Он стоял в нескольких сантиметрах от окна, и примерно через минуту настроение в зале за стеклом изменилось. Посетители начали поглядывать на Томаса, их движения стали сдержаннее, мимика – беднее, и вместо того, чтобы смотреть в зал и общаться, они все больше утыкались в свои тарелки. Как будто бы там стоял ангел-истребитель[24] и приглядывался к ним, поэтому они старались не привлекать внимания. Шум и разговоры иссякли, и праздничное настроение было испорчено. Томас натянуто улыбнулся и отошел от окна.

Мы молча шли по направлению к парку Кунгстрэдгорден. Когда пересекли улицу Хамнгатан, Томас остановился, расправил свои подвернутые джинсы и надел шапку, так что теперь ничем не отличался от остальных. Вряд ли какие-то группировки, которые собирались в парке летом, могли тусоваться там в снежный и холодный рождественский день, но лучше было перестраховаться, потому что одинокий скинхед мог стать лакомой добычей.

В парке никого не было, и хруст наших шагов распространялся далеко, пока мы проходили за мерзшие фонтаны и вязы, которые ветер заставлял сбрасывать снег, как только он попадал на их голые ветки. Я начал понимать, куда мы направляемся.

С руками в карманах Томас остановился и посмотрел вверх на статую Карла Двенадцатого, позеленевшая бронза которой слабо поблескивала в свете уличного фонаря. Каждый год с этого места отправлялось шествие скинхедов и национал-социалистов. Может быть, Томас тоже участвовал. У него изо рта вырвался клубок пара, когда он со вздохом сказал:

– Почему же Карлуша? Сделать королем такое ничтожество. Все просрал. Иногда меня вся эта хрень достает.

– Какая хрень?

Томас не ответил. Вместо этого он покопался в кармане и выудил оттуда золотое кольцо, наверняка то же самое, что я видел в прачечной. Отдал его мне и сказал: «Отдай отцу», после чего ушел через парк в направлении площади Сергельсторг, оставив меня стоять у подножия статуи. Я постоял немного и посмотрел на короля, который с пустым взглядом указывал в снегопад. Потом я пошел домой.

Ты же сказал, что ты монстр. А таким не нужно понимать. Ничего. В этом преимущество.

Когда я вошел во двор, то увидел, что у Ларса в окне горит свет. Подумал, что стоит пойти к нему и отдать кольцо, но решил подождать до завтра. Я был переполнен впечатлениями, которые еще не улеглись, и нужно было отдохнуть.

* * *

Двадцать шестое декабря принесло с собой одно событие, которое тогда показалось незначительным, но позже приобрело решающее значение. Возможно, после того, как эта книга однажды будет опубликована, со мной даже захочет связаться полиция, при условии, что они поверят тому, что я здесь пишу. Но если хорошенько поразмыслить, вероятность этого не так уж велика.

В этот день уже начиналась ежегодная рождественская распродажа, и я со свеженькими деньгами в кармане отправился в город, чтобы купить или украсть новую верхнюю одежду. Зайдя в пару магазинов, я наконец нашел то, что искал, в универмаге ПУБ.

Это было, скорее, стандартное длинное пальто, но у него все равно был капюшон. Цена была снижена с 2500 до 990 крон, и пальто прекрасно на мне сидело.

У пальто была теплая подкладка, которая не мялась и не мешала, и я думаю, что это пальто было единственным предметом одежды, который я когда-либо подбирал себе и про который мог сразу сказать, что точно его хочу.

Все это, собственно, несущественно. Самой важной деталью является цвет.

В связи с убийством Улофа Пальме никто никогда не слышал, чтобы люди говорили о Человеке в коротком пальто или о Человеке в длинном пальто. Но зато все, кто имел к этому хоть какое-то отношение, слышали о Человеке в бежевом, единственном свидетеле покушения, которого так и не смогли идентифицировать.

Соответственно, пальто было бежевым. Его оттенок был ближе к коричневому, чем к белому. Можно добавить, что на пальто была магнитная метка, и, соответственно, я полностью за него расплатился, хоть и крадеными деньгами. Это пальто заставило полицию безрезультатно искать меня на протяжении месяцев и лет. Вот он я. Если хотите, можете мне позвонить, но все, что я знаю, все равно будет постепенно изложено на этих страницах.

* * *

Когда я поднимался по мраморной лестнице в роскошном новом пальто, я в первый раз почувствовал, что у меня есть право там находиться. Не какой-то зачуханный житель подземелья, закутанный в потертый мех, а хорошо одетый деловой молодой мужчина. Я позвонил в дверь Ларса и, пока он шел к двери, попытался принять такую позу, которая бы соответствовала пальто. Ларс не заметил моего преображения, но, когда я сказал, что у меня для него кое-что есть, он, немного посомневавшись, пригласил меня войти.

В квартире было хорошо убрано, нигде не было ни единого пятнышка. Коврики выглядели свежепостиранными, и все, что могло блестеть, блестело. Кухонный стол с мойкой, который я заметил еще из прихожей, был таким стерильным, что на нем можно было проводить хирургические операции.

Ларс выглядел измученным. Я снял пальто и повесил его на крючок. Несмотря на чистоту, прихожая была захламлена. На крючках висело много одежды, а полка для обуви была набита битком.

В основном это была женская и детская одежда и обувь, так что несложно было сделать определенные выводы. Когда я повесил пальто поверх маленькой джинсовой курточки, то нарушил этот тщательно продуманный музейный порядок. Стянул с себя ботинки и поставил их рядом с зимними сапогами с загнутыми вверх носками, напоминающими традиционные саамские сапоги. Затем я последовал за Ларсом на кухню.

Окно в кухне выходило на запад, так что здесь не было брезента и ничто не мешало солнечным лучам проникать в жилище. Из-за этого металлические и лакированные поверхности сияли так, что пришлось зажмуриться, когда я сел на стул, который придвинул мне Ларс.

