нарисовало несколько искаженную картину. Овация была не столь уж громовой, но аплодисменты были, и довольно восторженные. Встал не весь зал, а десятка полтора зрителей, и скандировали они не «Ла-ри-на!», а просто «Браво!». И букетов оказалось всего шесть — на один больше, чем у Гафта. Потом уже, чуть успокоившись в полумраке ложи, куда их потихоньку отвели смотреть их же произведение и наблюдать за реакцией зала, она призадумалась. Ведь никто, отправляясь в театр или на концерт, не покупает цветы просто так, на всякий случай, особенно зимой. Букет всегда предназначается кому-то конкретно. Значит, ей достались цветы, предназначавшиеся кому-то другому. Кому? Режиссеру? Едва ли. Валентину Гафту? Нет, свои букеты он получил. Золотареву? Тоже вряд ли. Все остающиеся за кадром редко получают цветы от зрителей в день премьеры. Анечка?.. И лишь к середине фильма она поняла, чьими букетами забросали ее сегодня. Эти цветы причитались Юрию Огневу. Но он скис — и подношение ему ограничилось дежурными гладиолусами от администрации. Она вспомнила его срывающийся голос, его лицо у микрофона — бледное, потерянное, — представила на его месте себя. Стало неловко, и она оперлась о плечо сидящего рядом Никиты.

– Жди меня, и я вернусь. – Я открыла дверь и вышла из машины.

— Что, прониклась высоким искусством или просто отдохнуть решила? — спросил он. — Меня, признаться, тоже в сон клонит.

До угла двигалась по дороге, а дальше пришлось плыть по снежной целине, и я, пока выгребла к другому углу, успела все проклясть: и строителей Великого Китайского Забора, и погоду, и наше с Лизкой неуемное любопытство.

— Юра сегодня плохо выглядит, — сказала она. — Не знаешь, он здоров?

Никита резко дернул плечом. Она удивленно отстранилась.

Зато за поворотом мне открылся вид на тыльную часть забора, а в ней, оказывается, имелись еще одни ворота. Только они были заперты, и не на замок, который легко отомкнуть ключом: в стальные ушки для дужки замка был продет металлический прут. Концы его кто-то очень сильный загнул вверх и, не удовлетворившись этим, еще и заузлил. Я такое делаю с проволочкой, когда хочу повесить на гвоздик декоративную тарелочку.

— Ты что?

Да, с таким запорным устройством без пилы по металлу не справиться. А справившись один раз – без вариантов восстановить… И сделать это тихо, незаметно для собак и сторожей, определенно не получится…

— Здоров-нездоров, не твое дело, — резко ответил Никита. — Надо же, пожалела… Сиди, кино смотри.

Премьера «Особого задания» закончилась буднично. Когда прожектор высветил места творческой группы, здесь уже кто-то с кем-то переговаривался, Терпсихорян, развернувшись к залу спиной, что-то горячо обсуждал с дамой преклонных лет, увлекающей его к выходу. Во весь рост поднялся Огнев, с видом римского патриция приветствуя публику, высоко над головой сцепив в замок руки. Но светящаяся обаянием улыбка лишь подчеркивала взгляд томных глаз, утонувших в безысходной тоске. Никита сигналил кому-то в толпе, что непременно позвонит. Хотя эти жесты могли значить и то, что он ждет звонка. Потом зажгли верхний свет, и зал начал пустеть.

Для очистки совести я честно обошла забор по периметру и прибрела к машине вся мокрая, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

— Они уходят такими же, как пришли, не унося в своем сердце ничего, — философски заметил Никита. — Угадай, что из всего вечера запомнится им лучше всего? Одна попытка.

— Неужели воротник малиновый?

– Ты как будто олимпийскую гонку на лыжах бежала, – Лизка открыла мне дверь, позволила бухнуться на сиденье и достала из бардачка упаковку бумажных салфеток. – Прости, золотых медалей нет.

— Умница! Именно так, или я ничего не смыслю в кино.

— Ну-с, ребятки, — объявил, потирая руки, Терпсихорян. — Прошу всех в буфет. Не каждый день премьера бывает!

– Зато есть понимание, как действуют похитители железа, – похвасталась я, промакивая бумажным платочком потный лоб.

