Гудок парового котла лесопилки и стук входной двери слились в единое целое, заставив обоих вздрогнуть.

— Ужин еще не остыл? — с порога спросил Джон.

Рамона поцеловала сына в щеку и уложила его голову на подушку; Билли снова свернулся клубком и уставился невидящим взглядом в стену. «Шок, — подумала она. — Я тоже была в таком состоянии, когда это случилось со мной в первый раз. За ним надо присматривать несколько дней».

Когда Рамона подняла глаза, Джон стоял у двери. В правой руке он держал два «Баттерфингера», а левой опирался о косяк. Рамона понимала, что это игра ее воображения и, возможно, тусклого вечернего света, но ей показалось, что, вернувшись из города, муж постарел лет на десять. На его губах промелькнула усталая улыбка, когда он подошел к кровати и предложил Билли конфеты.

— Получай, сынок. Тебе лучше?

Билли с благодарностью взял конфеты, хотя не был голоден и не понимал, почему отец купил их.

— У тебя лицо словно пуфик, — сказал Джон. — Наверное, ты в лесу не туда свернул и увидел змею, а? — И не дожидаясь, пока Билли ответит, добавил: — Ну ладно. В следующий раз смотри себе под ноги. Не надо так пугать бедную маленькую гремучку.

Первый раз за день на губах Билли появилась слабая улыбка. «Он быстро оправится», — подумала Рамона.

— Я пойду накрывать на стол, — сказала она, погладила сына по щеке и прошла в гостиную мимо Джона, который неожиданно отпрянул от нее, как от зачумленной.

В кухне на стуле лежала стопка пыльных учебников.

10

Как только жемчужно-белый «кадиллак», сияя навощенными дверьми и задними килями, въехал на подъездную дорогу отеля «Татвайлер» в центре Бирмингема, по мраморным ступеням сразу же сбежал пожилой швейцар-негр в темнокрасной униформе и фуражке. Проработав уже двадцать лет в «Татвайлере» — лучшем отеле Алабамы, — он привык к знаменитостям и с первого взгляда на «кадди» понял, что за тонированными стеклами автомобиля сидит так называемый американский сахар. Он заметил блестящий хромированный орнамент на капоте — две сплетенные для молитвы руки — и, сойдя на тротуар, потянулся к двери, желая помочь пассажиру выйти.

Однако не успел он коснуться ручки, как дверь словно по волшебству распахнулась, и из машины высунулся великан в ярко-желтом костюме, ослепительно белой рубашке и белом шелковом галстуке. Он не спеша выпрямил все свои шесть с лишним футов, и его грудь стала напоминать желтую стену.

— Великолепное утро, не правда ли? — пророкотал великан. На его высокий лоб падали пряди светлых волнистых волос, а подбородок имел квадратные очертания, что придавало мужчине сходство с Щелкунчиком, готовым крушить орехи великолепными белыми зубами.

— Да, сэр, конечно, — согласно кивнул швейцар, заметив, что пешеходы на Двадцатой улице стали оглядываться, загипнотизированные силой, исходившей от голоса незнакомца.

Заметив, что он стал центром внимания, мужчина засветился, как солнце в июньский день, и сказал, обращаясь к водителю «кадиллака», молодому парню в льняном костюме:

— Припаркуйтесь прямо за углом.

Длинный блестящий автомобиль, как ленивый лев, съехал с тротуара.

— Да, сэр, хороший день, — повторил швейцар, не в силах оторвать глаза от ослепительного желтого костюма.

Мужчина ухмыльнулся и полез во внутренний карман плаща, переброшенного через руку. Швейцар ухмыльнулся в ответ — «американский сахар!» — и подался вперед, готовясь произнести «благодарю вас, сэр». В его руке хрустнула бумага, и великан, преодолев в два шага мраморную лестницу, как золотой локомотив, скрылся в дверях. Швейцар, будто отброшенный этим локомотивом, отступил назад, а затем принялся разглядывать то, что сжимал в руке. Это был небольшой буклетик, озаглавленный «Грех разрушил Римскую империю». Поперек титульного листа красными чернилами стояла подпись: «Дж. Дж. Фальконер».

В полумраке пышного кожано-деревянного интерьера «Татвайлера» Джимми Джеда Фальконера встретил молодой адвокат Генри Брэгг. Они пожали друг другу руки и встали посреди обширного вестибюля, разговаривая о состоянии погоды, фермерстве и прочих пустяках.

— Наверху все готово, Генри? — спросил Фальконер.

— Да, сэр. С минуту на минуту ожидаем Форреста.

— Лимонад? — Фальконер поднял свои густые светлые брови.

— Да, мистер Фальконер. Я уже заказал.

Они вошли в лифт, и женщина-лифтер, вежливо улыбнувшись, повернула латунную ручку, увозя их на пятый этаж.

— Вы не взяли с собой жену и сына? — спросил Генри, нацепив на нос очки в черной роговой оправе. Он всего год назад окончил Правовую школу Алабамского университета и носил довольно идиотскую прическу, однако в остальном он был почти безупречным молодым человеком, чьи бдительные голубые глаза редко пропускали какое-либо жульничество. Генри Брэгг был польщен тем, что Дж.Дж. Фальконер запомнил его по совместной работе прошлой весной.

— He-а. Камилла и Уэйн остались дома. Да, скажу я тебе, управляться с Уэйном — это почти то же самое, что стоять у станка полный рабочий день. — Он засмеялся. — Парень бегает со скоростью гончей.

Номер на пятом этаже был обставлен как офис. В нем стояли несколько столов, телефоны и шкафы для бумаг. Здесь же, в стороне от рабочих столов, находилась импровизированная приемная, вмещавшая несколько удобных стульев, кофейный столик и длинную софу, обрамленную медными светильниками. Рядом с софой стоял мольберт, а на стене висел большой флаг Конфедерации.

Коренастый мужчина с жидкими каштановыми волосами, одетый в светло-голубую рубашку с короткими рукавами и монограммой «Дж.Х.» на нагрудном кармане, оторвался от разбросанных на одном из столов бумаг и, улыбаясь, поднялся навстречу вошедшим.

Фальконер пожал ему руку.

— Рад тебя видеть, Джордж. Как семья?

— Прекрасно. А как Камилла и Уэйн?

— Жена очаровательна как никогда, а сын растет как на дрожжах. Теперь-то я вижу, кто лучший работник в этой конторе.

Он похлопал Джорджа Ходжеса по плечу, бросив косой взгляд на Генри, с лица которого исчезла мимолетная улыбка.

— Что это у тебя?

Ходжес пододвинул к нему пару папок.

— Предварительный бюджет. Налоговая ведомость. Сумма уплаченных за последние три года налогов. Расход на тридцать процентов выше, чем год назад.

Фальконер бросил на спинку стула плащ, тяжело опустился на софу и принялся изучать документы организации.

— В прошлом и позапрошлом году нам достались значительные пожертвования от «Петерсон констракшн», а в этом году их в списке нет. В чем дело?

Он в упор взглянул на своего менеджера.

