Он деланно улыбнулся и очень обрадовался, когда Бет ответила ослепительной улыбкой и ушла, предоставив его своим мыслям и апельсиновому соку. Уэйн только что закончил трехдневный сеанс целительства в Атланте. По его грубым прикидкам, он прикоснулся к пяти тысячам человек. А также прочитал три зажигательные проповеди насчет адского огня и краеугольного камня. Он чертовски устал, но на следующей неделе в расписании «Крестового похода» значился Хьюстон. «Если бы я только нашел запись шума реактивных двигателей в полете, — думал Уэйн, — то, может быть, спал бы лучше». Этот звук успокаивал его, унося далеко-далеко от «Похода», и нес по усыпанному звездами небу.
Студию звукозаписи ему подсказал купить его отец. Он также велел Уэйну слушаться мистера Крипсина и доверять всему, что тот скажет. Это для блага дела.
— Уэйн? — Рядом, улыбаясь, стоял мистер Найлз. — Хочешь пойти со мной в кабину пилотов?
Найлз шагнул вперед и отодвинул зеленую портьеру. При виде кокпита с его великолепной панелью управления, с мерцающими рычагами, циферблатами и шкалами у Уэйна перехватило дыхание. Пилот, рослый мужчина с широким загорелым лицом, добродушно усмехнулся:
— Привет, Уэйн. Садись в кресло второго пилота.
Уэйн опустился на мягкую кожу. В кабину шум двигателей не долетал, и единственным более или менее громким звуком здесь было шипение воздуха вокруг носа «Челленджера». Лобовое стекло давало широкий обзор ярко-голубого неба с крапинками перистых облаков. Уэйн заметил движение расположенного напротив штурвала и понял, что самолет летит под управлением автопилота. Инструменты на панели — альтиметр, измеритель скорости ветра, горизонт, указатель крена и другие, ему неизвестные, — располагались буквой Т, точно так же, как на панели «Бичкрафта», но, конечно, их было гораздо больше. Кресла пилота и второго пилота разделяла консоль с дросселями двигателей, пультом управления радаром, ручкой экстренного снижения скорости и другими, неизвестными Уэйну приспособлениями. Юноша с восхищением уставился на панель.
— Здесь все просто, — заметил пилот, — если знаешь, куда смотреть. Меня зовут Джим Кумбс. Рад приветствовать тебя на борту. — Он пожал Уэйну руку коротким, твердым рукопожатием. — Мистер Найлз говорил мне, что ты летчик. Это правда?
— Да, сэр.
— Отлично. — Кумбс потянулся к расположенной над головой приборной панели и выключил автопилот. Штурвал прекратил совершать корректирующие движения, оживлявшие элероны и рули высоты. «Челленджер» начал медленно поднимать нос вверх. — Хватай руль. Посмотрим, как он будет тебя слушаться.
У Уэйна вспотели ладони, когда он вцепился в штурвал и поставил ноги на покрытые жесткой резиной педали управления.
— Следи за приборами, — напутствовал его Кумбс. — Скорость все еще на автомате.
Уэйн двинул штурвал вперед, и «Челленджер» немедленно повиновался: серебряный нос начал опускаться. Однако юноша перестарался, и нос спустился вниз градусов на шесть. Самолет слегка развернуло вправо, и Кумбс позволил Уэйну поработать штурвалом и педалями до тех пор, пока машина снова не уравновесилась. «Челленджер» реагировал на малейшее движение пилота, по сравнению с ним управление «Бичкрафтом» казалось борьбой с самолетом. Уэйн усмехнулся и спросил слегка дрожащим голосом:
— Ну как?
Кумбс рассмеялся.
— Прекрасно. Конечно, мы миль на сто отклонились от курса, но для новичка ты справился вполне сносно. Хочешь быть моим вторым пилотом до Палм-Спрингса?
Уэйн просиял.
Через два часа «Челленджер» приземлился в муниципальном аэропорту Палм-Спрингса. Из кресла второго пилота Уэйн внимательно наблюдал за действиями Кумбса при посадке.