В буфете было шумно и тесновато. Сложив букеты в угол, Таня и Никита, как и все собравшиеся, выпили два общих тоста — за состоявшуюся премьеру и за успешный прокат. Потом пошли, почти без пауз на закуски, тосты персональные. Чтобы почтить всех и при этом не надраться, полагалось делать лишь по глоточку. Впрочем, этого правила придерживались далеко не все. Например, Иван, как с сожалением заметила Таня, хлопал рюмку за рюмкой и минут через пятнадцать такого графика был уже вполне хорош. Обозначились и другие нетрезвые личности — бородатый помреж, старик Хорев… Был тост и за Таню. На несколько мгновений к ней обратилось множество улыбающихся, приветливых лиц, и около полусотни рук подняли за нее бокалы, стаканы и рюмки, а тамада Терпсихорян уже выпаливал следующий тост.

— Почему такой темп? — прошептала Таня.

– Ну? Как же?

— Традиция. Никого обидеть нельзя. И при этом оставить людям время пообщаться на относительно трезвую голову. Для профессионала это самый важный момент между съемками. Наладить знакомства, укрепить контакты, обхрюкать планы на будущее. Многие только ради этого и остаются на премьерные шмаусы… А настоящая гулянка будет потом, в узком кругу.

– Элементарно, Ватсон: они пропихивают его между воротами и стеной! Там есть узкая щель, тонкий лист как раз пролезет. Ну, а потом железо, я думаю, просто тащат по снегу, как волокушу.

Терпсихорян с ураганной скоростью выдавал оставшиеся тосты, после чего с видимым облегчением объявил вольный стол. Тут же среди собравшихся начались шевеления, перемещения. Зал заполнился нестройным гулом голосов. Люди разбивались на пары, на группы, расползались по залу, мигрировали от столика к столику.

Первой к Тане с Никитой пробилась бойкая Анечка Шпет.

– Боже, как все просто! Достаточно немножко пошевелить извилинами…

— Значит, когда вся эта бодяга кончится, собираемся у «рафика» и ко мне. То есть в Вилькину студию… — Она наклонилась и чмокнула Таню в щеку. — Ты молодец. Всех уделала сегодня. Поздравляю.

И упорхнула.

– Извилинами – немножко, а ножками – преизрядно, – напомнила я и стянула с себя валенки, чтобы вытряхнуть набившийся в них снег.

Вторым подошел Золотарев.

— Мои поздравления, — сказал он, целуя Тане руку. — Именно такой я представлял себе Сокольскую. Говоря откровенно, фильм вытянули двое — Гафт и вы.

Лизка покосилась на меня, прибавила жару в печке и повела «лягушонку-коробчонку» прочь с места уже раскрытого преступления.

— Ну что вы, — смущенно пролепетала Таня.

— В романе, который я только что закончил, «По лезвию штыка», для вас есть большая роль. Такая, знаете, бывшая княжна, в эмиграции вынужденная петь в русских кабаках… Я передам вам экземплярчик. И сценарий тоже — он почти готов. Кстати, спасибо вам еще и за мужа. Толковый, старается. Вы, наверное, ругаете меня, что сильно его загружаю?

Нами уже раскрытого. Полицией – еще нет.

— Ну что вы, — повторила Таня.

— Очень скоро предоставлю его в полное ваше распоряжение. Отправляюсь, знаете ли, в командировку на месте собирать материал о наших революционных эмигрантах в Швейцарии. Давно уже заявление подал а теперь вот — разрешили.

– Митяю скажем? – вслух задумалась я.

— Поздравляю, Федор Михайлович, — вежливо сказал Никита. — Мой поклон Вильгельму Теллю.

— Всенепременно.

– Конечно, – энергично кивнула подруга. И тут же подняла указательный палец. – Но не сразу! И не просто так, а в обмен на какие-нибудь ценные сведения или же в благодарность за них.

— И надолго?

— Пока на шесть месяцев. А там посмотрим. Никита с завистью и тоской посмотрел вслед удаляющейся фигуре писателя.

– Добра ты, матушка. С родным мужем бартер практикуешь…

— Везет кому-то! — злобно прошипел он.

— Ты что? — встревоженно спросила Таня.

– В данном случае не с мужем, а с представителем конкурирующей организации, – не усовестилась Лизка. – Митяй участковый, считай, полиция, мы – начинающие частные сыщики. Нужно с самого начала правильно выстроить деловые отношения… Ты, кстати, куда сейчас? В город со мной или назад в деревню? Если в город, то можно и к психиатру закатиться.

— Да так, не обращай внимания. Это я на себя, дурака, злюсь… Невыездной, блин!

