– Вот здесь. Это маленькое строение в заднем саду ярдах в двадцати от дома. Думаю, его сначала предназначали для оранжереи, но Хьюм не интересовался такими вещами. Оно частично застеклено.

Г. М. кивнул.

– Что хранил там покойный?

– Свое спортивное снаряжение. Луки, тетивы, стрелы, перчатки и тому подобное. А Шенкс красил там перья.

– Что еще там находилось?

– Если хотите весь каталог, пожалуйста, – отозвался свидетель. – Нарукавники, поясные ремни для стрел, камвольные кисти, которыми чистят острия, одна-две банки с жиром для перчаточных пальцев и, конечно, инструменты. Хьюм умел работать руками.

– И больше ничего?

– Нет, насколько я помню.

– Вы уверены?

Свидетель фыркнул.

– Так. Вы заявляете, что стрелой не могли выстрелить. Очевидно, вы имели в виду выстрел из лука. Но вы согласны, что ее могли использовать как снаряд?

– Не понимаю, что вы имеете в виду. В чем разница?

– В чем разница? Видите эту чернильницу? Если я брошу ее в вас, это не будет означать, что я выстрелил ею из лука, не так ли?

– Да.

– И вы могли бы взять эту стрелу и бросить в меня?

– Мог бы! – Тон свидетеля предполагал, что он бы охотно это сделал.

Зычные голоса обоих звучали все громче. В этот момент генеральный прокурор сэр Уолтер Сторм поднялся и откашлялся.

– Милорд, – начал он голосом, спокойствие которого могло бы посрамить епископа, – я с сожалением прерываю моего ученого друга. Но я хотел бы знать, считает ли он, что эту стрелу, чей вес, вероятно, равен трем унциям, могли бросить с такой силой, чтобы она проникла в человеческое тело на восемь дюймов? Могу лишь предположить, что мой ученый друг путает стрелу с ассегаем,[11] не говоря уж о гарпуне.

Затылок парика Г. М. начал ощетиниваться. Лоллипоп сделала угрожающий жест.

– Милорд, – отозвался Г. М. сдавленным голосом, – то, что я имею в виду, станет ясно из моего следующего вопроса свидетелю.

– Продолжайте, сэр Генри.

Г. М. повернулся к Флемингу:

– Могли ли этой стрелой выстрелить из арбалета?

Наступило молчание. Судья Рэнкин отложил ручку. На его круглом лице отразилось любопытство.

– Я все еще не понимаю, сэр Генри. Что именно означает арбалет?

– Образец у меня при себе.

Г. М. вытащил из-под стола большую картонную коробку, вроде тех, в какие упаковывают костюмы. Из коробки он достал массивный, смертоносного вида механизм из полированных дерева и стали. Рукоятка, похожая на миниатюрный ружейный приклад, имела в длину не более шестнадцати дюймов. Но перед ней находился широкий полукруг из гибкой стали, к обоим концам которого была прикреплена веревка, оттянутая назад к лебедке с выемками и ручкой из слоновой кости. Спусковой крючок был присоединен к этой лебедке. В середине плоского ствола тянулся паз. Арбалет с инкрустированным перламутром прикладом, казалось, должен был бы выглядеть неуместно в руках Г. М. Но, как ни странно, он скорее походил на оружие будущего, а не прошлого.

– Это, – продолжал Г. М. без всякого смущения – как ребенок, демонстрирующий новую игрушку, – короткий арбалет, какими пользовалась французская кавалерия в XVI веке. Вот как он действует. – Г. М. начал поворачивать ручку, и под аккомпанемент неприятного щелканья веревка стала оттягивать углы стального полукруга. – В этот паз вкладывается стальной стержень. При нажатии на спуск он вылетает, как из катапульты. Стержень короче стрелы, но из арбалета можно выпустить и стрелу.

Сэр Уолтер Сторм снова поднялся.

– Все это очень интересно, милорд, – заговорил он, – независимо от того, является ли это доказательством. Намерен ли мой ученый друг выдвинуть альтернативную теорию, заключающуюся в том, что преступление совершено этим причудливым аппаратом? – В его голосе звучала легкая усмешка.

Но судья добавил вполне серьезно:

– Да, сэр Генри, я собирался спросить о том же.

Г. М. положил арбалет на стол.