Самолет поджидали два лимузина «линкольн-континенталь». Найлз посадил Уэйна в первый, а Ходжес и Брэгг сели во второй. Однако через десять минут после того, как они выехали из аэропорта, водитель-мексиканец второго лимузина сказал, что «что-то не так» и съехал на обочину. Он вышел из машины, осмотрел ее и сообщил, что спустило левое заднее колесо. Ходжес проследил, как автомобиль Найлза и Уэйна скрылся из глаз, и коротко бросил шоферу:
— Чините!
Но водитель уже достал какое-то похожее на альпеншток приспособление и открыл багажник, чтобы достать запаску.
В окно лимузина Уэйн рассматривал большое поле для гольфа. Вдали змеились розовые очертания гор. Зеленая трава на поле постоянно увлажнялась водой из разбрызгивателей, вокруг яркими зелеными веерами росли пальмы. Лимузин свернул в фешенебельные кварталы, где из-за высоких заборов виднелись только крыши домов да верхушки пальм. Привратник в ливрее поприветствовал их взмахом руки и открыл двустворчатые широкие железные ворота. Лимузин вырулил на аллею, вдоль которой росли яркие цветы, аккуратно подстриженные кустарники и несколько видов крупных кактусов. Везде работали садовники — что-то подрезали, поливали и опыляли. Уэйн заметил красную шиферную крышу с башенками, и в следующий момент его глазам предстало огромное строение, которое было, вероятно, самым странным из виденных им жилых домов.
Оно было построено из светло-коричневого камня и представляло собой нагромождение углов и выступов, высоких башен, мансард, крыш, фронтонов, готических арок и скульптур, геометрических фигур и чего-то, похожего на статуи. Складывалось впечатление, что здесь потрудился десяток ненормальных архитекторов, которые решили воздвигнуть свои творения на одном участке и соединить их арками, парапетами и закрытыми переходами. Уэйн заметил, что строительство все еще продолжается: на строительных лесах рабочие поднимали наверх огромные камни. Юноша не сумел сосчитать этажи, по-скольку в одном месте строение вроде уже заканчивалось, а в другом поднималось еще выше. Но удивительнее всего оказалось то, что окна имелись только на первом этаже.
Лимузин въехал под навес, и мистер Найлз показал Уэйну массивную входную дверь. Дворецкий — мексиканец с коричневым морщинистым лицом, одетый в белый костюм, — распахнул обе створки и сообщил:
— Мистер Крипсин ждет вас, мистер Фальконер. Вы можете подняться сейчас же.
— Сюда, — махнул рукой Найлз. Он провел Уэйна по блестящему паркетному полу к лифту. Когда двери лифта открылись, на вошедших обрушился поток холодного сырого воздуха. Уэйн услышал тихий звук работающего оборудования, который усиливался по мере подъема.
— Почему мы не подождали остальных? — спросил он.
— Остальные скоро будут. — Двери лифта широко распахнулись.
Они стояли в пустой белой комнате, напротив лифта за стеклянной дверью начинался освещенный коридор. За стенами стучало и шумело какое-то оборудование, и Уэйн почувствовал в воздухе отчетливый запах дезинфицирующего средства.
— Не будешь ли ты так любезен, — обратился к нему Найлз, — снять туфли? И надеть вот это. — Он подошел к столу с хромированной столешницей и вынул из ящика несколько пар хлопчатобумажных тапочек. На столе стояла коробка с хирургическими перчатками. — А если у тебя в карманах есть деньги, будь добр, сложи их в этот пластиковый пакет. Мелочь тоже.
Уэйн снял ботинки и сунул ноги в тряпочные тапочки.
— Зачем все это?
Найлз сделал то же самое, вынул из кармана деньги и положил их в пластиковый пакет.
— Обувь и деньги переносят бактерии. Пожалуйста, надень эти перчатки. Готов? Тогда следуй за мной.