К ним подходили еще люди — артисты, студийное начальство, вовсе незнакомые, — поздравляли Таню, перекидывались парой слов с Никитой, иногда прикладывались к бокалу…

— Пошли и мы, — сказал Никита и встал.

— Так вроде никто еще не уходит. Удобно ли?

– Думаешь, пора?

— Нет, ты не поняла. Сделаем пару кружков по залу. Надо тебя представить кое-кому.

– Тьфу на тебя, не в этом же смысле! Главврач психушки, он же директор центра психологической помощи, созрел для интервью, но ему лень писать ответы на твои вопросы. Надо уважить профессора, прибыть на личную встречу…

Дольше всего они задержались у столика Терпсихоряна, но общались не с ним, а с его соседом, лысым толстячком с висячими усами, напомнившим Тане гоголевского персонажа по имени Толстый Пасюк — того, которому галушки сами в рот залетали.

— Вот это и есть наша Танечка Ларина, — для начала сказал Никита.

– Ну давай уважим. – Я прикинула, что никаких срочных дел у меня дома нет. – Только тогда сначала в квартиру мою заедем, я переоденусь в цивильное.

— Ось мы и сами… это, догадались, — басом отозвался толстячок. — Гарна дивчина! Седайте… это, садитесь.

Он протянул Тане пухлую руку с пальцами, похожими на сардельки.

Городская квартира, в которой я не жила уже месяца полтора, производила грустное впечатление: затхлый запах, пыль, сумрак, тишина – типичное заброшенное жилье, хоть сейчас тут фильм про зомби-апокалипсис снимай. Когда дверца платяного шкафа вдруг сама по себе с протяжным скрипом приоткрылась, я чуть не заорала, успев вообразить прорывающегося сквозь вешалки с одеждой мертвяка!

— Бонч-Бандера Платон Опанасович, — напустив на себя важный вид, представился он.

— Известный режиссер из Киева, — пояснил Никита. — Ну, «Гуцульская баллада», помнишь, конечно?

– Что? – Лизка, не обремененная нездоровыми фантазиями, посмотрела на вздрогнувшую меня, перевела взгляд на нутро гардероба, сама придумала причину моей нервозности. – Надеть нечего?

— Конечно, — соврала Таня. — Красивый фильм. Бонч-Бандера согласно закивал толовой.

– Найду что-нибудь, – я последовательно взяла в руки сначала себя, а потом и вешалку.

— Я тут вашу картыну бачил… это, смотрел. Гарно, аристократычно… Есть у меня до вас, это… Предложение.

– О, точно! – подружка щелкнула пальцами.

— Да?

Я было подумала, что она одобрила выбранный мной наряд, но нет: Лизка тоже решила что-нибудь найти и с этой целью отправилась на кухню.

— Сценарию я в готеле оставил, завтра перешлю вам… Як для вас напысана.

— Спасибо, — наклонив голову, сказала Таня.

Лизавета Николавна у нас какая-то нетипичная беременная, у нее никакого отвращения к еде, наоборот, аппетит как у комбайнера в разгар жатвы.

— «Любовь поэта» называется. Из жизни Пушкина.

— Интересно, — сказала Таня, а сама подумала: «Уж не Наталью ли Николаевну он мне предлагает сыграть? В роли Натальи Гончаровой — Татьяна Ларина. Обалдеть можно».

Когда я вышла из ванной, где наскоро приняла душ и переоделась в приличный брючный костюм, подруга сидела за столом, растопырив локти. Рядом с ней лежали банановая шкурка – справа и обертка от шоколадки – слева. Посередине, прямо перед пытливым взором Лизки, были разбросаны спички.

— Съемки летом. Соглашайтесь. Без пробы утверждаю. По высшей ставке, — сказал Бонч-Бандера.

Таня с удивлением заметила, что украинский акцент пропал начисто. Видимо, Платон Опанасович прибегал к нему при знакомстве, для самоутверждения.

Я глянула на плиту, предполагая увидеть там закипающий чайник, но обманулась в своих ожиданиях. Спички подружке понадобились не для розжига. И, слава богу, не для еды. А то я слышала, у беременных бывают очень странные причуды.

— Вы сценарий на студии оставьте, у меня, — сказал Никита. — Я передам.

— Добро! — согласился Бонч-Бандера. — Ну, до побаченя, красавица, жду вас в Киеве.

– Алиса, иди сюда, – Лизка подвинулась, открывая мне вид на сложенную из спичек фигуру. – Переставь три спички так, чтобы получился квадрат.