Я оттопырил нагрудный карман на рубашке, достал кольцо и протянул его Ларсу. Глаза его расширились, и он прочел надпись на внутренней стороне.

– Как оно к тебе попало?

– Его дал мне Томас. Сказал, чтобы я отдал его тебе.

Ларс принялся внимательно разглядывать кольцо, которое он крутил и вертел в руках. Мой взгляд упал на номер газеты «Дагенс нюхетер», который лежал на столе и выглядел необычно. В заголовке упоминался Уотергейтский скандал, и я ничего не понял, пока не увидел дату: 18 апреля 1973 года.

С торжеством собственника, достойным Голлума, Ларс надел кольцо на безымянный палец левой руки, а я спросил его:

– Что это за кольцо?

Охрипшим голосом Ларс ответил:

– Обручальное кольцо моего дедушки по отцовской линии. А у Марианны было кольцо ее бабушки по материнской линии. Мы хотели, чтобы время… – Он начал всхлипывать и не смог договорить из-за рыданий, и слезы снова беззвучно потекли по его щекам, когда он смотрел на свою руку, украшенную кольцом. Мне стало нехорошо, и я спросил, где у него туалет.

Ларс показал в сторону прихожей, и я встал со стула. По дороге в туалет я прошел комнату, дверь в которую была открыта, и заглянул туда.

На стенах висели плакаты с Чипом и Дейлом, Балу и Маугли, и, что было несколько неожиданно, там также висел большой портрет Повела Рамеля[25] в яркой кепке. На полу стояли собранные или полусобранные конструкции из лего, с потолка на лесках свисали пластмассовые авиамодели. Детская комната, комната мальчика, Томаса – даже здесь все сохранялось, как в музее.

Но что-то не сходилось. Мама Томаса умерла, когда ему было одиннадцать лет, и после этого он по-прежнему жил с отцом, пока тот не возненавидел жизнь и все не разбилось вдребезги. Но комната, которую я видел, не была комнатой подростка. Даже не комнатой одиннадцатилетнего мальчика. Если бы меня спросили, я бы сказал, что это комната восьмилетнего ребенка.

Ларс не сохранял – он воспроизводил.

Я пошел в туалет, и, уже понимая, что происходит, узнал там коврик с узором из ромбиков, который у меня тоже был в детстве. Дизайн тюбика зубной пасты «Пепсодент», который лежал на раковине, отличался от современного. Я спустил воду в унитазе и вернулся к Ларсу – он так и сидел за кухонным столом, поглощенный разглядыванием собственной руки.

– Когда у Томаса день рождения? – спросил я.

– Восемнадцатого апреля.

Ларс посмотрел на меня таким взглядом, в котором читалось: он понял, что я понял. Я махнул головой в сторону газеты на столе и спросил:

– И давно это с тобой?

– Пару месяцев.

Предположительно, именно столько Ларс общался с тем, что было в прачечной. Параллельно с тем, как он возвращался там к лучшим минутам своей жизни, он также пытался воссоздать декорации этих минут в обычном мире.

– Какой в этом смысл? – спросил я.

Взгляд Ларса снова затуманился легкой дымкой безумия, и он ответил:

– Я почти там.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, что я имею в виду.

Он явно не планировал делиться со мной этим знанием и вместо этого снова начал рассматривать кольцо. Не без раздражения я сказал Ларсу:

– Томас о тебе беспокоится.

Не поднимая глаз, Ларс сказал:

– Думаю, тебе пора идти. Спасибо, что принес кольцо.

* * *

Позднее тем же вечером я глубже постиг значение начинания Ларса, но прежде, чем рассказать об этом, я должен поведать кое-что о фокусах.

Я ведь должен был выступать на новогоднем вечере. Покупка пальто истощила мои ресурсы, и я не мог быть уверен, что Томас отдаст мне остаток денег, так что нельзя было пренебрегать этими полутора тысячами за выступление.

Когда вернулся от Ларса, вытащил реквизит, чтобы репетировать. Я не выступал на корпоративах уже очень давно, к тому же восьмиминутных номеров, которых хватало на улице, здесь явно было недостаточно. Мне нужно было как минимум пятнадцать минут и желательно что-то подходящее конкретному заказчику.

«Онгпаннефёренинген», «Общество паровых котлов», что это за хрень такая? Я сглупил и не спросил об этом их сотрудника, который звонил мне и пригласил выступить. Сделал вид, что в курсе. Предположил, что паровыми котлами они вряд ли торгуют, но что они тогда делают? Это общество типа масонов? Преданные поклонники паровых котлов? Я решил плюнуть на специализацию предприятия и сконцентрироваться на концепции Нового года. Выступление, которое опирается на то, что что-то старое исчезает и волшебным образом заменяется чем-то новым. Что-то о времени.

Мы хотели чтобы время…

Какое слово не договорил Томас? Остановилось? Растянулось? Какого волшебства он искал? Воспроизведя мгновение, привлечь это мгновение к себе, как охотник, который использует приманку…

Сосредоточиться.

Китайские кольца? Года, которые нанизываются на года. Может быть. Только это чертовски грустный трюк.

Всегда прокатывала сигарета в пиджаке, особенно если попросишь участвовать начальника. Что-нибудь типа того, что в 1986 году у предприятия так хорошо будут идти дела, что начальник купит себе новый костюм, поэтому ничего страшного, если мы сожжем старый. Если это вообще предприятие.

Я испробовал разные варианты, менял подачу. Этот момент мне всегда больше всего нравится: работать творчески и наряжать старые трюки в новые одежды. Однако по прошествии часов я все больше стал замечать, что, во-первых, мысли блуждают где-то далеко, а во-вторых, я так устал, что сижу за письменным столом и зеваю.