– Нет, милорд. Этот арбалет взят из лондонского Тауэра. Я использовал его для иллюстрации. – Он вновь обратился к свидетелю: – У Эйвори Хьюма когда-нибудь имелся арбалет?

– Вообще-то да, – ответил Флеминг. С мест для прессы поднялись двое мужчин, которые представляли ранние послеполуденные издания, и на цыпочках вышли из зала. Свидетель выглядел раздраженным, но заинтригованным.

– Это было давно, – добавил он. – «Лесники Кента» один год экспериментировали с арбалетами, но без особого успеха. Оружие оказалось громоздким и не обеспечивало дальность полета в сравнении со стрелами.

– Угу. Сколько арбалетов было у покойного?

– Думаю, два или три.

– Какой-нибудь из них походил на этот?

– По-моему, да. Это было три года назад, и я не…

– Где он хранил арбалеты?

– В том сарае в заднем саду.

– Но минуту назад вы о них не вспомнили, не так ли?

– Да, не вспомнил. Это вполне естественно.

Оба опять ощетинились. Массивный нос и подбородок Флеминга торчали вперед, как у Панча.

– Давайте послушаем ваше экспертное мнение. Могла эта стрела быть выпущена из такого арбалета?

– Без особой меткости. Она слишком длинная и входила бы в паз слишком свободно. Вы бы промахнулись на расстоянии двадцати ярдов.

– Но ею могли выстрелить?

– Полагаю, да.

– Полагаете? Вы отлично это знаете, верно? Дайте мне стрелу, и я покажу вам…

Сэр Уолтер Сторм поднялся опять:

– В демонстрации нет необходимости, милорд. Мы принимаем заявление моего ученого друга. Мы также считаем, что свидетель честно пытается выразить свое мнение при весьма угнетающих обстоятельствах.

– Это я и имела в виду! – шепнула мне Эвелин. – Видишь? Они будут дразнить старого медведя, пока он от ярости не позабудет о кольце в носу.

Складывалось явное впечатление, что Г. М. плохо справился с задачей и вдобавок ничего не доказал. Последние два вопроса он задал почти жалобным тоном.

– Забудем о двадцати ярдах. Можно было бы попасть в цель с очень короткого расстояния – скажем, в несколько футов?

– Вероятно.

– Фактически промахнуться было бы нельзя?

– С двух или трех футов – нет.

– Это все.

Возобновив прямой допрос, генеральный прокурор отрубил это предположение на корню.

– Значит, чтобы убить покойного таким образом, как предположил мой ученый друг, лицо, использовавшее арбалет, должно было находиться на расстоянии двух-трех футов от жертвы?

– Да, – ответил Флеминг, слегка оттаяв.

– Иными словами, в той же комнате?

– Да.

– Вот именно. Мистер Флеминг, когда вы вошли в эту запертую и запечатанную комнату…

– Мы протестуем! – внезапно рявкнул Г. М., взмахнув бумагами.

Впервые сэр Уолтер казался слегка растерянным. Он повернулся к Г. М., и мы наконец смогли разглядеть его лицо. Оно было массивным и румяным, с темными бровями и чеканными чертами. Оба обращались к судье, словно разговаривая друг с другом через переводчика.

– Милорд, против чего возражает мой ученый друг?

– Против слова «запечатанная».

Судья с интересом посмотрел на Г. М., но сухо промолвил:

– Термин, возможно, излишне вольный, сэр Уолтер.

– Я охотно отказываюсь от него. Мистер Флеминг, когда вы вошли в эту незапечатанную комнату, где все возможные входы и выходы были заперты изнутри…

– Снова протестую, – прервал Г. М.

– Хорошо. – В голосе генерального прокурора невольно зазвучали отдаленные раскаты грома. – Когда вы вошли в эту комнату, чья дверь была крепко заперта на засов изнутри, а окна закрыты запертыми ставнями, вы нашли в ней похожий аппарат? – Он указал на арбалет.

– Нет, не нашел.

– Это не такая вещь, которую можно не заметить, не так ли?

– Безусловно, – весело отозвался свидетель.

– Благодарю вас. Вызовите доктора Спенсера Хьюма.