— Спасибо, — сказала Таня, и они отошли.

– Зачем?

— Что за роль? — по пути спросила Таня.

– А тебе трудно, что ли? Давай, уважь мой каприз.

— Понятия не имею, — признался Никита. — Я и его сегодня в первый раз увидел. Утром на студии. Увязался на закрытый просмотр чистовой копии, увидел тебя, обомлел и пристал как банный лист — познакомь да познакомь. Вот и знакомлю.

Я покрутила спички так и сяк, не нашла решения и сдалась:

– Не знаю, как это сделать.

— «Гуцульская баллада» — в самом деле есть такой фильм?

– Вот так! – Лизка молниеносно переставила спички и продемонстрировала мне получившийся квадрат. – Поняла, в чем фишка? Ты думала, изменения нужно произвести где-то здесь, а надо было смотреть шире.

— Есть. Я смотрел. Ничего хорошего. Фольклорные страсти на фоне горных красот. Но он — режиссер со связями, а студия денежная. Советую согласиться.

— Сначала надо бы сценарий прочесть…

– Угу. И к чему ты это?

— Прочтешь, куда денешься.

– Все к тому же – к детективным расследованиям, – Лизка встала, смела спички обратно в коробок. – Ну, поехали.

В «рафик» набилась большая, веселая компания: Анечка, две ее подружки-актрисы, не снимавшиеся в «Особом задании», — их лица Таня помнила хорошо, а вот имена забыла, — актер Белозеров, сыгравший красавца-белогвардейца, застреленного в финале фильма уходящим от погони Огневым-Тарасовым, осветитель Паша, бородатый (и крепко поддатый) помреж Володя, Любочка из административной группы. Общее веселье нарушал только Огнев, притулившийся возле окошка спиной ко всем и лишь изредка обращавший на остальных свой знаменитый трагически взор. И еще, к своему неудовольствию, сзади, в сам и уголке, Таня увидела Ивана, который мирно посапывал положив голову на плечо Володи.

— Этого-то зачем с собой тащите? — спросила Таня. — Он и так хорош.

За дорогой я не следила, предоставив решать вопросы навигации автоледи Елизавете Николавне, и неприятно удивилась, когда увидела, куда мы приехали.

— Этот со мной! — напыжившись, изрек бородатый Володя, а Анечка поспешно добавила:

— Пусть едет. Не бросать же его здесь. У нас отоспится.

Похожее на тевтонскую крепость из темно-красного кирпича – Андрей как раз такими в Калининграде любовался и слал мне снимки в вотсап – приземистое здание отнюдь не выглядело гостеприимным и не внушало желания зайти в него. Плюс бетонный забор с железными воротами и кирпичной будкой КПП, плюс казенного вида вывеска «Государственное бюджетное учреждение здравоохранения «Специализированная клиническая психиатрическая больница № 1»!

Таня пожала плечами и села, втиснувшись между Никитой и Любочкой. Автобус тронулся.

Я уперлась, отказываясь выходить из машины:

Мастерская скульптора Вильяма Шпета (для друзей Вильки) занимала огромный бревенчатый дом в Коломягах, оборудованный в плане удобств довольно примитивно. Разве что электричество было. Готовили на походной газовой плитке, а если по безалаберности забывали вовремя заправить баллончики, переходили на примус. За водой ходили к колонке на перекресток. Все прочее размещалось во дворе, поражая первозданной дикостью. На то, чтобы содержать такую махину в тепле, потребовалась бы уйма дров, и то если предварительно законопатить все щели, коих было великое множество. Вилька, когда ему в Союзе предложили эту выморочную халабуду под студию, решил проблему по-своему. С помощью местных умельцев он привел в порядок круглую железную печь, которая давала относительное тепло в две крохотные жилые комнатенки. Обширный же камин, находившийся в громадных размеров зале, он заложил, и теперь это сооружение использовалось в целях декоративных и лишь отчасти прикладных: его просторная полка была забита всякой всячиной, от созданных хозяином «малых форм» до гнутых ржавых гвоздей, задубевших драных рукавиц, проволочек и не имеющего названия хлама. Большую часть пространства залы занимали Вилькины композиции разной степени монументальности и завершенности, ей и космонавтов до многоруких «мобилей», пугающих своей тотальной непонятностью. Бюсты и статуи меньшего размера теснились на полках, навешанных по стенам. Вильям Шпет работал, разогреваясь движением и вермутом, здесь же принимал гостей, которые же у заглядывали сюда, несмотря на холод, царивший круглый год. Визиты делились на «экспромтные» и «с подготовочкой».