— Мы связывались с ними дважды, приглашали старика Петерсона на обед на прошлой неделе, — объяснил Ходжес, затачивая карандаш. — Похоже, его сын в этом году приобрел в их фирме больший вес, а он считает, что палаточные проповеди... ну, старомодны, что ли. Компании необходимо снизить налоги, но...

— Ага, значит, в данном конкретном случае мы лаем не на то дерево. Господь любит щедрого дарителя, однако он берет в любом случае и в любом размере, если это способствует распространению его слова. — Фальконер улыбнулся, а за ним улыбнулись и остальные. — Вероятно, нам стоит поговорить с младшим Петерсоном. Я позвоню ему сам. Джордж, дайте мне его домашний телефон, хорошо?

— Мистер Фальконер, — сказал Брэгг, присев на один из стульев, — мне кажется — мне это только кажется! — что Петерсон попал в самую точку.

Ходжес напрягся и взглянул на Брэгга. Фальконер медленно поднял голову, оторвав взгляд от документа, который просматривал, и его голубовато-зеленые глаза блеснули.

Брэгг смущенно заерзал, ощутив странный холод в пояснице.

— Я просто... хотел обратить ваше внимание на то, что мои исследования показали: большинство самых удачливых евангелистов перенесли акцент с радио и уличных проповедей на телевидение. Я думаю, что именно телевидение в течение следующего десятилетия станет могучей социальной силой и что с вашей стороны было бы мудрее...

Фальконер внезапно расхохотался.

— Послушай-ка этого молодого ученого, Джордж! — Он закашлялся. — Мне не надо напоминать, мальчик, насколько хорошо у тебя варит котелок. — Фальконер подался вперед, и с его лица внезапно исчезла улыбка, а в глазах появилась сталь. — Я вот что тебе хочу сказать, Генри. Мой папа был задрипанным баптистским проповедником. Ты знаешь, что означает слово «задрипанный»? — Его рот искривился в грубой усмешке. — Ты вышел из обеспеченной семьи и скорее всего понятия не имеешь, что такое быть постоянно голодным. Моя мать от забот к двадцати пяти годам превратилась в старуху. Мы все время перебирались с места на место, словно бродяги. Это были тяжелые дни, Генри. Великая Депрессия. Никто не мог найти работу, поскольку все предприятия закрылись.

Фальконер покосился на флаг Конфедерации, и его глаза потемнели.

— Однажды кто-то пожалел нас и подарил родителям старую потрепанную палатку. Для нас, Генри, это был шикарнейший особняк. Мы разбили лагерь на обочине дороги, отец смастерил из досок крест и прибил к дереву плакат с надписью «КАЖДУЮ НОЧЬ ПАЛАТОЧНЫЕ ПРОПОВЕДИ ПРЕПОДОБНОГО ФАЛЬКОНЕРА! ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ ЖЕЛАЮЩИЕ!». Он проповедовал бродягам, которые шли в Бирмингем в поисках работы. Он был неплохим священником, однако именно под пологом этой палатки что-то вкладывало в его душу серу и огонь; он изгнал Дьявола из стольких мужчин и женщин, что Ад не успевал вербовать новых последователей. Люди восхваляли Бога, а демоны разлетались как ошпаренные. Незадолго до смерти у моего отца стало столько работы, что он уже не справлялся. Сотни людей искали его день и ночь. Поэтому мне пришлось помогать ему, а затем продолжить его дело.

Фальконер смерил взглядом Брэгга.

— Я согласился использовать радио-шоу десять лет назад. Радио-шоу — это прекрасно, но как быть тем, у кого нет радио? Что делать тем, у кого нет телевизора? Разве они не заслуживают внимания? Знаешь, сколько людей обратились к Иисусу прошлым летом, Генри? Минимум пятьдесят за ночь, пять раз в неделю с мая по август! Так, Джордж?

— Совершенно верно, Джи-Джи.

— Ты многообещающий молодой человек, — обратился Фальконер к адвокату. — И у тебя на уме идея экспансии.

Правильно? Порвать региональные связи и выйти на общегосударственный уровень? Это прекрасно, как раз за такие идеи я тебе и плачу. О да, все правильно, в конце концов так и будет, однако у меня в крови спесь! — Он усмехнулся. — С Иисусом в сердце и спесью в крови можно победить Сатану одной левой!

В дверь постучали, и в комнату вошел портье с тележкой, на которой стояли стаканы и кувшин холодного лимонада. Портье разлил лимонад и удалился, сжимая в руке религиозный буклетик.

Фальконер отхлебнул холодную жидкость.

— Здорово прочищает мозги. Кстати, насколько я понимаю, мистер Форрест забыл о нас?

— Я разговаривал с ним сегодня, Джи-Джи, — ответил Ходжес. — Он сказал, что с утра у него деловая встреча, но он приедет сразу же, как освободится.

Фальконер хмыкнул и уткнулся в газету алабамских баптистов.

Ходжес открыл папку и стал разбирать стопку писем и прошений — «писем фанатов Бога», как называл их Джи-Джи, — присланных со всего штата, в каждом содержалось приглашение «Крестовому походу Фальконера» посетить их город этим летом.

— Петиция из Гроу-хилла, подписей штук сто, — сообщил он Фальконеру. — Большинство прислали пожертвования.

— Господь не сидит без дела, — прокомментировал Фальконер, листая газету.

— А вот действительно интересное письмо. — Ходжес развернул перед собой линованную бумагу, покрытую в некоторых местах бурыми пятнами от жевательного табака. — Послание из города Готорна...

Фальконер оторвался от газеты.

— Это примерно в пятнадцати милях от Файета и в десяти милях от моего дома, если по прямой. Что там написано?

— Пишет некий Ли Сейер, — продолжил Ходжес. — Еще в феврале город остался без священника, и они с тех пор ограничиваются воскресными чтениями Библии. Когда мы в последний раз гастролировали по соседству с вашим родным городом, Джи-Джи?

— Года четыре назад или больше, — нахмурился Фальконер. — Без священника... Вероятно, они уже истосковались по направляющей руке. Он не пишет, что стало с прежним священником?

— Он говорит, что священник заболел и уехал из города, чтобы сменить климат. Кроме того, Сейер пишет, что побывал на вашей проповеди в Тускалузе в прошлом году и спрашивает, не могли бы мы посетить Готорн этим летом.

— От моего города до Готорна практически рукой подать, — пробормотал Фальконер. — Соберется народ из Окмэна, Пэттон-Джанкшна, Берри и дюжины других мелких городишек... Может, пора прокатиться по родным местам? Возьми на заметку это письмо, Джордж, и давай попробуем найти место в расписании.

Открылась дверь, и в комнату, нервно улыбаясь, вошел тощий мужчина средних лет в мешковатом коричневом костюме. В одной руке он держал пузатый портфель, а другой прижимал к себе папку, с какими обычно ходят художники.

— Прошу прощения за опоздание, — извинился мужчина. — Встреча в офисе затянулась на час...

— Закрой дверь, а то здесь сквозняк. — Фальконер приветственно помахал рукой и поднялся на ноги. — Посмотрим, что твои рекламщики подготовили для нас в этом году.