Глава 7

СТОЯТЬ ВОЗЛЕ ПОТОЛКА…

Спустя пять минут они все еще искали доктора Спенсера Хьюма, и мы поняли, что что-то не так. Я видел, как ручищи Г. М. сжались в кулаки, хотя он не проявлял других признаков гнева. Хантли Лотон поднялся с места:

– Милорд, свидетель, кажется… э-э… отсутствует. Мы… э-э…

– Я понял, мистер Лотон. Ну и какова ситуация? Вы ходатайствуете о перерыве до тех пор, пока свидетеля не найдут?

Последовало совещание, во время которого несколько взглядов было брошено на Г. М. Наконец сэр Уолтер встал:

– Милорд, сущность дела Короны такова, что, по нашему мнению, мы можем сэкономить время суду, обойдясь без показаний этого свидетеля и продолжив процедуру обычным курсом.

– Решать вам, сэр Уолтер. В то же время, если свидетель вызван повесткой, он обязан здесь присутствовать. Думаю, случившееся нуждается в расследовании, и я приму меры в этом направлении.

– Конечно, милорд… Вызовите Фредерика Джона Хардкасла.

Констебль Хардкасл дал показания, касающиеся обнаружения тела. Когда он дежурил на Гроувнор-сквер без четверти семь, к нему подошел человек, который теперь известен ему как Дайер, и сказал: «Пойдемте, констебль, – случилось нечто ужасное». Когда он входил в дом, подъехал автомобиль, где сидели доктор Хьюм и женщина (мисс Джордан), которая казалась потерявшей сознание. В кабинете он обнаружил подсудимого и человека, представившегося как мистер Флеминг. «Как это произошло?» – обратился Хардкасл к обвиняемому. Тот ответил: «Я ничего об этом не знаю» – и больше не сказал ни слова. Тогда констебль позвонил в свой участок и остался на страже до прибытия инспектора.

Перекрестного допроса не было. Обвинение вызвало доктора Филипа Маклейна Стокинга.

Доктор Стокинг был худощавым мужчиной с косматой шевелюрой, суровым узким ртом и при этом с сентиментальным выражением лица. Вцепившись в перила, он уже не отпускал их. Черный костюм и галстук-бабочка выглядели неопрятно, но руки были такими чистыми, что казались полированными.

– Ваше имя Филип Маклейн Стокинг, вы профессор судебной медицины Хайгейтского университета и хирург-консультант участка «С» столичной полиции?

– Да.

– 4 января вас вызвали в дом 12 на Гроувнор-сквер, и вы прибыли туда приблизительно без четверти восемь вечера?

– Да.

– Что вы обнаружили в кабинете?

– Мертвое тело мужчины, лежащее между окном и письменным столом лицом вверх и очень близко к столу. – Голос у свидетеля был невнятный. – Присутствовали доктор Хьюм, мистер Флеминг и обвиняемый. «Его передвигали?» – спросил я. Обвиняемый ответил: «Я перевернул его на спину. Он лежал на левом боку, почти прижимаясь лицом к столу». Кисти рук мертвеца были холодными, но предплечья и тело еще теплыми. Трупное окоченение начиналось в нижней части левой руки и в шее. Я пришел к выводу, что он мертв значительно больше часа.

– Вы не можете точнее назвать время смерти?

– Мне кажется, смерть наступила между шестью и половиной седьмого. Точнее сказать не могу.

– Вы произвели вскрытие тела?

– Да. Смерть причинило железное острие стрелы, проникшее на восемь дюймов в грудную клетку и пронзившее сердце.

– Смерть была мгновенной?

– Да, абсолютно. Вот такой. – Свидетель внезапно щелкнул пальцами с видом фокусника.

– Мог ли он двинуться или шагнуть назад? – настаивал сэр Уолтер. – Хватило бы ему сил после полученного удара запереть на засов дверь или окно?

– Это полностью исключается. Он умер немедленно.

– Какой вывод вы сделали из характера раны?

– Что стрелу использовали как кинжал, и что страшный удар был нанесен сильным мужчиной.

– Таким, как обвиняемый?

– Да, – ответил доктор Стокинг, бросив резкий взгляд на Ансуэлла.

– Каковы были причины для такого вывода?

– Направление раны. Стрела вошла высоко – здесь, – он проиллюстрировал на себе, – и скользнула вниз по диагонали, пронзив сердце.

– Вы имеете в виду – под острым углом? Удар сверху вниз?

– Да.

– Что вы думаете о предположении, будто стрелу выпустили из лука или другого оружия?

– Если вас интересует мое личное мнение, я бы сказал, что это почти невозможно.