Сегодняшний был «с подготовочкой». Вилька даже прибрался, то есть по возможности сдвинул козлы, ржавые тазы с глиной и прочие транспортабельные атрибуты своего искусства поближе к стенкам, оставив в центре довольно широкий проход к «светскому» уголку своей мастерской, где имелся огромный стол, очищенный по сегодняшнему случаю от всегдашнего хлама и даже застеленный свежей газетой, несколько разрозненных стульев, табуретка, пара колобашек, заменявших стулья, и штук пять толстых диванных подушек, явно от дивана, давно закончившего свои дни на свалке. У стены стоял другой диван, по конструкции своей не предполагавший подушек, продавленный и засаленный.

– Ты куда нас привезла?! Это психушка, а не центр психологической помощи!

Проехав по скользким колдобинам коломяжских улиц, студийный «рафик» остановился возле мастерской Шпета, фарами выхватив из ранней зимней ночи крыльцо над тремя ступеньками, увенчанное покосившейся табличкой «Rue de Montrouge», и медведистую фигуру хозяина, вышедшего на звук мотора.

— Ну, здорово, здорово! — Его зычный, хрипатый, словно у бывалого уголовника, голос разнесся по ближайшей округе. — Долгонько вы, черти! Я уж без вас праздновать начал.

— Оно и видно! — как бы сердясь, крикнула ему Анечка, выходя из машины. — Заходите, ребята!

– Это два в одном, ты меня плохо слушала, тут и психушка, и психологический центр, – не дрогнула Лизка. – Выходи, не бойся! Нам не сюда, здесь мы только «лягушонку» оставим, потому что на той стороне парковаться негде.

Гости шумной гурьбой высыпали из машины и поспешили в дом. На пороге с каждым, без различия пола и возраста, обнимался и целовался Шпет. Таня с удивлением отметила, что Анечкиному мужу много за пятьдесят и — уже без удивления — что от него за версту разит дешевым вермутом.

С крыльца гости попадали прямо в мастерскую и сразу устремлялись к столу. Поискав глазами вешалку, Таня увидела гвозди, вбитые в стенку возле дверей, и стала расстегивать пальто.

Мы вышли из машины, и подруга уверенно прошла мимо ворот с КПП, свернула за угол, уже оттуда призывно помахала мне, замешкавшейся, ручкой:

— Не раздевайся, — сказал Никита. Изо рта у него вылетело облачко пара. — Замерзнешь.

— Ничего себе! — шепнула ему Таня. — Мало того что в какой-то притон завезли, так еще и холодом морить собираются.

– Ну же, шевелись!

— Потерпи немного, — шепнул ей Никита. — Скоро тут тепло будет, даже жарко.

Я пошла за ней, боязливо косясь на сплошной трехметровый забор, возможно, увенчанный колючей проволокой или гребнем из битого стекла – там, наверху, что-то поблескивало.

Лизка, посмеиваясь, провела нас по узкому переулку между забором и глухой стеной соседнего строения, и мы оказались с другой стороны все того же краснокирпичного здания, которое тут выглядело совсем иначе.

Пугающий бетонный забор превратился в рельефные кирпичные столбы, перемежающиеся изящными чугунными кружевами. От полукруглой кованой калитки тянулась идеально расчищенная дорожка из желтой брусчатки, по обе стороны от нее высились аккуратные елочки.

Он усадил Таню на диван и пошел обратно на улицу. Проспавшийся в дороге Иван и бородатый Володя, пошатываясь, втаскивали в дом ящик с каким-то спиртным. Белозеров и осветитель Паша несли сумки со снедью. Последним в дверях показался Никита. Руки его были заняты охапкой букетов.

– А вот и нужный нам психологический центр, – Лизка нажала на кнопку звонка у калитки, и та сама открылась.

— Эй, хозяин, банки давай! Добавим в твое утлое пристанище немного живой красоты.

– Ну вот! – обрадовалась я. – Совсем другое дело! Зачем вообще объединять в одном флаконе такие разные заведения?

— А, цветуечки! — оскалившись, прохрипел Шпет. — Они того… тоже свою пользу имеют.