Он нажал на кнопку в стене, и стеклянные двери раздвинулись, словно в супермаркете. Воздух в коридоре был холоднее и суше. Когда Найлз и Уэйн перешагнули порог, двери за ними резко захлопнулись, словно медвежий капкан. Коридор, освещаемый потайными лампами, был совершенно неотделан; толстые каменные стены излучали холод, а где-то за ними тихо свистела воздухоочистительная система.
В конце коридора виднелись большие дубовые двери. Найлз нажал на вделанный в стену звонок, и через несколько секунд Уэйн услышал автоматическое жужжание.
— Иди, дверь отперта, — пригласил его Найлз. И Уэйн, у которого на нервной почве уже начались спазмы в животе и головная боль, шагнул вперед.
В комнате были скелеты. Скелеты рыб, птиц и даже один человеческий, с костями, соединенными проволочками. Мелкие скелеты ящериц и грызунов красовались на застекленных стеллажах. Двери за Уэйном автоматически закрылись, тихо щелкнул замок.
— Добро пожаловать.
Уэйн оглянулся. Около книжных шкафов стоял стол из тикового дерева с зеленым пресс-папье на столешнице. В черном кожаном кресле с высокой спинкой сидел мужчина. От его белой лысой головы отражался свет ламп. Комната была отделана деревянными панелями, а на полу лежал темно-синий персидский ковер с золотыми фигурами. Уэйн подошел поближе и увидел, что лысая голова венчает гору плоти, одетую в странный кафтан; лицо — складка на складке, маленькие блестящие глазки. Мужчина улыбнулся, показав мелкие белые зубы.
— Я так рад, что ты приехал. Можно я буду называть тебя Уэйн?
Уэйн опасливо глянул на громоздящиеся вокруг скелеты. В углу стоял целый скелет лошади, застывшей в прыжке.
Август Крипсин подождал, пока Уэйн дошел до стола, а затем протянул ему руку. Только после того, как Уэйн пожал ее, он понял, что Крипсин тоже надел свежие хирургические перчатки.
— Садись, пожалуйста. — Крипсин указал на стул. — Могу я тебе что-нибудь предложить? Фруктовый сок? Витамины?
— Нет, спасибо. — Уэйн сел. — Я съел сандвич в самолете.
— А, в «Челленджере»! Как он тебе понравился?
— Он... чудесный. А мистер Кумбс хороший пилот. Я... я не знаю, что произошло с моими спутниками. Они ехали в другой машине...
— Они скоро приедут, не сомневайся. Я вижу, тебя заинтересовала моя коллекция, да?
— Ну... я никогда не видел ничего подобного.
Крипсин усмехнулся.
— Кости. Каркас любого тела. Жесткий, прочный, устойчивый к болезням и вместе с тем... к сожалению, самая первая вещь, которая ослабевает в организме. Я восхищаюсь тайнами человеческого тела, Уэйн; его трещинами и ошибками, так же как и сильными сторонами. — Он указал на человеческий скелет. — Что за величественная конструкция, не так ли? Однако... обреченная рассыпаться в пыль. Если, конечно, ее не обработать, не отлакировать, не скрепить проволокой так, чтобы она не смогла развалиться за сотни лет.
Уэйн кивнул и сцепил руки на коленях.
— Ты симпатичный молодой человек, — сказал Крипсин. — Двадцать один в следующем месяце, я прав? Жил в Файете всю жизнь? Знаешь, в южном акценте есть что-то очень земное. Кстати, ты мне начинаешь нравиться. Я попросил мистера Найлза достать несколько видеозаписей твоих шоу и просмотрел их все по нескольку раз. Ты умеешь держаться перед публикой.
— Спасибо.
Голова Крипсина кивнула в знак принятия благодарности.
— Насколько я понимаю, вы с отцом проделали большую работу. Теперь у тебя есть телевизионное шоу, радиостанция, приносящая по меньшей мере сто тысяч годового дохода, и издательская компания, которая начнет приносить доход лишь лет через пять. Ты ежегодно выступаешь перед полумиллионом слушателей, а твой фонд планирует строительство Христианского университета с четырехлетним обучением.