На лугу я вкусил того, как ощущается настоящее волшебство: я заставлял предметы исчезать, превращаться во что-то, парить, я управлял скрытыми механизмами реальности. Поэтому все эти «ой-ой, пиджак дымится, но опля! Дырки нету!» казались безыскусными и пресными. Но я взял себя в руки. Я не мог позволить себе жить только в те мгновения, когда был на лугу, так же как невозможно выстроить отношения только на тех кратких моментах, когда партнеры занимаются любовью.

Но мне хотелось на луг, мне не хватало оргазма от ощущения себя в теле монстра.

Не знаю, как произошло то, что случилось потом. Может быть, из-за этого общения я стал более восприимчив или это совпало с мыслями о луге.

Издалека донесся вой обгоревшего бегущего человека. Я приподнял жалюзи и выглянул во двор. В прачечной горел свет, и я знал: тот, кто воет, сейчас там. Придвинул письменный стол к окну и стал ждать. Вой волнообразно нарастал и стихал и через десять минут совсем прекратился. По полу прачечной промелькнула тень, прежде чем погас свет и открылась дверь.

Во двор с бутылкой в руке вышел человек, и я его узнал. Это был тот человек, который собирал мертвых птиц, но теперь он изменился. Обвисший живот и пухлые щеки исчезли, и он выглядел почти изможденным. Одежда на нем висела, потому что подбиралась для его предыдущего тела.

Я предположил, что он собирается пить из горлышка и что это алкоголизм изменил его внешность. Поэтому было трудно понять, почему он раскопал снег ногой и вылил на землю содержимое бутылки.

Оглядев фасады домов, мужчина присел на корточки и вытащил коробок спичек. Чиркнул спичкой по коробку, и от загоревшейся спички на его щеках заплясали рваные тени. Я сполз с кресла и встал на колени, прижав нос к оконному стеклу, чтобы видеть, что он сделает.

Плечи мужчины опустились, и было похоже, что он вздохнул. Затем он опустил спичку в разлитую жидкость. Взметнулись языки пламени и нарисовали на снегу желтый круг. В бутылке, скорее всего, был не алкоголь, а бензин. Лицо мужчины исказилось от боли, приоткрытый рот выглядел как черный эллипс, но он молчал.

Когда я опустил взгляд ниже, я увидел, что он засунул обе руки в огонь и держит их там. Хотя нас разделяло оконное стекло, я должен был услышать его крик. Но он не кричал. Только терпел боль с безмолвной гримасой. Пламя лизало ему кожу, и я мог уловить запах тлеющих волос и горящей плоти. На самом деле, конечно, я не мог этого уловить, но его беззвучный крик настолько на меня подействовал, что я все равно это чувствовал и рефлекторно сжал свои собственные ладони, чтобы защититься.

Не прошло и десяти секунд, как все закончилось. Молниеносно разгоревшееся пламя погасло, а мужчина остался на месте и какое-то время изучал свои обгоревшие ладони, прежде чем с сосредоточенным выражением лица погрузить их в снег.

* * *

То, что происходит на лугу, вызывает желание перенести это в реальную жизнь. Стремление соединить эти миры.
На лугу Ларс может проживать то, что он называет лучшими минутами своей жизни, но на улице Лунтмакаргатан он может только восстановить детали и сымитировать тот момент.
Не это ли он имеет в виду, говоря, что он почти там? Что ему почти удалось совместить эти миры?
Нельзя жить с такими ожогами, какие хотел и получил на лугу мужчина. В этом мире он может только нанести себе умеренные повреждения, чтобы немного побыть внутри этого ощущения.
А что я? Что я?


* * *

В течение последующих недель я должен был получить ответ на этот вопрос. Другие общались с лизуном дольше, чем я, и сильнее приблизились к гармонии между мирами.

Испугался ли я тогда, что общение может привести к таким вещам, как добровольное опускание рук в огонь?

Да, немного. Но даже и близко не настолько сильно, чтобы решить отказаться от луга.

Предполагаю, что кто-то уже подумал: это как наркотик, и в известном смысле сравнение уместно.

Наркотический приход тоже может вызвать видения, озарения и ощущения приближения к истине. Но находящийся под воздействием наркотиков человек редко может дать связное описание, что это за видения и что означают озарения. Литературные произведения, написанные под влиянием наркотиков, чаще всего натянуты, запутанны и просто откровенно плохи, что бы об этом ни думали их авторы.

Я не претендую на то, что написанное мной имеет какую-то особенно высокую ценность, но я, по крайней мере, стараюсь придерживаться ясного и понятного стиля изложения, вне зависимости от того, насколько удивительные картины я описал и еще опишу. Если у читателя возникают трудности с пониманием, то надеюсь, что это происходит скорее из-за природы самих картин, а не из-за того, что мой стиль затемняет смысл.

Возвращаясь к сходству с наркотиками, есть еще одна причина, по которой я не испугался. И это сходство, определенно, более значительно. Привычный конёк всех, кого манит приход: Со мной этого не произойдет Меня это не затянет У меня всё под контролем.

* * *

На следующий день я забронировал время для стирки и бросил футболку с охотниками за Пальме в мешок для белья вместе с другой одеждой. Когда вышел из дома, увидел, как в дверь прачечной вразвалку входит та самая толстая женщина, которая как-то плакала и жаловалась на жизнь. Она прибавила еще несколько килограммов, и теперь ее полнота стала болезненной.

Тело ее качалось и колыхалось, а зад был почти уже шириной с дверной проем. Я переждал пару минут, прежде чем последовать за ней.

Я не увидел ее в прачечной, но замок на душевой был открыт и висел на дужке. Я загрузил одну машину белым бельем, а вторую – цветным. Перед тем как запустить машины, постоял и попытался прислушаться, чтобы уловить, в чем состоят откровения этой женщины на лугу. Ничего не было слышно. Как и я, она совершала свое путешествие в тишине. Может быть, по-другому это происходило только с Парой мертвецов. Я запустил машины, сходил за своим блокнотом и отправился пообедать.