– Удобно, – пожала плечами подруга, жестом пропуская меня вперед. Мы аккуратно, чтобы не сбить каблуки на брусчатке, зашагали по желтой дорожке. – С той стороны – заведение для тех, у кого в голове конкретные тараканы. Во-от прям такие кукарачи! – подружка раскинула руки, как хвастливый рыболов, показывая насекомого монстра. – А с этой стороны – для тех, у кого не тараканы, а так, мухи, мелкая мошкара.

Вскоре на полках, на шкафу запестрели цветы в стеклянных и жестяных банках.

– Но там же специализированное госучреждение, а тут частный медицинский центр?

— Икебана! — радостно сказал Шпет, водружая самый большой букет в центр стола, на котором все было уже готово к празднику: бутылки и банки раскрыты, хлеб, колбаса и сыр нарезаны, стаканы и тарелки расставлены. — Все закончилось хорошо?

– Ага, но руководитель у них один.

— Замечательно! — хором ответили Анечка с подругами. Шпет потер руки.

– Двуликий Янус, – пошутила я.

— Полный вперед! — скомандовал он. — За успех, по полной и до дна!

– Почти угадала: он Яков, Яков Львович. Профессор, видный мозгоправ. Давай поторопимся, он уже заждался.

— Мне бы чего послабее, — прошептала Таня, когда Никита занес над ее стопочкой бутылку водки.

— Послабее только Вилькин вермут плодово-ягодный, по рупь двадцать две. Не рекомендую. Таня поморщилась и махнула рукой.

Но мозгоправ не заждался. Наоборот, заставил меня посидеть в очереди к нему. Спасибо, не в коридоре, с рядовыми пациентами, а в приемной, но я все равно чувствовала себя некомфортно.

— Наливай!

Мысль о том, что профессор-мозгоправ принимает и тех, кто с мухами, и тех, кто с тараканами, не позволяла успокоиться.

Холодная жгучая водка опалила ей язык, горло. Она судорожно вдохнула, на мгновение замерла и с благодарностью приняла из рук Никиты стакан с лимонадом.

Вот кто, к примеру, этот тощий взъерошенный дядечка, сидящий справа от меня? Страстно обнимающий пухлый портфель и маниакально блестящий очками? Что у него в портфеле, уж не топор ли с прилипшими к окровавленному лезвию сединами убиенной старушки?

— Запивочка, — прокомментировал он, — Теперь закуси.

На ее тарелке появился бутерброд с селедкой и огурец.

А эта женщина с лакированными кудрями в один цвет с волосяным украшением Синей Бороды, беззвучно шевелящая губами и загибающая пальцы в массивных кольцах, кто она? И кого так старательно пересчитывает – часом, не безжалостно сжитых со свету мужей?

— Между первой и второй — перерывчик небольшой — командовал Шпет. — Я поднимаю бокал за святое исскуство, за всех нас, его скромных служителей, чтоб оно и впредь нас грело и кормило!

— И поило! — добавил бородатый Володя.

Лизка, оставив меня в приемной, побежала дальше по своим делам, а я сидела в одном ряду с подозрительными личностями и вспоминала, что тихие сумасшедшие, говорят, еще опаснее, чем буйные.

— Истину глаголешь, отрок! — И Шпет первым опрокинул в свою жилистую глотку стакан вермута.

На этом организованные тосты кончились. Гости пили, закусывали и беседовали как кому заблагорассудится… Таня сидела возле Никиты. Глаза ее блестели, лицо разрумянилось, она сбросила пальто за спину, на диван. Она внезапно поняла, что зверски голодна, и накинулась на колбасу, рыбу, зеленый горошек. Никита подкладывал ей и улыбался.

А потом дверь кабинета открылась, из нее вышел невысокий мужчина в твидовом костюме-тройке, пытливо глянул сквозь круглые очочки на нас, ожидающих, и дама, о которой я подумала, что она женский вариант Синей Бороды, подскочила и затараторила:

За столом образовалось два кружка. Один — из присутствующих дам и Белозерова. Они оживленно болтали обо всем на свете, перемывали косточки знакомым, внезапно разражаясь дружным смехом, и столь же внезапно умолкали, перескакивая на другую тему. Второй кружок составили Володя, Паша, Иван и вскоре присоединившийся к ним Шпет. Там дружно пили, разговоры велись в режиме монолога, обращенного к собеседнику, а тот реагировал на сказанное встречным монологом. На периферии этой компании, нахохлившись, сидел Огнев — маленький, незаметный. Он глушил стакан за стаканом, молчал, лишь изредка опаляя сидящих взором своих огромных глаз, особо выделявшихся на его бледном, мокром от пота лице. Когда кто-то ловил на себе этот жутковатый взгляд, становилось неуютно, хотелось поскорее отвернуться, отмахнуться, забыть.