Форрест бочком подошел к мольберту, поставил портфель на пол и пристроил папку на мольберт так, чтобы всем присутствующим было видно. Под мышками у Форреста проступили темные круги.

— Настоящее пекло сегодня, да? Должно быть, все лето будет очень жарким. Могу я... э-э?.. — Он сделал движение в сторону тележки с лимонадом и, когда Фальконер утвердительно кивнул, налил себе стакан. — Я думаю, вам понравится то, что мы сделали в этом году, Джи-Джи.

— Посмотрим.

Форрест поставил наполовину опустошенный стакан на кофейный столик, глубоко вздохнул и развернул три модели плакатов.

Затейливая надпись на первом плакате гласила: «СЕГОДНЯ НОЧЬЮ! ТОЛЬКО ОДНУ НОЧЬ! СМОТРИТЕ И СЛУШАЙТЕ ДЖИММИ ДЖЕДА ФАЛЬКОНЕРА И СТАНОВИТЕСЬ БЛИЖЕ К БОГУ!» Под надписью размещалась глянцевая фотография Фальконера с поднятыми в пламенном призывном жесте руками.

На втором плакате Фальконер стоял около книжного шкафа, обрамленный с двух сторон флагами Соединенных Штатов и Конфедерации. Он протягивал зрителю Библию, и на его лице сияла широкая улыбка.

Ниже простыми печатными буквами была нанесена надпись: «ВЕЛИЧАЙШИЙ ЕВАНГЕЛИСТ ЮГА ДЖИММИ ДЖЕД ФАЛЬКОНЕР! ТОЛЬКО ОДНА НОЧЬ! ПРИХОДИТЕ И СТАНЕТЕ БЛИЖЕ К БОГУ!»

Третий плакат представлял собой сплошной рисунок, изображающий Фальконера, поднявшего вверх разведенные в умиротворяющем жесте руки. Внизу на рисунок были наложены белые буквы: «ТОЛЬКО ОДНА НОЧЬ! СМОТРИТЕ И СЛУШАЙТЕ ДЖИММИ ДЖЕДА ФАЛЬКОНЕРА И СТАНОВИТЕСЬ БЛИЖЕ К БОГУ!» Фальконер подошел к мольберту.

— Последний рисунок просто замечательный, — сказал он. — Мне нравится. Мне действительно нравится! С такой рекламой сбрасываешь десяток лет, верно, Форрест?

Форрест улыбнулся, согласно кивнул и достал из кармана трубку и кисет. Прикурив со второй попытки, он выпустил клуб голубого дыма.

— Я рад, что плакат вам понравился, — проговорил он с облегчением.

— Но, — подчеркнул Фальконер тихим голосом, — что касается текста и шрифта, больше всего мне понравилась надпись на среднем плакате.

— О, нет проблем, мы можем совместить их как угодно.

Фальконер подошел еще ближе, пока не оказался в нескольких дюймах от своей фотографии.

— Это то, что мне нужно. Этот плакат убеждает. Мне нужно пять тысяч копий, но с другой надписью и шрифтом. К концу этого месяца.

Форрест прочистил горло.

— Ну... это несколько затруднительно... Но мы справимся. Нет проблем.

— Прекрасно. — Фальконер, сияя, отвернулся от плаката и вытащил трубку изо рта Форреста, как соску у младенца. — Я не терплю опозданий, мистер Форрест. И еще раз напоминаю: я не переношу запах дьявольского сорняка.

В его глазах что-то ярко блеснуло. С лица Форреста исчезла улыбка, а Фальконер опустил трубку в стакан с лимонадом. Раздалось легкое шипение.

— Курение вредно для здоровья, — тихо произнес Фальконер, будто разговаривал с непослушным ребенком, — но полезно для Дьявола.

Он оставил «виновника» в стакане, потрепал Форреста по плечу и снова стал любоваться плакатом.

Зазвонил один из телефонов. Ходжес быстро сиял трубку.

— «Крестовый поход Фальконера». О, привет, Кемми, как у тебя... Да, конечно, секундочку. — Он протянул трубку Фальконеру. — Джи-Джи, это Камилла.

— Скажи, что я перезвоню, Джордж.

— Похоже, она чем-то встревожена.

Фальконер сделал паузу, а затем двумя широкими шагами подошел к телефону.

— Привет, дорогая. Чем могу помочь? — Он смотрел, как Форрест убирает плакаты, а затем вытаскивает из стакана намокшую трубку. — Что-что? Дорогая, очень плохо слышно. Повтори сначала. — Его лицо неожиданно вытянулось. — Тоби? Когда? Сильные повреждения? Я же предупреждал тебя, что эта охота за автомобилями до добра не доведет! Хорошо, успокойся... Попроси Уэйна помочь. Погрузите Тоби в трейлер и отвезите к доктору Консайдайну. Он лучший ветеринар в округе, и он не откажет тебе... — Фальконер не договорил и прижал трубку поплотнее к уху. Его рот открывался и закрывался, как у вытащенной на берег рыбы.

— ЧТО? — Голос проповедника прозвучал так безжизненно, что трое мужчин, находящихся в комнате, с удивлением переглянулись. Они никогда не видели Дж. Дж. Фальконера в подавленном настроении.

— Нет, — прошептал он. — Нет, Кемми, этого не может быть. Ты ошиблась. — По мере того как он слушал, его лицо начало бледнеть. — Я не... знаю, что делать... Ты абсолютно уверена? — Его мясистые руки готовы были переломить телефонную трубку пополам. — Уэйн с тобой? Хорошо, тогда слушай меня внимательно. Это не мое дело, просто слушай. Отвези пса в лечебницу, и пусть его как следует проверят. Не говори никому, кроме доктора Консайдайна, и еще скажи ему, что я просил сохранить это в тайне. Поняла? А теперь успокойся! Я буду дома через пару часов, выезжаю сразу, как только освобожусь. Ты точно в этом уверена? — Он помолчал и глубоко вздохнул: — Ну ладно. Целую тебя. Пока.

Фальконер положил трубку.

— Что-нибудь случилось, Джи-Джи? — спросил Ходжес.

— Тоби, — тихо ответил Фальконер. — Моя собака. Ее сбил грузовик.

— Примите мои соболезнования, — произнес Форрест. — Хорошую собаку трудно...

Фальконер обернулся. Его губы были растянуты в торжествующей улыбке, а лицо приобрело свекольно-красный оттенок. Он сжал кулаки и воздел их к потолку.

— Джентльмены! — Его голос захлестывали эмоции. — Неисповедимы Пути Господни!

3. Палаточное шоу

11

Июльским субботним утром Джон Крикмор выехал из дома. В воздухе еще веяло ночной прохладой, хотя солнце уже взошло и висело над холмами, как огромный оранжевый шар. Джон ехал на работу в магазин Ли Сейера, и из-под колес его старого «олдса» поднималась пыль, медленно плывущая по полю, на котором виднелись сухие коричневые стебли кукурузы.