Только черта помяни. На лестнице я встретил ту самую пару, хотя не видел их уже несколько месяцев. Если и был кто-то, чьи потусторонние откровения могли отпугнуть, то это были эти двое.

Они были бледны как трупы, и здесь я вкладываю в это слово буквальное значение. Та мертвенность, которой я их наделил из-за поведения, теперь проникла в их физическую сущность. Светлые волосы женщины, которые раньше можно было снимать для рекламы шампуня «Тимотей», висели сосульками вдоль ее лица, а сама она тяжело дышала, прислонившись к стене. Мужчина, который раньше выглядел как герой боевика, полностью утратил этот вид, и я, пожалуй, так назову произошедшие с ним изменения: он пооблез. С него как будто все сползало и свисало, и ему приходилось опираться на большую коробку, которая стояла между ними.

Несмотря на всю трагичность их внешнего вида, я не смог не рассмеяться. Судя по тому, что было написано и нарисовано на коробке, в ней был двадцативосьмидюймовый цветной телевизор «Грюндиг». Мужчина посмотрел на меня из-под грязной челки и спросил:

– Что ты смешного увидел?

– Просто думал, вы прекратили смотреть телевизор.

– Мы передумали.

Должно быть, он считал, что тот эпизод, когда я несколько месяцев назад стоял и подслушивал, остался в прошлом, потому что кивком показал на коробку и сказал:

– Берись за ручку.

Переноска телевизора явно подкосила женщину. Она не отреагировала, когда я засунул блокнот за пояс и взялся за коробку с ее стороны. Просто стояла, прислонившись к стене и тяжело дыша.

Телевизор был тяжелый, и мы наверняка не осилили бы эти два этажа, если бы я не взялся за коробку сзади, приняв на себя большую часть веса. Когда мы поднялись на площадку, мужчине пришлось схватиться за дверную ручку, чтобы не упасть. Ему едва хватило воздуха, чтобы выдавить из себя: «Спасибо», так что на пиво и приятное времяпрепровождение в этот раз нельзя было рассчитывать. Вместо ответа я кивнул и пошел обратно вниз по лестнице.

Женщине удалось преодолеть всего несколько ступенек, тяжело опираясь на перила, как будто ей было сто лет. Когда я спустился, обернулся и посмотрел на нее, у меня непроизвольно перехватило дыхание.

Она была одета в тонкое светлое пальто, и я даже увидел воротник поло, так что под пальто на ней был надет свитер. Несмотря на это, сквозь все слои одежды просочилось столько крови, что на задней части пальто расплылось растянутое пятно размером с мяч для регби. Я поднялся на несколько ступенек вверх по направлению к ней и спросил:

– Я могу чем-то?.

Рукой, которая не лежала на перилах, она сделала судорожный останавливающий жест и издала горлом какой-то сдавленный шипящий звук – таким прогоняют кошку, которая клянчит еду в открытом кафе. Я видел, как она с усилием преодолевает еще несколько ступеней, и появилось побуждение подставить ей подножку, но вместо этого оставил ее и покинул дом.

За обедом в башне Кунгстурнет записал несколько предположений о том, что произошло с Парой мертвецов, но я не стану о них рассказывать, потому что они оказались абсолютно ошибочными.

Начинание Пары мертвецов выходило за рамки моего воображения. Когда придет время, я вынужден буду это описать, но пока отмечу только, что в их случае речь тоже шла о том, чтобы подогнать друг к другу мир луга и наш мир. Можно сказать, что луг протек, и эту течь было очень сложно остановить, когда она уже случилась.

* * *

Только когда я вернулся в прачечную на следующий день, потому что у меня было забронировано время в душевой, я заметил, что случайно забыл футболку охотников за Пальме, когда выгружал одежду из сушильного барабана. Теперь кто-то аккуратно повесил ее на вешалку, а вешалку нацепил на крючок на стене, так что карикатура попала на всеобщее обозрение.

Я считал футболку отвратительной и не хотел иметь к ней отношения, поэтому оставил ее висеть там. А вообще это был странный поступок: повесить мерзкую футболку на вешалку, как будто это дорогая рубашка. Может быть, человек, нашедший футболку, сочувствовал девизу на ней? В этом случае мог бы забрать ее себе. Я зашел в душевую.

То, что в этот раз произошло на лугу, позднее обрело решающее значение, но я совсем не осознавал этого тогда, как и в случае с бежевым пальто. Я приведу записи из «Другого места», и после этого изменится характер настоящего повествования, потому что изменился мой способ мыслить или, скорее, не мыслить.

* * *

Я обожаю свое монструозное тело: оно для меня значит все, чего я желал и по чему тосковал. Я сделан и склеен из магии, которая течет по жилам как нектар, и я воспроизвожу слепок с себя самого, который разделяю на куски, поджигаю и снова собираю, прежде чем он растворится в дожде искр на глазах теней моих соседей – молчаливой публики.
Этого недостаточно. Я создаю Каролу Хеггквист[26], всеобщую любимицу, и растягиваю ее на золотой дыбе, так что у нее лопается кожа на сгибах локтей, и я могу видеть натянутые окровавленные сухожилия, готовые порваться. Она кричит от боли – я превращаю эти крики в песни а потом вновь собираю ее. Я еще не закончил. Не хватает последнего штриха. Вижу Ребуса в траве и притягиваю к себе. Когда я крепко держу его крючками щупалец, слышится детский крик.
Не обращаю на него внимания и рву игрушку на куски. Крик умолкает, и внутри меня умирает что-то, что я на самом деле хотел убить.
Смотрю по сторонам пылающими очами. На лугу пусто. Только тени соседей и остатки Ребуса. Я могу делать все, что хочу. И все равно.
– Что? – кричу я в пустое синее небо. – Что?
Я творю еще больше магии, больше миражей, показываю представление тысячелетия в состоянии экстаза, но во всем этом все равно что-то отсутствует, что-то самое последнее.
Что?