— Вы проверяли мои дела, — заметил Уэйн.
— Точно так же, как мистер Ходжес наводил справки о «Тен-Хае Корпорейшн». Это нормально для любого бизнеса. — Крипсин пожал массивными плечами. — Я уверен, ты знаешь все, что тебе необходимо: я владею «Тен-Хае». «Тен-Хае» владеет контрольным пакетом «Эссекс Рекордс» ценой в полтора миллиона, поэтому ты сидишь в моем кабинете.
Уэйн кивнул и спокойно спросил:
— «Эссекс» стоит так дорого?
Крипсин тихо засмеялся.
— Ха! Мой мальчик, это твое предложение. И разве для тебя это дорого?
— «Эссекс» только за последний год потерял двести тысяч, — ответил Уэйн. — Интерес к кантри-музыке падает, а «Эссекс» не в состоянии заинтересовать исполнителей хитов. Я собираюсь закачать в компанию новые деньги и начать все сначала под флагом евангелистов.
— Я так и понял, — тихо сказал Крипсин. — Ты очень умный юноша, Уэйн. У тебя... дар провидения наряду с весьма своеобразными способностями. Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, и я обещаю, что сохраню твой ответ в секрете. Я много раз пересмотрел твои телевизионные шоу. Я видел выражения лиц тех, кто прошел — как вы это называете — процедуру Исцеления. — Сердце Крипсина застучало, челюсти и грудь напряглись. — Ты на самом деле целитель? Или... это просто трюк?
Уэйн молчал. Ему очень хотелось подняться и убежать из этой комнаты, из этого странного дома и от этого мужчины с маленькими черными глазками. Но он помнил, что папа велел ему доверять мистеру Крипсину. А папа не станет его обманывать.
— Я целитель, — ответил он.
— И ты можешь вылечить любое недомогание? Любой вид... болезни?
Разрезая пространство и время, в ушах Уэйна послышался голос: «Понимаешь ли ты, что делаешь, сынок?» Но юноша отмахнулся от всех сомнений, которые терзали его по ночам.
—Да.
Крипсин вздохнул и кивнул:
— Да. Ты можешь. Я вижу это по твоему лицу; я видел это по лицам тех, кого ты исцелил. Ты побеждаешь распадающуюся плоть и ломающиеся кости. Ты побеждаешь грязь болезни и отгоняешь микробов Смерти. Ты... несешь в себе силу Жизни, так?
— Нет. Через меня действует Господь.
— Господь? — растерянно замигал Крипсин, а затем снова улыбнулся. — Конечно. Я подарю «Эссекс Рекордс» «Крестовому походу». Однако я бы предпочел остаться в компании в качестве консультанта. Мне нравится идея евангелизации. На этом можно заработать приличные деньги.
Уэйн нахмурился. На мгновение ему показалось, что за спиной Крипсина стоит нечто темное и огромное — нечто звероподобное. Но видение быстро пропало.
— Ты, несомненно, устал от перелета, — сказал Крипсин. — Ты и я достигнем больших успехов, Уэйн. Мы еще поговорим об этом. А сейчас мистер Найлз ждет тебя в конце коридора. Он отведет тебя на ленч и организует прекрасное утреннее купание — мой бассейн в твоем распоряжении. Мы встретимся вечером, хорошо?
Уэйн поднялся со стула, неуверенно улыбаясь. Крипсин наблюдал, как он выходит из комнаты в стерильных тряпичных тапочках. Затем снял хирургические перчатки и бросил их в корзину для мусора.
— Поговорим позже, — тихо сказал он сам себе.
47
— Приехали, — сказал водитель такси и подрулил к тротуару. — Ты уверен, что не ошибся?