Последний дождь был в июне. Джон знал, что наступает критический момент. Его кредит в продуктовом магазине почти истощился, а на прошлой неделе Сейер сказал, что, если дела не улучшатся — а это маловероятно, учитывая время года и ужасную жару, — ему придется отказаться от его услуг до осени. Как и большинство местных фермеров, Джон уже залез в неприкосновенный семейный запас. Сейчас самыми счастливыми существами в готорнской долине были, наверное, местные свиньи, которые пожрали большую часть кукурузы, и какой-то умелец из Бирмингема, скупавший по смехотворно низким ценам сухие кочерыжки от кукурузных початков, делал из них трубки и продавал в аптеках.

К счастью, в Файете скоро откроется ярмарка. Вышивки Рамоны всегда покупают охотно. Джон вспомнил женщину, купившую одну из работ Рамоны со словами «она выглядит так, будто сделана бабушкой Мозес». Джон понятия не имел, кто такая бабушка Мозес, однако понял, что это комплимент, поскольку женщина спокойно рассталась с пятью долларами.

Утреннее марево превратило Готорн в плывущий мираж, готовый вот-вот исчезнуть. Джон беспокойно заерзал на сиденье, проезжая мимо все еще никем не купленного и быстро разваливающегося дома Букеров. У дома была дурная репутация, и вряд ли кто-нибудь согласится поселиться здесь. Только оставив позади это обвитое лозами и сорняками строение, Джон позволил себе вспомнить тот ужасный апрельский день, когда он увидел учебники Билли, лежащие на ступеньках «дома убийства». До сих пор у мальчика иногда случаются кошмары, но он ничего не стал объяснять, а Джон решил не расспрашивать. В лице Билли что-то изменилось; его глаза стали беспокойными, и за ними угадывался какой-то секрет, которого Джон почему-то боялся. Больше чем когда-либо он жалел, что в Готорне нет настоящего священника, который смог бы разобраться в проблемах мальчика. Весь город остро нуждался в проповеднике: субботние ночи становились все более буйными, случайные ссоры часто перерастали в драки, а в Дасктауне как-то раз даже была перестрелка. Шериф Бромли работал не покладая рук, однако Готорн почти вышел из-под его контроля. Джон понимал, что городу как никогда необходим решительный и сильный слуга Божий.

Давным-давно он сам хотел стать священником, однако фермерские гены взяли верх, притянув его к земле.

Как-то раз, августовской ночью, во время палаточной проповеди, он наблюдал, как его отец в экстазе катался по опилкам, а люди вокруг странными голосами кричали «аллилуйя!»; на всю жизнь в память Джона врезался образ долговязого рыжего мужчины с отсутствующим взглядом на искаженном лице и вздувшимися на шее венами. Джон боялся вечерних сумерек, когда, как говорил отец, Божий Глаз, словно горящее солнце, рыщет по миру в поисках грешников, которые должны умереть этой ночью. Всем ясно, что Жизнь — это божий дар, а Смерть — вмешательство Сатаны в совершенный мир, созданный Господом. Когда человек умирает духовно, за этим неминуемо следует смерть физическая, и бездна Ада раскрывается, чтобы принять грешную душу.

Отец был хорошим семьянином, но с глазу на глаз говорил Джону, что все женщины, начиная с Евы, коварные и лживые создания, за исключением его матери, лучшей из женщин, когда-либо созданных Господом, и что он должен все время остерегаться их. Женщины поклоняются странным предметам, любят деньги и наряды и раз в месяц кровоточат, чтобы искупить Первородный Грех.

Но когда в двадцать лет на танцплощадке Джон Крикмор разглядывал шеренгу местных девушек, ожидающих приглашения к танцу, его сердцу как будто приделали крылья. Он заметил смуглую девушку, одетую в белое платье; в ее длинные рыжевато-коричневые волосы были вплетены белые цветы. Их глаза на мгновение встретились, а затем она отвернулась и вздрогнула, как игривый жеребенок. Джон смотрел, как она танцует с каким-то парнем, чьи башмаки ступают по ее ногам, как лошадиные копыта, но она только улыбалась и приподнимала подол платья, чтобы оно не запачкалось. Запах канифоли, распространявшийся от смычков скрипачей, смешивался с запахом табака, а от топанья ног танцующих с чердака сарая, словно конфетти, сыпалось сложенное там для просушки сено. Когда смуглая девушка и ее партнер оказались довольно близко от Джона Крикмора, он вклинился между ними, подхватил девушку и быстро повел ее в танце так, что мистеру Большое Лошадиное Копыто осталось только взмахнуть руками, чертыхнуться и пнуть ногой клок сена, поскольку соперник по комплекции превосходил его раза в два. Девушка робко улыбнулась, но в ее карих глазах вспыхнули золотые искорки, и когда танец закончился, Джон спросил, не могли бы они встретиться как-нибудь вечером.

Поначалу он ничего не знал о Ребекке Фейрмаунтейн, матери Рамоны. А позже отметал все рассказы о ней как глупые слухи. Он не послушался советов отца и женился на Рамоне, а потом стало слишком поздно, и Джон попеременно обращался то к луне, то к Библии. Конечно, его предупреждали. Даже Рамона несколько раз пыталась поговорить с ним, но он ничего не желал слушать. Джон цеплялся за Библию, за память об отце, который говорил, что порядочный мужчина никогда не уйдет от женщины и от Бога. И жизнь пошла своим чередом. С тех пор случилось два благословенных события: во-первых, родился Билли, а во-вторых Ребекка Фейрмаунтейн, оставшаяся после смерти мужа совсем одна, переехала в дом аж за пятьдесят миль от Готорна, поскольку тамошняя земля была богата глиной, необходимой ей для гончарных работ.

Какой-то тип, которого Джон никогда не видел, городской, насколько можно было судить по одежде, прибивал к телефонному столбу рядом с магазином Сейера красочный плакат. Джон притормозил и вытаращил глаза. На плакате был изображен мужчина, воздевший руки к небесам, надпись под изображением гласила: «ВЕЛИЧАЙШИЙ ЕВАНГЕЛИСТ ЮГА ДЖИММИ ДЖЕД ФАЛЬКОНЕР! ТОЛЬКО ОДНА НОЧЬ! ПРИХОДИТЕ И СТАНЕТЕ БЛИЖЕ К БОГУ!» Ниже была вторая надпись, набранная более мелким шрифтом: «ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ЦЕЛИТЕЛЬСКОЙ СИЛЫ СВЫШЕ В ЛИЦЕ МАЛЕНЬКОГО УЭЙНА ФАЛЬКОНЕРА!»

Сердце Джона громко застучало. «Благодарение Господу!» — подумал он. Его молитвы услышаны. Он уже давно знал о Джимми Джеде Фальконере и его палаточных проповедях, спасших тысячи грешников; ему всегда хотелось попасть на них, однако каждый раз проповеди проходили слишком далеко от Готорна.

— Эй, мистер! — позвал он.

Незнакомец обернулся, его загорелое лицо ярко-красным пятном полыхнуло на фоне ослепительно белой рубашки.

— Когда и где будет выступать этот проповедник?

— Вечером, в среду, в семь часов, — ответил мужчина и ткнул молотком в направлении поля для софтбола, — вон там.