– Почему?

– В случае выстрела, мне кажется, стрела вошла бы в тело более-менее по прямой линии и, безусловно, не под таким углом.

Сэр Уолтер поднял два пальца:

– Иными словами, доктор, если стрелой выстрелили, то стрелявший должен был стоять где-то возле потолка, целясь вниз?

Мне показалось, он с трудом удержался, чтобы не добавить «как Купидон». В его голосе явно слышались насмешливые нотки. Я мог бы поклясться, что на лице одного из присяжных, который сидел, словно аршин проглотил, мелькнула улыбка. Атмосфера заметно холодала.

– Да, что-то вроде. Или жертва должна была склониться почти вдвое, как если бы отвешивала убийце низкий поклон.

– Вы обнаружили какие-нибудь признаки борьбы?

– Да. Воротник и галстук покойного были скомканы, пиджак слегка смят на спине, руки грязные, а на правой ладони маленькая царапина.

– Что могло причинить эту царапину?

– Не знаю. Возможно, острие стрелы.

– Вы имеете в виду, что он мог вытянуть руку, защищаясь?

– Да.

– Кровь из царапины была на руке покойного?

– Да, царапина немного кровоточила.

– Во время осмотра вы нашли пятна крови на других предметах в комнате?

– Нет.

– Таким образом, весьма вероятно, что царапина нанесена стрелой?

– По-моему, да.

– Что произошло после произведенного вами первоначального осмотра тела в кабинете?

Косматый свидетель снова бросил взгляд на подсудимого, скривив рот от отвращения.

– Доктор Спенсер Хьюм, с которым я знаком, попросил меня взглянуть на обвиняемого.

– Взглянуть?

– Обследовать его. «Он рассказывает какие-то нелепые истории, – сказал доктор Хьюм, – что ему дали наркотик. Я только что его осмотрел и не нашел никаких признаков».

– Как вел себя все это время подсудимый?

– Он был слишком спокоен и сдержан – только иногда проводил рукой по волосам. Я был потрясен куда сильнее его.

– Вы обследовали обвиняемого?

– Поверхностно. Пульс был частым и неровным, а не замедленным, как после приема наркотика. Зрачки глаз были в норме.

– По вашему мнению, он принимал наркотик?

– По моему мнению, нет.

– Благодарю вас, это все.

Бледное лицо подсудимого выглядело озадаченным. Один раз он привстал со стула, словно желая выразить протест, и два надзирателя сразу напряглись. Я видел, как беззвучно шевелятся его губы. Если он был невиновен, то сейчас испытывал леденящий ужас. Г. М. неуклюже поднялся и добрые полминуты молча смотрел на свидетеля.

– Значит, вы обследовали его «поверхностно», не так ли? – Его голос заставил даже судью поднять взгляд. – Вы всех ваших пациентов осматриваете таким образом? По-вашему, человеческая жизнь должна зависеть от поверхностного осмотра?

– Нет.

– Или от него должны зависеть показания под присягой в суде?

Доктор Стокинг поджал губы.

– Моей обязанностью было обследовать тело, а не делать подсудимому анализ крови. Я считаю авторитет доктора Спенсера Хьюма достаточным, чтобы опираться на его просвещенное мнение.

– Понятно. Значит, все ваши показания основаны на просвещенном мнении доктора Хьюма, который, между прочим, здесь отсутствует?

– Милорд, я вынужден протестовать против подобных намеков! – воскликнул сэр Уолтер Сторм. – Пожалуйста, сэр Генри, ограничьтесь тем, что говорит свидетель.

– Прошу прощения у его лордства, – проворчал Г. М., – но я понял, что свидетель ограничивается тем, что сказал доктор Хьюм… Можете вы поклясться, опираясь на собственные знания, что подсудимый не принимал наркотик?

– Нет! – огрызнулся свидетель. – Я не собираюсь ни в чем клясться, кроме того, что честно выражаю свое мнение.

– Не понимаю, – вмешался судья. – Вы считаете невозможным, чтобы подсудимый принял наркотик?

– Нет, милорд, я не говорю, что это невозможно. Это было бы слишком.

– Почему?