Насытившись, Таня довольно откинулась на спинку Дивана и прислушалась к разговору, который рядом оживленно вели Анечка с подругами. Ее внимание заметили и мгновенно включили ее в кружок слушателей:

– Яков Львович, насчет корпоратива, там были незапланированные расходы, что теперь делать со счетами, я не знаю…

– Разберемся со счетами, Вера Ивановна, ступайте к себе, я зайду к вам через полчаса-час.

— И вот, Танечка, вы представляете себе, у слушателей этой школы кундалини стал подниматься уже до сердечной чакры… Естественно, кто-то стукнул, вмешалось правительство, и школу прикрыли. У Зубкова были большие неприятности…

И зловещая Синяя Голова, оказавшаяся обыкновенной бухгалтершей, удалилась. А мужик, похожий на возрастного Раскольникова, открыл свой портфель и принялся совать мужику в твиде подарочную коробку с дорогим коньяком, горячо бормоча благодарности и не замечая, что доктор сердито краснеет.

— А говорят, что в Индии хороший гуру поднимает кундалини до самой Аджны…

Я выдохнула: фух, однако разыгралась у меня фантазия! В нормальных людях психов вижу, видать, у самой с головой проблемы… Правильно к мозгоправу пришла, давно пора…

— Быть того не может! Тогда бы все стали уходит в астрал…

– Это вы из газеты? – с трудом избавившись от благодарного пациента, спросил меня мужчина в твиде.

— А кундалини — это что? — спросила Таня у Никиты.

Кого-то он мне напоминал…

Хотела шепотом, а получилось громко. Ее услышали

Я кивнула, вошла в кабинет и сразу поняла кого: уважаемый мозгоправ беззастенчиво копировал Зигмунда Фрейда, большой портрет которого помещался над его рабочим столом.

— Кундалини, Танечка, — это Манипура, первая чакра, — со снисходительной усмешкой сказала Ира, Анечкина подруга, затеявшая этот разговор.

– Яков Львович.

— Сама ты Манипура! — вмешалась Анечка. — Кундалини — это Муладхара. Она дает красное свечение… Подруги заспорили. Таня вновь обратилась к Никите:

– Алиса Юрьевна.

— Все-таки что такое кундалини? Я вообще ничего не понимаю…

Мне мягко пожали ручку, вывели на середину просторного, как бальный зал, кабинета. Я было снова испугалась, на этот раз того, что клон Фрейда увлечет меня в пляс, но он только огляделся, выбирая место для разговора.

— Да как тебе сказать? Что-то вроде хвостика, как у кенгуру.

— И что, у людей такие хвосты вырастают?

Выбор был большой: рабочий стол с массивным креслом для хозяина кабинета и твердыми стульями с высокими спинками для посетителей, уютный чайно-кофейный уголок, мягкий диван и пара кресел в обрамлении рослых фикусов, и еще кушетка за красивой расписной ширмой. Над оформлением помещения явно поработал интерьер-дизайнер с большим опытом зонирования помещений.

— Понимаешь, это такой астральный хвостик… энергетический.

— А зачем надо, чтобы он поднимался?

Секунду подумав, Яков Львович определился: рабочий стол. Я кивнула, одобряя этот выбор, и опустилась на предложенный мне стул. Хозяин кабинета занял свой царский трон, я достала диктофон, и мы приступили к записи интервью.

— Не знаю. Говорят, для духовности…

— Кто о чем, а Ирка о шанкрах! Ну, у кого что болит… — вставил словцо Белозеров.

Должна признаться, я не люблю, когда интервьюируемый получает вопросы заранее.

— Белозеров, ты пошляк!

Во-первых, это позволяет ему подготовить ответы, и они выходят слишком гладкими, без интересных оговорок, за которые можно цепляться, раскручивая нескучную беседу.

Белозеров усмехнулся и приосанился.

— Давайте-ка лучше танцевать. Вилька, у тебя музыка есть?

Во-вторых, я сама превращаюсь в гибрид китайского болванчика и подставки под диктофон, что для опытного журналиста унизительно.

— А как же, — мгновенно отозвался непьянеющий Шпет. — Эллингтон, Дэйв Брубэк, Армстронг… Чего желаете?