— Спасибо, — улыбнулся Джон. — Большое спасибо.

— Не за что. Придете? Приводите всю семью.

— Можете в этом не сомневаться! — Джон взмахнул рукой и поехал дальше. Его настроение поднялось от мысли о том, что он обязательно возьмет с собой Билли. Пусть мальчик послушает великого евангелиста, который, несомненно, вернет жителям Готорна почтительность к Господу.

12

В среду вечером, нарядившись в колючий темно-серый костюм, который был как минимум на размер меньше, чем нужно, Билли стоял на террасе. Запястья мальчика торчали из коротких рукавов, а галстук душил его, как удавка. Этим утром они с отцом ездили в парикмахерскую, и мистер Пил укоротил его шевелюру дюйма на два. Впереди волосы удерживались от порывов ветра слоем бриолина, но непослушный хохолок на затылке уже преодолел сопротивление жирной мази. Билли распространял вокруг себя сильный запах «Виталиса» — аромат, который он очень любил.

Несмотря на то что костюм стеснил все движения, Билли нетерпеливо ждал начала палаточной проповеди; он не понял, что представляет собой данное мероприятие, однако жители города уже несколько дней обсуждали это событие и то, кто что наденет и кто с кем сядет. Когда сегодня утром они с папой проезжали мимо поля для софтбола, Билли видел огромную палатку, которую устанавливали рабочие, и грузовик с опилками, передвигающийся по полю, как гигантский жук. Хрупкая с виду палатка заняла все поле для софтбола. Ее полог трепал пыльный бриз. От второго грузовика, на котором стояла лебедка, в палатку тянулись черные электрические провода. Билли хотелось остаться и понаблюдать за происходящим, поскольку он еще никогда не видел в Готорне такой активности, но отец слишком торопился домой. Проезжая мимо развалин дома убийства, они оба молча посмотрели на них, и Билли крепко зажмурил глаза.

В небе поднималась полная луна, а Билли зачарованно смотрел, как длинный луч света медленно описывает круги на поле для софтбола. Он услышал голоса родителей, доносящиеся из дома, и хотел уже испугаться, когда понял, что они не спорят; сегодня все будет прекрасно, потому что мама согласилась пойти вместе с ними на проповедь. Когда она поначалу отказывалась, стены дома содрогнулись от негодующих воплей Джона. Пререкания продолжались почти два дня. Они заключались в том, что Рамона холодно молчала, а Джон бегал вокруг нее, стараясь разозлить. «Но теперь, — думал Билли, — мы пойдем на проповедь все вместе, как дружная семья».

Через несколько минут Рамона и Джон вышли на террасу. Джон облачился в старый коричневый костюм и слегка желтоватую рубашку, на шее у него красовался черный бант. В руке он сжимал потрепанную Библию.

На Рамоне были темно-синее платье и белая шаль. Ее волосы свободно спадали по спине. Она согласилась пойти не из-за евангелиста и не из-за того, чтобы успокоить Джона, а потому, что слишком давно не выходила из дома; она хотела увидеть людей, хотя знала, что, увидев ее, люди вряд ли будут прыгать от радости.

Сегодня Рамона решила держать себя в руках. Если она увидит черную ауру, то отвернется, но скорей всего она ничего не увидит, и все будет великолепно.

— Готов, парень? — обратился Джон к сыну. — Тогда вперед!

Они сели в автомобиль и поехали прочь от дома. «Не хочу видеть это сегодня, — подумала Рамона, и ее ладони покрылись потом. — Нет, лучше не видеть это никогда...»

Легковые автомобили и грузовики заполнили все пространство вокруг огромной палатки, и длинная вереница автомобилей стояла в ожидании под длинным транспарантом, который гласил: «СЕГОДНЯ ПРОПОВЕДЬ! ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ ЖЕЛАЮЩИЕ!» Люди с фонариками указывали водителям место для стоянки, и Джон увидел, как подъехали полные людей школьные автобусы. Рядом с палаткой, отделенный от стоянки козлами для пилки дров, стоял блестящий серебристый трейлер. Воздух наполняли пыль и многочисленные голоса. Джон услышал, как поскрипывает транспарант, когда они проезжали под ним, чтобы вырулить на поле.

Человек с фонариком заглянул в кабину и улыбнулся.

— Добрый вечер, братья. Поворачивайте направо и следуйте вон за тем мужчиной, который укажет вам место парковки. — Он приподнял ведро, полное мелочи. — Четвертак за стоянку, пожалуйста.

— Четвертак? Но... это же общественное поле.

Человек потряс ведро, и монеты внутри зазвенели.

— Только не сегодня, парень.

Джон покопался в карманах и извлек пятнадцатицентовую монету. Рамона открыла кошелек, нашла десятицентовик и отдала его мужу. Место для стоянки нашлось в дальнем конце поля между двумя школьными автобусами, и пока они прошли пятьдесят ярдов до входа в палатку, их тщательно выглаженная одежда покрылась слоем пыли. Когда они переступили полог палатки, Джон взял Билли за руку.

Внутри палатки собралось столько людей, сколько Джон еще ни разу не видел, и народ все прибывал и прибывал, быстро заполняя деревянные раскладные стулья, установленные вокруг большой возвышающейся платформы. От висящих под высоким потолком ламп, закрытых плафонами, струился золотистый свет. Возбужденный, но сдержанный гул голосов перекрывался звуками церковного органа, исполнявшего «Старый тяжкий крест». Музыка разносилась из двух мощных динамиков, расположенных по обеим сторонам платформы. Над платформой висели американский флаг и звезды Конфедерации, причем «Старая Слава» выше, чем его соперник. К Крикморам подошел швейцар в белом сюртуке и галстуке-бабочке, чтобы помочь им найти свободные места, и Джон попросил его устроить их как можно ближе к платформе.

Пока они шли по узкому проходу между рядами, Джон с беспокойством ловил недобрые взгляды, направленные на Рамону. По ряду пожилых матрон, составляющих «Общество Доркас», прокатился шепот, они даже отложили свои рукоделья, чтобы было удобнее сплетничать. Джон почувствовал, что краснеет, и пожалел о том, что принудил жену поехать вместе с ними, хотя, с другой стороны, он и не рассчитывал, что ему удастся ее уломать. Он оглянулся и увидел, что Рамона идет прямо, с высоко поднятой головой. Заметив три свободных стула гораздо дальше от платформы, чем ему хотелось бы, Джон не выдержал и сказал швейцару:

— Вот здесь будет хорошо.

За пять минут до начала в палатке негде было яблоку упасть. Швейцары завернули пологи палатки, чтобы хоть немного проветрить помещение, но воздух внутри сделался душным и влажным. Орган закончил «В райском саду», и ровно в семь из-за занавеса с правой стороны платформы вышел черноволосый мужчина в синем костюме. Он пощелкал по микрофону и, убедившись, что тот включен, одарил собравшихся веселой белозубой улыбкой.

— Приветствую вас! — громко произнес мужчина и представился Арчи Кейном, священником Свободной баптистской церкви Файета. По мере того как на платформе собирались хористы, одетые в желтые робы, он говорил о том, как он счастлив видеть здесь столько народа. Билли, который быстро сник в удушливой жаре, вновь встрепенулся.