– Милорд, обвиняемый сказал мне, что якобы принял этот наркотик около четверти седьмого. Я осматривал его без нескольких минут восемь. Если бы он даже принял наркотик, эффект был бы в значительной степени стертым. Однако доктор Хьюм обследовал его незадолго до семи…

– Мнение доктора Хьюма нам не было представлено, – сказал судья Рэнкин. – Я бы хотел выразиться ясно, так как это крайне важно. Если эффект этого таинственного наркотика в любом случае был бы стертым, мне кажется, вы едва ли в состоянии что-либо утверждать на этот счет.

– Я же говорил, милорд, что могу лишь выражать свое мнение.

– Хорошо. Продолжайте, сэр Генри.

Г. М., явно довольный, перешел к другим вопросам:

– Доктор Стокинг, есть еще один аспект дела, который вы назвали почти невозможным, – я имею в виду предположение, что стрела была выпущена из какого-то оружия. Давайте вернемся к вопросу о положении тела. Вы принимаете заявление обвиняемого, что вначале тело лежало на левом боку лицом к боковой стороне стола?

Доктор мрачно улыбнулся:

– По-моему, мы должны проверять, а не принимать заявления обвиняемого.

– Да, разумеется. Но могли бы вы согласиться с этим заявлением?

– Да, мог бы.

– Вам известно что-либо противоречащее ему?

– Нет, не известно.

– Предположим, покойный стоял с той стороны стола – взгляните на план – лицом к буфету у противоположной стены и наклонился, чтобы взглянуть на что-то на столе. Если бы, когда он склонился вперед, в него выпустили стрелу со стороны буфета, она могла бы войти в тело таким образом?

– В принципе могла бы.

– Спасибо, это все.

Г. М. плюхнулся на скамью.

Генеральный прокурор возобновил прямой допрос:

– Если события происходили бы так, как предполагает мой ученый друг, имели бы место следы борьбы?

– Не думаю.

– Вы бы вряд ли обнаружили скомканные воротник и галстук, смятость пиджака, грязные руки, порез на правой ладони?

– Да, конечно.

– Можем мы поверить в то, что этот порез вызван попыткой поймать в воздухе стрелу, которой выстрелили в покойного?

– Лично я назвал бы это нелепым.

– Вы считаете вероятным, что убийца, вооруженный большим арбалетом, прятался в буфете?

– Нет.

– И наконец, доктор, дабы подтвердить, что вы достаточно квалифицированны для определения того, принимал ли обвиняемый наркотик или нет, напомните нам – вы ведь уже двадцать лет состоите в персонале больницы Сент-Прейд на Прейд-стрит?

– Да.

Доктора отпустили, и обвинение вызвало своего самого важного свидетеля – Харри Эрнеста Моттрама. Инспектор Моттрам сидел за столом солиситоров. Я много раз обращал на него внимание, не зная, кто он. Инспектор выглядел человеком, тщательно следившим за своими манерами и речью. Он был сравнительно молод – не больше сорока лет, – но его спокойные и неторопливые ответы указывали на некоторый опыт в судебных делах. Все его поведение, казалось, говорило: «Мне не слишком нравится накидывать петлю на чью-либо шею, но убийство есть убийство, и чем скорее мы отправим преступника на тот свет, тем лучше будет для общества». У него было квадратное лицо с коротким носом и проницательными глазами, явно не нуждавшимися в очках. В целом он производил впечатление солидного семейного человека, стоящего на страже общественных интересов.

Принеся присягу, Моттрам устремил взгляд на обвинителя:

– Я детектив-инспектор столичной полиции. Приняв сообщение о случившемся, я отправился в дом 12 на Гроувнор-стрит, куда прибыл без пяти семь вечера 4 января.

– Что там произошло?

– Меня проводили в комнату, называемую кабинетом, где я обнаружил обвиняемого в обществе мистера Флеминга, дворецкого и констебля Хардкасла. Я опросил троих последних, которые сообщили мне то, о чем уже дали показания в суде. Потом я спросил обвиняемого, хочет ли он что-нибудь сказать. На это он ответил: «Если вы уберете из комнаты этих гарпий, я попытаюсь объяснить вам, что случилось». Я попросил остальных выйти, закрыл дверь и сел напротив обвиняемого. Процитированное инспектором заявление подсудимого совпадало с тем, которое зачитал в своей вступительной речи генеральный прокурор. Когда Моттрам повторял его бесстрастным голосом, оно звучало еще менее убедительно. А когда дело дошло до наркотика в виски, вмешался сэр Уолтер:

– Подсудимый говорил вам, что покойный протянул ему стакан виски с содовой, что он выпил половину и поставил стакан на пол?