* * *

Когда я вернулся домой, у меня чесалось все тело, и больше всего шрам в форме креста на правой руке. Я начал царапать кожу, пока она не покрылась красными полосами, так что я сдержал себя. Вспомнилось расплывающееся кровавое пятно на спине у Мертвой жены, и я сжал кулаки и опустил руки. Постоял несколько минут по стойке «смирно», потом достал билет с телефоном Томаса и позвонил. После семи гудков я услышал его раздраженное «алё?»

– Это Йон.

– Подожди.

На заднем плане слышалась музыка и голоса, все мужские. Я разобрал слова: «Мужчины в кепках, как…» У телефона наверняка был длинный провод, потому что звуки начали удаляться. Закрылась дверь, и голоса стали почти неслышны. Томас перешел сразу к делу.

– Ты получишь еще четыре тысячи.

– Почему так мало?

– Не те обстоятельства.

Я чувствовал, что обсуждать это дальше бессмысленно, поэтому вместо этого спросил о том, что на самом деле было причиной моего звонка.

– У тебя еще что-нибудь намечается?

Томас рассмеялся:

– Тебя прямо так и тянет, что ли?

– Очень тянет.

– Ну, ты сам захотел. Конечно. Завтра может получиться. У тебя есть карманный фонарик?

– Могу достать.

– Достань. Я приду к девяти.

Желание чесаться отступило. Со вздохом я достал реквизит и без особой заинтересованности порепетировал пару часов. Было немного за восемь, когда послышался сухой хруст. С розового куста упал последний лист. Не было ничего удивительного, что через полчаса позвонила София.

Она хотела узнать, что со мной произошло, а именно об этом я и не мог рассказывать. Ее голос застал меня в каком-то таком далеком пространстве, что я не мог даже сказать, сон это или явь. Не мог вспомнить, как она выглядела, ни малейшей детали. Только когда вспомнил, что она напоминала Анну Линд, я сопоставил лицо с голосом в трубке, но это лицо было лицом самой Анны Линд.

– Это не имеет смысла, – сказал я. – Я тебя не помню.

– Что ты этим хочешь сказать, ведь прошла всего неделя…

– Именно это и хочу сказать. Я тебя не помню. Я не знаю, кто ты.

На пару секунд София замолчала. Когда снова заговорила, сдерживая слезы, произнесла:

– Ты забыл свои нарды.

У меня было смутное воспоминание о настольных играх, о том, как я сидел и играл с Анной Линд в настольные игры, но ко мне это не имело никакого отношения, поэтому я сказал:

– Оставь их тогда себе.

Теперь в трубке послышалось всхлипывание.

– Йон, что с тобой произошло?

Мне не понравилось, что она произнесла мое имя в этом ключе. Неуверенно, обращаясь с мольбой к той версии меня, которой уже не существовало.

Я сказал:

– Не звони мне больше, – и положил трубку.

Сидел, положив руки на колени, и заметил, что улыбаюсь.

Считала ли София теперь меня монстром?

* * *

Если мы не можем собраться вокруг света, то собираемся вокруг тьмы.
Если мы не можем собраться вокруг света, то собираемся вокруг тьмы.
Если мы не можем собраться вокруг света, то собираемся вокруг тьмы.
Если мы не можем собраться вокруг света, то собираемся вокруг тьмы.
Если мы не можем собраться вокруг света, то вокруг тьмы собираемся.
Если мы не можем собраться вокруг света, то вокруг тьмы собираемся.
Если свет не может нас собрать, то мы позволяем тьме собрать нас.
Мы разрываем свет и вокруг тьмы собираемся.
Лоскуты света и лоскуты тьмы мы собираем.
Вокруг каждого дома свет, вокруг каждой двери тьма.
И т д. и т. д.


* * *

Когда я на следующий день посмотрел на то, что написал в блокноте, то несколько испугался. После того как написал несколько раз первое предложение, я исписал четыре страницы версиями того же предложения, переставляя слова.

Да, я смотрел «Сияние» и знал, на что это указывает. All work and no play makes Jack a dull boy.[27] Но я не находился в бессознательном трансовом состоянии, когда исписал эти страницы, нет, я был собран и целеустремлен, как будто у меня была задача, которую надо было решить, загадка, которую я должен был разгадать.

Что испугало меня в тот раз, так это количество времени, которое я потратил на нечто, что на следующий день казалось бессмысленным. Можно было только предположить, что минувшим вечером у меня что-то помутилось в голове.

Слишком много я сидел дома и бесконечно обдумывал одно и то же. Я решил провести день вне дома. Подальше от двора, подальше от дома. Оживился, когда как следует оделся для прогулки. Надел варежки, шапку, шарф и свое шикарное пальто.

Я гулял много часов, и здесь было бы уместно описание столицы в зимнем облачении, но я никогда не стану бытописателем Стокгольма. Мне не настолько интересны здания, освещение и атмосфера. Редко обращаю на них внимание.

На льду перед Городской ратушей сидел человек и удил рыбу, а с моста Санкт-Эриксбрун я увидел человека на коньках, который скользил в сторону дворца Карлберг. Дети перед дворцом лепили снеговика и, как бы это ни показалось забавным, напялили на него корону.

В районе Слюссен я постоял и поглазел на женщину с собакой. И женщина, и собака не двигаясь смотрели на подъемник Катаринахиссен. На улице Гётгатан я заметил полицейского – он изысканно, даже почти кокетливо, ел кебаб.

Люди и их мелькающая как в калейдоскопе непостижимость на фоне безмолвного города. Я шел, держа руки в просторный карманах пальто, смотрел на людей и не старался понять, что у них на уме и почему.

Я монстр. Мне не нужно понимать.