Кейн дирижировал хором, исполнившим сначала несколько гимнов, а затем длинную молитву, прерванную криками из зала, восхваляющими Господа. Кейн усмехнулся, вытер платком потное лицо и сказал:

— Братья и сестры! Тем, кто меня знает, я еще надоем по воскресным утрам! Таким образом... сегодня я хочу представить вам одного джентльмена! — Над толпой разнеслись охи и ахи. — Прекрасного джентльмена и Божьего человека, родившегося у нас, в округе Файет! Я думаю, вы уже знаете его имя и любите его так же, как я, тем не менее повторюсь: величайший евангелист Юга Джимми Джед ФАЛЬКОНЕР!

Последовал взрыв аплодисментов и криков, люди вскочили со своих мест. Толстый мужчина в мокрой от пота рубашке встал прямо перед Билли, загородив ему платформу, но Джон, вставший вместе со всеми, поднял сына так, что он смог увидеть направляющегося к платформе мужчину в ярко-желтом костюме.

Джимми Джед Фальконер улыбнулся и поднял руки. Неожиданно у него за спиной начал разворачиваться огромный плакат: черно-белый Джимми Джед Фальконер почти в той же позе, что и оригинал. Наверху плаката большими красными буквами светилась надпись: «КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ФАЛЬКОНЕРА».

Фальконер подождал, пока стихнут аплодисменты и крики, затем быстро шагнул к микрофону и произнес хорошо поставленным гудящим голосом:

— Хотите знать, как разговаривает Бог, ближние мои? — Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана пистолет и выстрелил в воздух: ба-бах! Женщины закричали, а мужчины насторожились.

— Вот как он говорит! — прогремел Фальконер. — Господь говорит, как пистолет, но никто не знает, когда Он заговорит и что Он скажет, поэтому вам лучше быть на Его стороне.

Билли видел, как от выстрела вверх поднимается голубой дымок, но пулевого отверстия не было. «Холостой», — подумал он.

Фальконер положил пистолет на платформу и обвел аудиторию напряженным голубовато-зеленым взглядом, похожим на свет прожектора, ощупывающего небо над палаткой. Билли показалось, что евангелист заглядывает всем прямо в души, и по его телу пробежала дрожь.

— Давайте помолимся, — прошептал Фальконер.

Когда началась молитва, Рамона открыла глаза. Сначала она посмотрела на сына, который сидел, низко наклонив голову и зажмурившись, а затем перевела взгляд на хилого мальчика, сидящего на другом конце палатки, она заметила его еще до того, как начал говорить Арчи Кейн. Сердце Рамоны тревожно забилось. Вокруг ребенка сиял пульсирующий иссиня-черный злобный свет. Его голова наклонилась, а руки сцепились в молитве. Он сидел между матерью и отцом, тощими людьми, одетыми в жалкие обноски выходных костюмов. Пока Рамона наблюдала за мальчиком, мать обняла его за плечи и осторожно прижала к себе. Казалось, она цепляется за последнюю соломинку надежды. На глаза у Рамоны навернулись слезы; маленький мальчик чах от какой-то болезни и скоро умрет: через неделю, день, несколько часов — она не знала, когда это произойдет, однако черная аура, предвестник смерти, который она так боялась увидеть в палатке, жадно вцепилась в свою жертву. Рамона опустила голову, задавая себе тот же самый вопрос, который задавала всегда, когда видела это: «Что я могу сделать?»

И, как всегда, получила ужасный ответ: «Ты не можешь сделать ничего!»

— Аминь, — произнес Джимми Джед Фальконер, и собравшиеся подняли головы, готовясь к взрыву огня и искр.

Однако он начал тихим шепотом:

— Грех.

Звук его голоса заставил Билли затрепетать. Джон подался вперед, в его широко открытых глазах сияло восхищение. Рамона увидела, как умирающий ребенок положил голову на плечо матери.

— Грех, — повторил Фальконер, сцепив пальцы. — Что вы знаете о нем? Что такое, по-вашему, грех? Что-то, что вы не должны делать, говорить или о чем вы не смеете думать? — Он на секунду прикрыл глаза. — О Великий Боже, грех... это зло, которое проникает в кровь, в наши сердца, умы и... развращает нас, заставляет загнивать, распадаться...

Он оглядел собрание, на его лице блестели капельки пота. Затем в одно мгновение умиротворенное выражение лица проповедника изменилось; губы искривились, глаза расширились, и он проревел:

— ГРЕ-Е-Е-Е-ЕХ... Вы можете его почувствовать, вы можете его обонять, вы можете его увидеть? Знаете ли вы, ближние мои, когда вы грешите? Я ясно и недвусмысленно объясню вам: грех — это уход из-под Божьего света, вот что это такое!

По его румяному лицу пробегали волны эмоций, а голос превратился в орган, играющий гаммы. Фальконер ткнул пальцем в аудиторию, не в кого-то конкретно, но вместе с тем в каждого.

— Покидали ли вы когда-нибудь свет? — прошептал он. — И оказывались ли в темном месте?

Билли напрягся, сидя абсолютно прямо.

— Я имею в виду те-о-о-о-омное место, — произнес евангелист глубоким замогильным голосом. — Я имею в виду место настолько темное и злое, что вы не могли найти выход. Ответьте себе: были ли вы в таком месте?

«Да, — подумал Билли. — И оно все еще у меня в голове, оно приходит ко мне но ночам, когда я пытаюсь заснуть».

— Не имеет значения, что это за место — раздевалка в бассейне, игорный дом, тир или просто самогон, — есть надежда, ближние мои. Но место может быть еще темнее: Похоть, Зависть или Супружеская Измена. Если вы попали в одно из этих темных мест, вы — гость Сатаны!

Глаза Билли округлились, а сердце забилось еще сильнее. Мальчик вспомнил последний кошмар, который видел пару ночей назад: он сидел на своей кровати и глядел на черную гору угля, скользящую к нему по комнате, затем оттуда вылезла ужасная белая рука, схватила простыню и медленно стянула ее на пол.

— САТАНА ЗАВЛАДЕЛ ВАМИ! — заорал Фальконер, и на его шее вздулись вены. — Копытный, рогатый, змееязыкий Дьявол схватил вас своими когтя-а-ами, — он поднял правую руку и сжал ее левой, делая вид, что отрывает плоть от костей, — и собирается задавить вас, сформировать по своему образу и подобию!.. И если вы гость в доме Сатаны, если ваше сердце открыто мраку, то вам не место на моей проповеди!

Глаза евангелиста полыхали огнем; он взял микрофон и начал ходить по платформе нервно и энергично.