– Да, около его стула.

– Думаю, инспектор Моттрам, вы трезвенник?

– Да.

– Изо рта подсудимого пахло виски? – вкрадчиво осведомился обвинитель.

– Нет.

Ответ произвел эффект, подобный взрыву бомбы, так как его простота и естественность были очевидны для присяжных.

– Продолжайте, инспектор.

– Когда обвиняемый умолк, я спросил: «Вы сознаете, что рассказанное вами не может быть правдой?» – «Клянусь богом, инспектор, это подтасовка, – ответил он, – но я не понимаю, каким образом они все могут в этом участвовать, и зачем понадобилось сваливать это на меня».

– Что, по-вашему, он под этим подразумевал?

– Я понял, что он имеет в виду других людей в доме. Обвиняемый говорил свободно и даже дружелюбно, но он, казалось, подозревал каждого обитателя дома или друга семьи, который приближался к нему. «Если вы признаете, – сказал я, – что дверь и окна были заперты изнутри, как мог кто-либо сделать то, что вы говорите?»

– Что он на это ответил?

– Начал рассуждать о детективной литературе, о способах запирать двери и окна снаружи с помощью проволоки и тому подобного.

– Вы читаете детективную литературу, инспектор?

– Да, сэр.

– Вам знаком какой-либо из упомянутых им методов?

– Ну, сэр, я слышал об одном или двух, и в случае удачи их можно осуществить на практике. – Голос инспектора Моттрама звучал слегка виновато. – Но ни один из них неприменим к данному случаю.

По знаку обвинителя были предъявлены макеты ставней и двери – дубовой панели, прикрепленной к раме.

– Насколько я понимаю, тем вечером вы с помощью детектива-сержанта Рейва удалили ставни и дверь и доставили их в полицейский участок для эксперимента?

– Да.

– Пожалуйста, объясните, почему подобные методы не могли быть применены.

В объяснениях Моттрама не было ничего нового, но они выглядели солидными и нерушимыми, как сам Олд-Бейли.

– Что вы сделали, инспектор, расспросив обвиняемого о двери и окнах?

– Я спросил его, не возражает ли он против обыска. Когда обвиняемый поднялся – большую часть времени он сидел, – я заметил, что его правый брючный карман оттопыривается под пальто.

– Что ответил обвиняемый?

– Он сказал: «Это не понадобится. Я знаю, что вам нужно». Расстегнув пальто, он полез в карман брюк и передал это мне.

– Передал вам что?

– Полностью заряженный пистолет 38-го калибра, – ответил свидетель.

Глава 8

СТАРЫЙ МЕДВЕДЬ ЕЩЕ НЕ ОСЛЕП

Пистолет «уэбли-скотт» был предъявлен для обследования и идентификации. Кто-то позади нас начал тихо напевать мелодию «О, кто поплывет со мной через Дауне?» на слова «О, кто говорил, что он невиновен?». Атмосфера скептицизма стала ощутимой почти физически. Я случайно посмотрел на Реджиналда Ансуэлла – вещественное доказательство как будто впервые заинтересовало кузена подсудимого. На мгновение он поднял взгляд, но его угрюмое красивое лицо не выразило ничего, кроме презрения, а рука вновь начала теребить графин с водой на солиситорском столе.

– Этот пистолет находился в кармане обвиняемого? – продолжал сэр Уолтер Стром.

– Да.

– Подсудимый объяснил, почему он пришел для мирного разговора о своем будущем браке с огнестрельным оружием в кармане?

– Он отрицал, что пришел с пистолетом, и заявил, что кто-то, вероятно, подложил его, пока он был без сознания.

– Понятно. Он смог опознать оружие?

– Обвиняемый сказал мне: «Я хорошо знаю этот пистолет. Он принадлежит моему кузену Реджиналду. Когда он не на Востоке, то всегда останавливается в моей квартире. Кажется, последний раз я видел пистолет месяц назад в ящике стола в гостиной».

После долгих и вполне убедительных показаний, касающихся обследования комнаты, свидетеля спросили:

– К какому выводу вы пришли относительно того, как было совершено преступление?