— Да, сэр, — ответил Билли; по крайней мере это было то самое место. Кривая табличка гласила: «Креста-стрит», а на маленьком доме из коричневого кирпича висел номер: «1212». На другой стороне улицы был разбит унылый маленький парк с ржавыми качелями и несколькими деревцами. Со всех сторон его подпирали жилые дома, по большей части заброшенные. Вдали, просвечивая сквозь серый туман, возвышались высотные дома центральной части Чикаго.
Билли заплатил водителю («четыре пятьдесят за проезд в автомобиле?» — поразился он) и остановился, держа свой потрепанный чемоданчик, напротив железных ворот и изгороди, которая отделяла дом 1212 от других строений. Он не знал точно, как должен выглядеть институт, но это здание не имело ничего общего с тем, что он воображал. Билли толкнул ворота, и они, заскрипев, отворились. Юноша прошел по дорожке к входной двери, нажал кнопку звонка и услышал тихий звон колокольчика.
В двери имелся маленький глазок, и в какой-то момент Билли показалось, что за ним наблюдают. Затем замок начал открываться — раз, два, три. Неожиданно у Билли возникло страшное желание быстро выскочить за ворота и бегом пробежать все расстояние до остановки «Грейхаунд», но он сдержался и остался стоять на месте.
Дверь открылась, и на порог вышла молодая девушка лет шестнадцати или семнадцати. У нее были длинные темные волосы, падающие почти до пояса, — Билли показалось, что она испанка. В ее красивых настороженных глазах сквозила печаль. Она посмотрела на его чемодан.
—Да?
— Э-э... может быть, я не туда попал. Это институт Хиллберна?
Девушка утвердительно кивнула.
— Ну... меня зовут Билли Крикмор, и мне нужно видеть доктора Хиллберн.
Он порылся в кармане, нашел конверт и отдал его девушке.
— Входите. — Девушка пропустила его в небольшую прихожую.
Внутренняя отделка дома оказалась для Билли приятным сюрпризом. Темное дерево блестело олифой и полировкой. На паркетном полу лежали симпатичные коврики, а изобилие комнатных растений приятно дополняло интерьер. В воздухе плавали соблазнительные ароматы хорошей еды. На второй этаж вела широкая лестница, а слева от двери в гостиной какие-то люди самого разного возраста смотрели телевизор, читали или играли в шашки. Появление Билли на время оторвало их от этих занятий.
— Меня зовут Анита, — представилась девушка. — Если хотите, можете оставить здесь свой чемодан. Мистер Пирлмен, — обратилась она к одному из мужчин, сидящих в гостиной, — сегодня ваша очередь помогать на кухне.
— Да, конечно. — Мужчина отложил «Ридерс дайджест» и вышел в коридор.
— Следуйте за мной, пожалуйста. — Билли и девушка поднялись наверх, а затем прошли мимо похожих на общие спальни хорошо прибранных комнат. На дверях белели таблички: «Испытательная лаборатория № 1», «Аудиовизуальная», «Конференц-зал», «Исследовательская лаборатория № 1». В коридоре с полами, покрытыми зеленым линолеумом, и кафельным потолком стояла тишина. Билли попались навстречу несколько человек, некоторые из них были одеты в белые лабораторные халаты. Из дверей испытательной лаборатории вышла молодая девушка одного возраста с Билли. Когда их глаза встретились, на ее лице промелькнул явный интерес. Девушка была одета в джинсы и голубой свитер, и Билли заметил, что глаза у нее разные: один бледно-голубой, а другой странного темно-зеленого цвета. Девушка отвернулась первой.
Они повернули за угол и остановились у двери с табличкой: «Доктор философии Хиллберн, директор». Анита постучала и стала ждать. Прошло несколько секунд, а затем женский голос недовольно крикнул:
— Войдите!
Доктор Хиллберн сидела за обшарпанным столом в маленьком кабинете, заваленном книгами и бумагами. Бежевые стены украшали грамоты в рамках и медные доски, а окно выходило в парк. На столе стояли лампа под зеленым колпаком, пресс-папье, металлический стакан с набором ручек и несколько фотографий. Билли решил, что это муж и дети хозяйки кабинета. Рука доктора Хиллберн держала телефонную трубку.