Я шел, я был монстром и одновременно таким же, как все, и именно в этот момент это было самое подходящее чувство. Мой зуд лежал и выжидал, но я ему не поддавался. Поужинал в ресторане «Пицца Хат» на улице Кларабергсвэген. Совершенно обычный день как прелюдия к совершенно необычному вечеру. Я завершил его кражей налобного фонарика в спортивном отделе универмага «Оленс».

* * *

Когда Томас постучал в мою дверь без нескольких минут девять, я уже был одет. Бежевое новое пальто не подходило для темных делишек, но старое я выбросил, поэтому натянул на себя два свитера: верхний был зеленым как мох, и у меня была шапка того же цвета.

Первым, что сказал Томас, когда зашел и увидел меня, естественно, было:

– Привет, жаба парагвайская.

– Заткнись.

– Что ты сказал?

– Сказал, заткнись.

Томас посмотрел в пол, как будто взвешивая, следует ли ему меня послушаться или сказать что-нибудь покруче. Вместо этого он шагнул вперед и так сильно толкнул меня обеими руками в грудь, что я опрокинулся назад и упал на розовый куст. В спину через свитер впились засохшие шипы, и от боли у меня выступили слезы.

Куст опрокинулся, и пара веток прицепилась к спине там, где я лежал на полу.

– Мы такой тон не применяем, – сказал Томас. – Мы так не разговариваем. Понял?

– Это ведь ты…

– Нет, это не я. Это ты не понимаешь. И думаешь, что ты что-то из себя представляешь. Мы можем на этом сойтись?

Я засунул правую руку под спину, чтобы вытащить шипы из петель свитера, и отрезал:

– Нет.

– Что нет?

Я поцарапал ладонь и, возможно, порвал несколько петель, но освободился, поднялся и повторил:

– Нет, мы не можем сойтись на том, что тебе можно говорить мне все, что хочешь, а мне даже нельзя ответить. Мы на этом никогда не сойдемся.

Томас смотрел на меня через полузакрытые веки, и я напрягся, приготовившись к следующей атаке или летящему в меня кулаку. Я знал, что противопоставить этому мне нечего, но, может быть, в этот раз надо было хотя бы попытаться удержаться на ногах. Как будто ничего не произошло, Томас засунул руки в задние карманы джинсов, махнул головой в сторону мертвого розового куста и сказал:

– Ты еще и садовод-любитель.

Это было довольно смешно, и я фыркнул. Томас покачал головой и спросил:

– О\'кей, мы готовы? Идем?

– Конечно.

Томас покопался в кармане куртки и достал толстый конверт, который бросил на стол. Я сделал вид, что мне не интересен конверт, и это было не трудно, потому что мне на самом деле было практически все равно. Мы пошли.

* * *

Дом, в который мы должны были попасть, тоже был на острове Лидингё, около Таллудена, на четыре станции дальше, чем в первый раз. Я получил свою рацию, и мы пошли в лес, где широкие кроны деревьев закрывали звездное ночное небо, так что было черным-черно.

Мы зажгли фонарики, и я понял, что Томас хочет сказать что-то унизительное про мой налобный фонарик, но он не стал этого делать, и я счел это победой.

Через пять минут похода по глубокому снегу мы подошли к стене.

Томас наверняка произвел рекогносцировку заранее, или это место было ему тоже знакомо, потому что он немедленно подошел к сосне, которая росла вплотную к стене, и забрался по ней. Я полез за ним, и мы сели на верхней части стены и осветили фонариками дом, который был еще элегантнее, чем предыдущий.

– О\'кей, – сказал Томас. – Здесь больше наугад. Это место я так хорошо не знаю.

– Не друзья детства?

Вопрос содержал в себе иронию. Дом выглядел как особняк из категории «за двадцать миллионов» с большим крытым бассейном. Раньше я даже никогда не приближался к подобному месту. То ли Томас не понял иронии, то ли ее проигнорировал, потому что сказал:

– Бывал здесь пару раз. Но это было давно.

Мы перевалились через стену и спрыгнули с высоты двух метров, перекатившись по снегу. Томас пошел вдоль края бассейна, а я занялся поисками приставной лестницы, чтобы мы смогли выбраться обратно. Рядом с домом стоял гараж, в него могла бы поместиться пара тракторов. К гаражу была прислонена лопата для снега, а на стене сверху висела лестница. Вдоль улицы было темно, и свет горел только в нескольких домах. Видно, все были на Гавайях.

Не без труда мне удалось оторвать лестницу, которая примерзла к креплениям, и я понес ее на плече к дому, где стоял Томас и ковырялся с замком стеклянный: дверей веранды. Я отставил от себя лестницу, прислонился к ней и стал ждать.

Томас тихо сыпал ругательствами, пока орудовал отверткой и пытался найти опору и отогнуть замок, но безуспешно. Мне показалось, что он не такой уж умелый и весь его опыт сводится только к предыдущему дому. Через пару минут он в ярости засунул отвертку в карман, повернулся ко мне и покачал головой. Я кивнул, взялся за лестницу, повернул ее вниз, как копье,—

Монстр действует – и сделал пару быстрых шагов навстречу Томасу. Когда он понял, что я собираюсь делать, он полувскрикнул-полупрошептал:

– Нет, какого чё…

Но даже если бы я очень хотел, я бы уже не смог остановить движение вперед. Конец лестницы вошел в дверь террасы, которая разбилась на тысячу осколков. Звук прозвучал в тишине так громко, что казалось, будто что-то взорвалось в голове. Затем все снова замерло.

– Не благодарите, – сказал я.

Томас посмотрел на меня со смешанным чувством злобы, недоверия и… не было ли у него во взгляде также капельки страха?

– Черт, – буркнул он. – Представь, что у них была бы сигнализация.

– Похоже, ее нет, – сказал я.