– Мне кажется, стрелу стягивали со стены справа налево, держа ее так, как указывают отпечатки пальцев. Человек, который делал это, должен был стоять со стороны буфета. При таких обстоятельствах я пришел к выводу, что покойный подбежал к левому боку стола с целью спастись от нападавшего…

– Иными словами, чтобы поместить стол между ним и собой?

– Да, – согласился инспектор Моттрам, иллюстрируя повествование боксерскими жестами. – Тогда нападавший, очевидно, побежал к жертве вдоль передней стороны стола. Началась борьба, во время которой покойный стоял очень близко к столу и лицом к буфету. В схватке отломился исчезнувший кусок пера, а покойный порезал руку. Когда ему нанесли удар, он упал около стола и испачкал руки пылью, хватаясь за ковер перед смертью. Вот как я представляю себе происшедшее.

– Или же покойный ухватился за пыльный стержень стрелы. Ведь часть стрелы вы не могли проверить на наличие отпечатков, так как она вошла в тело? Пыль могла оказаться на руках таким образом?

– Вполне.

– Кажется, инспектор, вы квалифицированный дактилоскопист, прошедший соответствующее обучение для работы в этой области?

– Да.

– Вы изучали образцы отпечатков пальцев обвиняемого, взятых сначала на Гроувнор-стрит с помощью имевшейся там штемпельной подушечки с фиолетовыми чернилами, а позже в полицейском участке?

– Да, изучал.

– Вы сравнивали их с отпечатками пальцев на стержне стрелы?

– Да.

– Пожалуйста, идентифицируйте эти фотографии, показывающие различные серии отпечатков, и объясните жюри пункты совпадения… Благодарю вас. Отпечатки на стреле были оставлены обвиняемым?

– Да.

– Были ли найдены в комнате еще чьи-либо отпечатки пальцев, помимо покойного и подсудимого?

– Нет.

– Были ли найдены какие-нибудь отпечатки на графине с виски, сифоне или четырех стаканах?

– Нет.

– Где еще находились отпечатки пальцев обвиняемого?

– На стуле, где он сидел, на столе и на дверном засове.

После еще нескольких вопросов, касающихся ареста Ансуэлла, прямой допрос был завершен. В некотором роде он суммировал все дело. Если Г. М. готовил атаку, пришло время ее начинать. Снаружи стало темно, и капли дождя барабанили по стеклянной крыше. Свет в зале стал ярче. Г. М. поднялся, опершись руками на стол, и приступил к перекрестному допросу:

– Кто запер дверь на засов?

– Прошу прощения, я не совсем понял.

– Я спросил, кто запер дверь на засов изнутри.

– На засове были отпечатки пальцев обвиняемого, сэр, – ответил инспектор Моттрам.

– Мы не отрицаем, что он отпер дверь. Но кто ее запер? Имелись на засове другие отпечатки, кроме принадлежащих обвиняемому?

– Да, отпечатки покойного.

– Значит, покойный мог запереть дверь точно так же, как обвиняемый?

– Да, мог.

– По словам свидетеля Дайера, около четырнадцати минут седьмого он услышал, как покойный сказал: «Да что с вами, приятель? Вы сошли с ума?» – после чего раздались звуки, похожие на звуки борьбы. По-вашему, эта была схватка, во время которой убили Хьюма?

Но инспектора Моттрама было нелегко заманить в подобную ловушку. Он покачал головой и прищурился.

– Хотите знать мое мнение, сэр?

– Да.

– Судя по описанным мною доказательствам, мы пришли к выводу, что эта схватка была краткой и окончилась, когда свидетель Дайер постучал в дверь и спросил, что происходит. После чего дверь закрыли на засов изнутри…

– Вы имеете в виду, чтобы они могли спокойно и без помех продолжать драку?

– Чтобы никто не мог войти, – невозмутимо уточнил свидетель.

– А потом они дрались еще пятнадцать минут?

– Нет, ссора могла вспыхнуть снова через четверть часа.

– Понятно. Но если обвиняемый запер дверь в четверть седьмого, это означает, что он был готов к преступлению, не так ли? Стал бы он запирать дверь, а потом мирно беседовать?

– Вполне возможно.

– Вы ожидаете, что жюри этому поверит?

– Я ожидаю, что жюри поверит тому, что милорд судья велит считать доказательством, сэр. Вы только спрашиваете мое мнение. Кроме того, я ведь согласился, что покойный мог сам запереть дверь…

– Фактически вы считаете вероятным, что он это сделал?