— Нет, — твердо произнесла она, — я не могу с вами согласиться. Нам обещали деньги в прошлом году, и я буду бороться за них в самой столице, если понадобится. Меня не волнует, что фонды исчерпаны, да я и не верю в это! Я что, должна прекратить работу и выгнать всех на улицу? Мы и так уже почти что лишились всех помещений! — Она подняла голову и жестом попросила Аниту закрыть дверь. — Скажите уважаемому сенатору, что мне был обещан соответствующий кредит, доллар в доллар. Нет! Мы и так уже урезали свой штат до полутора землекопов! Эд, скажите ему, что я больше не потерплю надувательства. Я жду вашего звонка завтра днем. До свидания. — Она положила трубку и покачала головой. — Знаешь, что стоит перед нами в повестке дня при рассмотрении бюджета, Анита? Выделение ассигнований на исследование образцов мусора на северном побережье! Я просила у них пятнадцать тысяч долларов на поддержание программы на будущий год, и... — Ее ясные серые глаза сузились. — Вы кто, молодой человек?
— Меня зовут Билли Крикмор. Ваши люди послали мне это письмо.
Билли подошел к столу и протянул женщине конверт.
— Алабама? — с неподдельным удивлением спросила доктор Хиллберн. — Вы проделали большой путь.
Это была хрупкая женщина в белом лабораторном халате, с глубоко посаженными настороженными и очень умными глазами. Билли решил, что ей либо около пятидесяти, либо чуть больше. Ее темно-коричневые с проседью волосы были коротко подстрижены и зачесаны назад над широким морщинистым лбом. Несмотря на то что доктор Хиллберн выглядела очень женственной, юноша подумал, что когда она злится, то грызет ногти.
Прочитав письмо, доктор Хиллберн некоторое время молча рассматривала конверт.
— Да, мы послали вам это когда-то. Мне кажется, я припоминаю сообщение, полученное от нашего друга мистера Меркля. Анита, будь добра, попроси Макса заглянуть в папку на букву «М» и принести письма от мистера Реджинальда Меркля. — Едва она произнесла имя, Анита удалилась. — Так. Что я могу для вас сделать, мистер Крикмор?
— Я... приехал, потому что так написано в вашем письме.
— Я ожидала ответа на письмо, а не вашего приезда. И кроме того, это было давно. Вы здесь в Чикаго с семьей?
— Нет, мэм. Я здесь один.
— О! А где вы остановились?
Билли сделал паузу, уже догадавшись, что будет дальше.
— Остановился? Ну я... оставил свой чемодан внизу. Я думал, что смогу остановиться здесь.
Доктор Хиллберн кивнула и протянула руку к пресс-папье.
— Молодой человек, здесь не отель, а мастерские и исследовательский центр. Людей, которых вы, возможно, видели внизу и в лабораториях, пригласили сюда после долгих консультаций. Я ничего не знаю о вас и, откровенно говоря, даже не могу припомнить, почему мы вам написали. Мы пишем сотням людей, которые нам не отвечают. Наши лаборатории, конечно, не так хорошо оборудованы, как, скажем, в Дюкском университете или в Беркли, но мы существуем на те крохи, которые нам выделяет Чикагский университет, и на маленькие ассигнования. Этих средств едва хватает на тестирования и исследования тех, кого мы выбрали; и, конечно же, здесь нет места для кого-нибудь с улицы.
— Я не с улицы! — запротестовал Билли. — Я проделал долгий путь!
— Я не спорю, юноша. Но я говорю, что...
В кабинет вошел мужчина средних лет в роговых очках и лабораторном халате. В руках он держал большую кожаную папку.
— Спасибо, Макс, — сказала Хиллберн мужчине и, когда он вышел, достала очки для чтения и вынула из папки несколько писем. Билли узнал почерк доктора Чудо.
— Что это за место? — спросил Билли. — Чем здесь занимаются?