Мы прислушались. Ничего не было слышно, но что я знал о том, как работает сигнализация? Может быть, сигнал поступал прямо в охранную фирму. Несмотря ни на что, мой поступок казался мне кристально ясным, и я бы с удовольствием еще что-нибудь разрушил. Поэтому я сказал:

– Могу зайти внутрь.

Как будто поняв мое намерение, Томас поднял руку и показал, что надо остановиться. Сказал:

– Стой здесь на стрёме, дурак проклятый.

После этого он откинул осколки от двери ногой и зашел внутрь. Я подумал, не пойти ли мне за ним, но вместо этого, следуя по нашим же следам, пошел к стене и прислонил к ней лестницу. Затем пошел к гаражу, прислонился к его углу и наблюдал за въездом, где одинокий фонарь освещал запертые железные ворота. Я видел, что внутри дома по стенам мелькает свет от фонаря Томаса.

Я ни о чем не думал. Руки чесались.

Через несколько минут по улице начал приближаться автомобиль, но, насколько я мог видеть, это была не охрана. Может быть, просто сосед, который услышал звук разбитого стекла или увидел свет фонарика Томаса. Автомобиль остановился у ворот, и передняя дверца открылась. Я вытащил рацию и сказал:

– Здесь кто-то есть. Слышишь меня?

Томас ответил:

– О\'кей, сваливаем.

Мужчина, который вышел из машины, уже открыл ворота, и в свете фонаря я увидел, что ему около пятидесяти лет, он одет в замшевую куртку и на голове у него клетчатая ушанка.

Он меня еще не заметил, потому что внимание его было полностью приковано к дому, где теперь уже погас фонарик Томаса.

Подъезд к дому был почищен, и мужчина приближался к дому с хорошей скоростью. Я понял, что нужно делать. Включил налобный фонарик на максимальную мощность, схватил лопату и пошел на него. Как я и рассчитывал, он прикрыл глаза от света руками, потому что фонарик его слепил. Он не мог толком разглядеть моего лица.

Когда я схватился за лопату, я хотел использовать ее для устрашения. Когда я уже начал приближаться к мужчине, вместо этого решил ударить его лопатой. Но теперь, когда он стоял там, беспомощный и ослепленный, мои планы изменились еще раз. Расстояние между нами сокращалось, а я тем временем ощупывал край алюминиевого полотна лопаты. Он был острым, и при достаточном усилии им можно было отделить голову мужчины от тела. Наверняка. Я посильнее взялся за черенок и отвел полотно в сторону, чтобы можно было размахнуться по дуге.

Мужчина все-таки не совсем ослеп и обнаружил опасность. Я уже напряг мышцы, чтобы размахнуться и начать движение, которое с ним покончило бы, но тут он резко развернулся и побежал к воротам. Я немного пробежал за ним, но потом остановился, потому что внутри все-таки теплилось: «Нет».

Месяцем раньше меня бы просто раздавила, не говоря о том, что насмерть бы напугала, мысль от том, что я чуть не совершил. Это деяние необратимо изменило бы меня.

Когда я стоял на очищенной подъездной дорожке и увидел, как мужчина рывком садится в свой автомобиль, я подумал только что-то вроде: ой, какие мы нежные. Подумаешь, ерунда. Когда я вернулся к дому, там стоял Томас со скрещенными на груди руками. Возможно, он следил за развитием событий, потому что медленно покачал головой, когда я отставил в сторону лопату и погасил фонарик.

– Что это за хрень с тобой происходит? – спросил он, и я истолковал это больше как выражение удивления, чем вопрос. Поэтому я не ответил. И что я мог ответить?

* * *

Соотношение сил между мной и Томасом в этот вечер изменилось. Изменилась его манера смотреть на меня и разговаривать со мной. Может быть, это было из-за того, что он счел меня психически нездоровым, и то уважение, которое он мне выказывал, было просто сродни тому уважению, которое выказывают бешеной собаке. Какая, к черту, разница, выказывал ли он уважение или опасался, когда обращался ко мне.

Меня должна была бы удовлетворить такая перемена. С тех пор, как встретил Томаса в первый раз, я сам чувствовал к нему это уважение, несмотря на его политические взгляды. Я сам себе в этом не признавался, но стремился воспользоваться его способностью вызывать уважение. Когда теперь я наконец обрел эту способность, я не чувствовал ничего, а может быть, это само по себе и было причиной. Мы сидели в качающемся вагоне легкорельса, и самым сильным моим ощущением было неприятное чувство, похожее на голод, которое грызло внутренности. Когда проехали несколько станций, Томас сказал:

– Можешь сделать мне одолжение?

– Конечно.

– Можешь прекратить так лыбиться?

Я даже не отдавал себе отчета, что улыбаюсь, но, когда Томас это сказал, заметил, как у меня поднимаются уголки рта. Может быть, это была просто реакция, какая бывает у гиены – она показывает зубы, когда только что упустила свою добычу. Я расслабил мышцы щек и сказал:

– Хочу и лыблюсь.

Томас пожал плечами и поставил рюкзак на колени.

– Даже не спросишь, сколько удалось добыть?

– И сколько же удалось добыть?

– Прикольно, что спросил. Почти ничего. Если у них что и было, то под замком. Немного по мелочи. Вот.

Томас обернулся вокруг и протянул мне купюры в сто и пятьдесят крон. Я сделал отстраняющий жест:

– Оставь себе.

Томас выглядел почти обиженным.

– Да что это с тобой?

– Ты уже второй раз спрашиваешь.

– И?

– Кончай задавать вопросы.

Томас мрачно посмотрел на меня, и я заметил, что он хочет ударить меня, потрясти меня, швырнуть меня на пол. Ничего страшного. Он мог это сделать. Но он не стал и вместо этого заглянул в рюкзак.

– Немного барахла, за которое, может, получим пару тысяч. Но тебе же неинтересно, полагаю?

– Интересно.

Я ничего больше не сказал, и Томас закрыл рюкзак и поставил его на пол. Весь остаток пути мы смотрели в окно. Голод выл и вопил.