— Фи, — наморщила нос Любочка. — А «Бони-Эм» есть?

Поэтому я позволила лже-Фрейду осуществить выразительное чтение заученных наизусть ответов, но потом добавила еще несколько несогласованных вопросов. Потешила таким образом свое самолюбие, а после вдруг сообразила, что у меня ведь и без того есть о чем спросить доктора!

— Говна не держим-с, — с поклоном ответил Шпет и удалился, не дожидаясь ответной гадости от обиженной Любочки.

Подруги защебетали о современной музыке, а Таня наклонилась к Никите, накрыла его ладонь своей и, заглянув ему в глаза, сказала:

– Яков Львович, а с клептоманами вы работаете?

— Слушай, я совсем необразованная. Расскажи мне про эти, ну, как их… про шанкры.

Слишком горячо спросила, умный доктор заинтересовался:

Никита фыркнул.

— В другой раз. Вон, гляди, хозяин уже магнитофон тащит. Будет музыка…

– У кого-то такая проблема? – и, приспустив очки, посмотрел на меня поверх них уже без той вальяжной доброжелательности, с которой взирал в процессе интервью.

Ча неимением лучшего дамы остановили свои выбор на Элингтоне. С первыми звуками «Каравана» Белозеров с поклоном протянул руку Анечке.

Как на пациента посмотрел, а не как на журналиста.

— Под это разве танцуют? — кокетливо спросила она, но руку приняла и поднялась.

– Не у меня, – я помотала головой. – То есть у меня, но не в том смысле. Не я ворую!

— С вами, мадам, хоть под «Последние известия», — галантно ответствовал Белозеров, и, выбравшись из-за стола на свободную площадку, они начали танец.

Никита подхватил Таню, Шпет — Иру, поднявшийся из своего угла осветитель Паша направился было к Любочке, но упал. Его подняли и посадили на диван. Иван, Огнев и Володя были явно не настроены танцевать. Любочка с тоской посмотрела на Огнева, потом переглянулась с Алиной, Анечкиной подружкой, обе встали и закружились «шерочка с машерочкой».

– Да вы не волнуйтесь, не волнуйтесь. Рассказывайте, – предложил Яков Львович и посмотрел на ширму, заслоняющую кушетку.

Огнев налил себе стакан водки, не чокнувшись ни с кем, залпом выпил. После первого танца к нему подошла Любочка, сказала что-то ласковое. Он поднялся и направился в сторону жилых комнат Шпета.

Но переместиться туда пока не предложил, и на том спасибо.

— Юра, куда же вы?!

— Иди ты в жопу! — со злобой бросил ей через плечо Огнев.

– Понимаете, в деревне, где у меня дом, стали происходить странные кражи. За последнюю неделю бесследно пропали самые разные вещи: самогонный аппарат, коровий колокольчик, растение в горшке, постиранный пододеяльник и… три фрагмента деревянного зодчества, – объяснила я. – Полиция бессильна, мотивы похитителя непонятны, следов он не оставляет. Скажите как специалист, это похоже на действия клептомана?

Любочка расплакалась. Подруги принялись утешать ее.

— Не обращай внимания, — шепнул Никита Тане. — С ним бывает. Сегодня не его день.

Устав от танцев, снова сели за стол. Появились новые бутылки, закуски. Шпет с таинственным видом удалился куда-то, а вернувшись, предъявил собравшимся папиросу со вставленным вместо фильтра свернутым рублем.

– Хм… – лже-Фрейд откинулся в кресле. – Клептомания – это нездоровое влечение совершать спонтанные кражи. Психическое расстройство, которое начинается как периодическое желание украсть какой-либо предмет, а со временем перерастает в полноценное неконтролируемое влечение к краже… Если предположить, что ваши пропажи – дело рук одного человека, то некоторые черты клептомании тут присутствуют. Ведь предметы кражи не представляют материальной ценности для клептомана и не являются ему необходимыми, он похищает их просто потому, что вот так ему захотелось…

— По кругу? — предложил он и глубоко затянулся. Когда очередь дошла до Ивана, он тут же позеленел, поспешно передал папиросу Володе и кинулся на двор.

— Что это он? — встревоженно спросила Таня.

– Внезапно?

— Стравит — вернется. Это с непривычки.

— С какой непривычки? — удивилась Таня. — Он же смолит с утра до ночи.

– Спонтанно. Без предварительной подготовки и оценки рисков.