— Вам нравится дом Сатаны? Вам нравится быть в темном месте в его-о-о компании? — Фальконер остановился, рассек кулаками воздух и повысил голос так, что динамик почти взорвался. — Я пришел сюда, чтобы сказать вам: у вас еще есть НАДЕЖДА! Вы можете ВЫРВАТЬСЯ из дома Сатаны! Вы можете бороться с этим сладкоголосым Дьяволом, и вы можете ПОБЕДИТЬ, да, ПОБЕДИТЬ! Потому что в любом самом темном месте — в раздевалке, в борделе, в Измене — вы можете услышать голос Иисуса-а-а! Он может звучать очень слабо. Но если вы последуете за ним, он будет звучать громче и громче и в конце концов непременно выведет вас из темноты! Свет Иисуса спасет вас от греха и уничтожения! — Он направил указательный палец в землю, и кто-то сидящий прямо за Билли крикнул:

— Аминь!

Фальконер улыбнулся.

— Хвала Господу, давшему нам силы! — Он поднял голову и стал похож на собаку, воющую на луну. — Хвала Свету! Хвала искуплению Греха-а-а!

Оказавшись на краю платформы, проповедник упал на колени и, сцепив руки, прошептал:

— А знаете ли вы, как найти этот свет, люди? Знаете ли вы, как замолить грехи и вырваться из тьмы? Вы должны исповедаться! — Он поднялся и прошелся по краю платформы; его лицо было мокрым от пота. — Исповедаться! Довериться Иисусу! Вы должны представить это темное место на обозрение Господу!

«Исповедь, — подумал Билли. — Неужели это именно то, что я должен сделать, если хочу избавиться от кошмаров?» Вокруг него люди плакали и стонали. Папа склонил голову в молитве, а мама не отрываясь смотрела на евангелиста стеклянным взглядом. «Исповедь?» — спросил себя Билли и ужаснулся. Но если он не исповедуется, как он сможет вырваться из темного места?

— Исповедь! Исповедь! Исповедь! — кричал Фальконер, тыча пальцем в аудиторию. Широкобедрая женщина в ситцевом платье поднялась со своего места и принялась трястись; из ее горла раздавались странные булькающие звуки, а глаза закатились. Она подняла вверх руки крича «Слава Господу!» вперемежку с бормотанием. Вслед за ней какой-то работяга в синем халате начал подпрыгивать словно в танце, поднимая вокруг себя облака опилок.

— ИСПОВЕДЬ! ИСПОВЕДЬ! — ревел евангелист. — Прочь из тьмы, завладевшей вашими душами! Откройте их Господу!

Он прошелся по платформе, поднимая людей с их мест одним взмахом руки, как будто они были привязаны к его пальцам невидимыми нитями. Джон поднялся и потянул за собой Билли.

— Да святится имя Господне! — крикнул Джон.

Фальконер снова вцепился в микрофон.

— С нами ли сегодня Святой Дух, ближние мои?

—Да!

— Готовы ли мы открыть сегодня свою душу Господу?

—Да!

— Хвала Святому Духу! А теперь, люди, я хочу сказать вам, что без вас и без Десницы Божьей, которая направляет вас так, как Ему угодно, «Крестовый поход Фальконера» не смог бы делать то, чем он занимается год за годом! Сейчас мы пускаем по залу подносы для пожертвований, и я хочу, чтобы вы заглянули как можно глубже в свои сердца! Помните: Сатана не желает, чтобы вы жертвовали! Старый проходимец хочет, чтобы вы проиграли эти деньги или потратили их на самогон! Если же вы ощущаете, что с вами Святой Дух, если вы желаете исповедаться в своих грехах, то покопайтесь в карманах и жертвуйте. Аллилуйя!

Из динамиков понеслись звуки органа. Хор запел «Любовь возвышает меня», а Фальконер вернул микрофон на подставку и начал хлопать в такт музыке, пока вместе с ним не захлопал весь зал. В струящемся золотистом свете кружились опилки, тяжелый воздух пропитался запахом пота. Когда один из подносов проносили мимо, Билли увидел, что на нем полно долларовых банкнот.

Когда процесс сбора пожертвований свершился и подносы унесли, Фальконер, сняв свой желтый пиджак, одарил аудиторию сияющей улыбкой. Его рубашка прилипла к спине и обширному животу.

— Люди, — сказал он, — может быть, вы пришли сюда не только послушать проповедь. Может быть, у вас есть другие причины встретиться со мной. Сейчас я представлю вам того, кто действительно близок моему сердцу. Вы уже слышали об этом юноше. Это мой сын... Маленький Уэйн Фальконер!

Собравшиеся громко зааплодировали, и маленькая фигурка в ярко-желтом костюме, вбежав по ступеням на платформу, бросилась в объятия отца. Евангелист, улыбаясь, взял сына на руки и поднял над головой. Билли вытянул шею, чтобы лучше видеть. Маленький Уэйн Фальконер обладал густой кудрявой рыжей шевелюрой, а его улыбка была еще ослепительнее, чем у отца. Глядя на него, Билли неожиданно почувствовал странное потягивание под ложечкой. Взгляд мальчика скользнул по толпе и определенно задержался на Билли. Билли ощутил странное желание подбежать к платформе и коснуться маленького Фальконера.

— Уэйн, — спросил евангелист, — ты ощущаешь Присутствие в этой палатке?

Наступила полная тишина.

— Да, папа, — ответил маленький мальчик в микрофон.

— Не просит ли тебя Присутствие совершить чудеса?

— Да, папа, просит.

— Чудеса! — крикнул Фальконер собравшимся. — Вы не ослышались! Господь пожелал действовать через моего сына!

Этот мальчик обладает такой силой, что вы будете потрясены! — Он поднял ребенка еще выше, и Уэйн снова улыбнулся, а Билли снова почувствовал желание броситься к платформе. — Нуждается ли кто-нибудь в этом зале в исцелении?

— Да! — ответил многоголосый хор. Рамона заметила, что мать умирающего ребенка — иссиня-черный кокон корчился, выпуская маслянистые щупальца, — со слезами на глазах подняла обе руки. Ребенок обнял ее за шею, а отец гладил его по головке и что-то шептал.

— Уэйн, Присутствие будет сегодня действовать через тебя?

Глаза маленького мальчика заблестели. Он утвердительно кивнул.

Фальконер поставил сына на пол, взял микрофон и передал его Уэйну. Затем поднял руки и закричал, обращаясь к собравшимся:

— ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ В ЧУДЕСА?

Палатка заполнилась шумными криками, а люди начали вскакивать со своих мест и придвигаться ближе к платформе. Воздух как будто наэлектризовался. Сидящий рядом с Билли Джон в изумлении взирал на происходящее.

Уэйн Фальконер встал в позицию боевого петуха на краю платформы. Его сжатые губы свидетельствовали о решительности, однако его глаза нервно бегали по палатке.

— Кто сегодня хочет чуда? — спросил Уэйн голосом, по мощности почти равным голосу отца.

Люди стали проталкиваться вперед, многие из них плакали. Рамона видела, как пара с умирающим ребенком встала в очередь, которая образовалась в проходе.

— Подходите! — кричал Уэйн. — Не бойтесь!

Он посмотрел на отца и протянул руку к первому в очереди пожилому мужчине в красной рубашке.

— Пусть Бог сотворит чудо!

Мужчина вцепился в руку Уэйна.

— В чем твоя болезнь, брат? — спросил Уэйн и поднес микрофон к губам старика.