* * *

Не было никаких разговоров о том, чтобы пойти куда-нибудь вечером вместе. Мы расстались у станции Т-сентрален, а перед этим Томас посмотрел на меня внимательно и сказал:

– Слушай. Береги себя.

Я пообещал, что буду беречь, и пошел на выход в сторону универмага «Оленс», чтобы пойти домой через улицу Дроттнинггатан и площадь Хёторгет. И все время меня сопровождал голод, или не знаю, как это назвать. Возможно, лучше подошло бы слово «похоть». Растущий пузырь сладострастия, который должен был лопнуть.

Я пересек площадь Хёторгет по диагонали и толкнул ногой кусок льда. Было уже больше двенадцати, и в этот холодный колючий вечер на улице было мало людей. Меня знобило, я постучал руками по телу, пытаясь согреться. Мне явно не хватало пальто. Я вытащил налобный фонарик и ослепил водителя встречного такси на улице Кунгсгатан. Шофер выругался в мой адрес, но не остановился.

Когда я подошел к витрине «Декоримы», то увидел, что Санта-Клаус завершил свою работу. На его холсте теперь был нарисован законченный натюрморт с апельсинами и гвоздиками, и он стоял, развернувшись к улице, с довольной ухмылкой, будто говорил: «Смотрите, как я умею». Я посмотрел на него, и пузырь значительно подрос.

Я свернул на улицу Туннельгатан и осмотрелся. Среди лесов нашел железную трубу длиной под три метра. Взял ее в руки и пошел обратно к витрине. Ухватил трубу двумя руками, как прыгун с шестом, и, прицелившись Санта-Клаусу в голову, ударил.

Уже второй раз за этот вечер голова наполнилась звуками бьющегося стекла – и пузырь лопнул. Декорация витрины выпала на улицу, и хотя не удалось отрубить Санта-Клаусу голову, я попал ему трубой прямо по физиономии, и он опрокинулся на свой мольберт, так что все гвоздики, тюбики с краской и кисточки полетели к чертям.

Только я бросил трубу и побежал к Брункебергскому туннелю, как включилась сирена. В магазине «Декорима» стояла сигнализация. Я услышал, как кто-то закричал у меня за спиной: «Эй! Что ты творишь?!», но я бежал мимо вагончиков не оборачиваясь.

Только когда рванул дверь в туннель, вспомнил, что в это время он закрыт, и ручка бессмысленно дернулась в руке. Хотел уже развернуться и побежать вверх по лестнице, когда заметил движение во тьме туннеля.

Включил налобный фонарик и посветил сквозь усиленное стекло дверей, успел посмотреть туда только на пару секунд, прежде чем за спиной послышались шаги бегущего человека. Я перевалился через перила и побежал вверх по лестнице к улице Мальмшильнадсгатан.

Когда достиг верхней точки, обернулся через плечо и увидел, что мой преследователь остановился на лестнице на полпути и облокотился на перила. Я вздрогнул, когда подумал, что то, что я видел в туннеле, теперь прямо у меня под ногами, и побежал трусцой по направлению к церкви Святого Юханнеса.

Церковь возвышалась над землей как гора, которая проступала на фоне холодного мерцающего звездного неба.

Сердце колотилось, гоняя красную кровь и согревая меня под кожей. Я сел на ступеньки, которые не освещала луна, и посмотрел на надгробные камни, покрытые снегом, которые отражали блекло-голубой свет под холодными каштанами.

Люди состоят из слоев, и мы способны вмещать в себя противоречивые чувства одновременно, но на разных уровнях. Я был умиротворен и возбужден. Я был спокоен, а пульс зашкаливал. Вид кладбища служил успокоением и вызывал страх. То, что произошло у магазина «Декорима», дало мне покой, а то, что я видел в туннеле, меня обеспокоило.

Прежде чем сделать какие-то выводы, расскажу о том, что я увидел за те секунды, когда фонарик осветил темные внутренности туннеля.

Я увидел стройного человека, который медленно шел в направлении Биргер-Ярлсгатан. На нем была серая толстовка с капюшоном, который он надел на голову. Рядом с человеком что-то двигалось, и я подумал, что это собака, но, когда заметил длинный дергающийся хвост, осознал форму тела животного и его движения, показалось, что это больше похоже на тигра. Черного тигра, которого было сложно рассмотреть при блеклом освещении.

Вот что я видел. Я немедленно отбросил мысль о тигре, потому что это было вряд ли возможно. Напротив, за те секунды мне удалось убедиться, что это ребенок, который от меня удалялся. Судя по телосложению и росту, это мог быть двенадцатилетний подросток, и, кроме этого, он прихрамывал таким образом, что даже смотреть на это было больно, как будто нога треснула в двух местах,

сломалась,

заросла, и снова треснула, пока не остались эти треснутые костыли, которые едва годились, чтобы на них опираться.

Когда ребенок и зверь заметили свет фонарика, они остановились и обернулись. Тогда-то я и перепрыгнул через перила, но пока не погасил фонарик, смог увидеть форму морды зверя, его нос, его глаза. Это был тигр. Я также увидел, что капюшон ребенка поднят, так что лица не видно. Потом я побежал.

Я мерз, сидя у ворот кладбища. У лестницы появился человек, идущий по улице Дёбельнсгатан, и оглянулся, возможно, ища меня, но я четко знал, что он не может меня видеть, и он действительно через мгновение прекратил свои поиски и снова пошел вниз по лестнице.

Дрожа, я стянул с себя оба свитера и поменял их местами, так что сверху оказался ярко-красный. Я бы заболел, если бы остался сидеть на камнях, поэтому поднялся и пошел навстречу ветру через улицу Давид-Багарес. Когда я наконец попал на улицу Лунтмакаргатан через улицу Апельбергсгатан, у меня стучали зубы,