— У меня болит желудок... мои конечности, о Господи, они все время горят огнем, и я совсем не сплю... Я болен...

Уэйн положил ладонь на коричневый морщинистый лоб мужчины и крепко закрыл глаза.

— Сатана вызвал сии страдания, потому что люди с Богом в душе не болеют! Изыди прочь, Сатана боли и болезни! Я приказываю тебе: изыди... прочь!

Мальчик задрожал как осиновый лист, а у мужчины подкосились ноги. Швейцар хотел помочь ему отойти, но он уже плясал, подбоченясь, с широкой улыбкой на лице.

— Иди с Богом! — крикнул Уэйн.

Очередь тех, у кого болели колени, ухудшился слух, затруднялось дыхание, двинулась вперед. Уэйн вылечил их всех, приказывая бесам плохих коленей, плохого слуха и затрудненного дыхания убираться прочь. Стоящий рядом Фальконер гордо улыбался и приглашал желающих вставать в очередь.

Рамона увидела, как пара с больным ребенком добралась до платформы. Уэйн поднес микрофон к губам женщины.

— Джонни такой слабый, — произнесла она прерывающимся голосом. — Доктора говорят, что у него что-то не в порядке с кровью. — Она безнадежно всхлипнула. — Мы бедные грешники и можем позволить себе только одного ребенка, поскольку больше нам не прокормить. Бог карает меня, потому что я продала нашего малыша человеку в Файете...

Уэйн взял ребенка за голову, и тот тихонько заплакал.

— У этого мальчика в крови Сатана! Я приказываю тебе, Сатана, изыди прочь! — Малыш дернулся и завыл. — Больше ему не нужен доктор!

Рамона взяла Билли за руку, и трепеща, крепко сжала ее. Черная аура вокруг ребенка стала еще гуще. Родители, смеясь и плача, обнимали свое чадо, а аура продолжала распухать. Рамона смотрела на Уэйна Фальконера округлившимися глазами.

— Нет, — прошептала она. — Это же неправда...

К платформе, покачиваясь и опиралась на палочку, подошла пожилая женщина. В нее тоже вцепилась черная аура. Женщина заговорила в микрофон о болях в сердце, о том, что она принимает лекарства, но очень надеется на чудо.

— Выбрось эти лекарства, женщина! — проскрипел Уэйн, когда швейцар помогал женщине отойти от платформы. — Ты излечилась, они не нужны тебе!

Вокруг несчастной пульсировал черный ореол.

— Нет! — произнесла Рамона и начала подниматься со стула. — Это не...

Но тут Билли вырвал руку и побежал по проходу.

— Билли! — закричала Рамона, но на ее плечо легла рука Джона.

— Оставь его! — сказал он. — Мой сын знает, что делает!

Когда Билли добрался до платформы, улыбающийся швейцар поднял его повыше, чтобы мальчику было удобнее говорить в микрофон. Вблизи глаза юного евангелиста — ровесника Билли — блестели, как голубые кусочки льда. Уэйн потянулся, чтобы коснуться Билли, но его рука застыла на полпути, улыбка увяла, а в глазах промелькнула тревога. Билли почувствовал, как волосы на затылке у него становятся дыбом.

— Грех! — взвыл Билли и не в силах больше сдерживать себя заплакал. — Я грешен, я забрел в темное место и нуждаюсь в исповеди!

Уэйн немного поколебался и снова потянулся к Билли. Внезапно он задрожал, а его рука сжалась в кулак. Он отступил назад, и отец быстро заслонил его, перехватив микрофон.

— Исповедуйся, сын мой, — сказал Фальконер-старший Билли.

— Я забрел в темное место! — Билли испугала громкость собственного голоса, выходящего из динамиков, а затем он увидел, что Уэйн Фальконер и все окружающие неотрывно смотрят на него. — Я... Я видел Зло! Оно было в подвале, и...

Рамона внезапно вскочила со своего места.

— ...оно вылезло из кучи угля, и оно... оно выглядело, как Вилл Букер, но его лицо было совсем прозрачным! — Слезы ручьями текли по щекам Билли. — Оно говорило со мной... и просило меня сказать людям... где оно находится...

— Билли! — закричал Джон, нарушив гробовую тишину. Он стоял, сжав в руках спинку стула, его лицо исказилось от ужаса.

— Я грешен в том, что пошел в темное место! — плакал Билли. Он хотел взять Фальконера за руку, но проповедник испуганно отшатнулся. Он чувствовал, что назревает скандал, и видел ядовитые взгляды окружающих.

И вот в дальнем конце палатки раздался возглас:

— Демон!

Какой-то мужчина — Джон узнал голос Ральфа Лейтона — закричал:

— Мальчишка проклят, как и его мать! Мы все это знаем!

— У него внутри темное семя!

— Его мать готорнская ведьма!

Палатка взорвалась безобразными криками. Билли, стоя на платформе, почувствовал, как на него обрушилась волна ненависти и страха.

— Он детеныш колдуньи! — кричал Лейтон из глубины палатки. — Его мать — Рамона Крикмор, и им здесь не место!

Лицо Фальконера покрылось потом. Он чувствовал настроение толпы и уже знал, что следует предпринять. Он схватил Билли за шиворот.

— Демон, вы говорите? Этот мальчик и его мать — отродья Сатаны?

Когда прозвучало имя Рамоны Крикмор, внутри у него раздался сигнал тревоги: Рамона Крикмор, колдунья Готорнской долины, женщина, разговаривающая с мертвецами и ткущая злые чары. А это ее сын? Шоу достигло наивысшей точки.

— Сегодня мы выгоним Дьявола из этого мальчика! Дадим Старому Козлу пинка и...

Наступила полная тишина. По проходу, не глядя по сторонам, шла Рамона Крикмор. Дойдя до платформы, она произнесла тихим повелительным голосом:

— Уберите руки от моего сына.

Фальконер разжал пальцы, его глаза сузились.

Рамона помогла Билли спуститься. За Фальконером она увидела испуганное лицо Уэйна, и внутри нее все перевернулось.

— Вы, испуганные бараны, — сказала она, обращаясь к толпе, и голос ее проник во все углы палатки. — Никто здесь сегодня не излечился! Людям, которым мерещилось, что они больны, сказали, что они здоровы, каковыми на самом деле они и являются, а вот те, кто действительно нуждался в помощи, теперь обречены из-за ложной надежды! — Ее сердце разрывалось. — То, что здесь делают эти двое, равносильно убийству!

— Заткни свою пасть! — раздался женский визг. Это кричала молодая мать, прижимающая к себе умирающего ребенка.

Рамона посмотрела на Фальконера.

— Убийству, — повторила она, сверкая глазами, — потому что в глубине души вы знаете, что это ложь.

Она посмотрела на дрожащего мальчика, который снова попался ей на глаза.

— Знаешь ли ты, что такое Смертный Грех? — заревел евангелист. — Видеть Мощь Господа и называть ее Работой Дьявола! Ты потеряна для Бога, женщина! — В толпе зазвучали одобрительные голоса. — Ты потеряна!