— Простите, а вы не знаете? — Она взглянула на него. — Институт Хиллберна — клиника по изучению жизни после смерти, частично оплачиваемая Чикагским университетом. Но как я уже говорила... — Она умолкла, погрузившись в чтение.
— А что делают те люди, внизу?
— Они... они общаются с духами. Каждый по-своему. — Доктор Хиллберн оторвалась от писем и сдвинула очки на лоб. — Юноша, — тихо сказала она, — вы, несомненно, произвели на нашего друга мистера Меркля глубокое впечатление. События, описываемые им здесь... достаточно интересны. — Она помолчала, убрала письма в папку и предложила: — Садитесь.
Билли сел напротив нее, а доктор Хиллберн развернулась в кресле так, чтобы смотреть из окна на парк. Ее лицо осветилось бледно-серым светом. Она сняла очки и убрала их в карман жакета.
— Юноша, — спросила она, — как вам понравился город?
— Очень шумный, — ответил Билли. — И все куда-то бегут.
Он не сказал ей, что дважды видел черную ауру — один раз она окружала старого негра в автобусе, а второй — молодую девушку неподалеку от автобусной остановки.
— Вы когда-нибудь бывали так далеко от дома?
— Нет, мэм.
— Значит, вы считаете, что способность, которой вы обладаете — не важно, в чем она заключается, — нечто особенное. Настолько особенное, что вы покидаете Алабаму и проделываете весь этот путь. Почему вы приехали сюда, мистер Крикмор? Я не говорю о письме. Почему?
Она повернулась к Билли и смерила его острым, внимательным взглядом.
— Потому что... мой друг доктор Чудо сказал, чтобы я поехал. Кроме того, так хотела моя мать. И... может быть, потому что я не знаю, куда мне еще поехать. Я хочу узнать, почему я такой, как есть. Я хочу узнать, почему я вижу то, что другие не видят. Например, черную ауру, или сущности, имеющие вид голубого тумана и несущие в себе столько боли, или Меняющего Облик. Моя мать может видеть то же самое, и ее мать в свое время... И похоже, мой сын или дочь унаследуют то же самое. Я хочу узнать о себе как можно больше. Если я ошибся адресом, скажите, я сейчас же уйду.
Доктор Хиллберн внимательно слушала и наблюдала за юношей. Она была опытным психиатром, а также парапсихологом и искала знаки эмоциональной нестабильности: жесты и улыбки не к месту, нервные тики, общую нервозность или меланхолию. В Билли Крикморе она уловила только огромную тягу к самопознанию.
— Вы думаете, юноша, что стоит вам появиться здесь, как мы тут же дадим вам ответы на все вопросы? Нет. Это не тот случай. Как я уже говорила, это работа; чертовски трудная работа, надо сказать. И если придется чему-нибудь научиться, мы будем учиться этому вместе. Правда, в основном все исследования проводятся посредством экстенсивных проверок и экспериментов. Мы не имеем дела с шарлатанами, а я их на своем веку повидала великое множество. Некоторые из них сидели там, где сидите вы. Но рано или поздно любой обман раскрывается. Я не знаю о вас ничего, кроме того, что написано в письмах. А вы ничего не знаете об исследованиях жизни после смерти. Возможно, вы обладаете пси-способностями, по это еще придется доказывать. Вас могут публично преследовать. Вы можете попытаться уничтожить работу, которую мы проводим, хотя у нас и без этого хватает различных проблем. Юноша, вы сами верите, что вы можете общаться с мертвыми?
—Да.
— Прекрасно. Я родилась скептиком, мистер Крикмор. Если вы говорите, что огонь светофора красный, я скажу, что он пурпурный просто ради интересного спора. — Ее глаза заблестели. — Если я решу, что вы нам подходите, вы, может быть, проклянете тот день, когда переступили порог этого дома. Я применю к вам любой тест, который только смогу придумать. Я разберу ваш мозг на составляющие, а затем соберу его снова, если сочту это нужным. В течение двух или трех дней вы возненавидите меня, но я привыкла к этому. Ваша спальня будет размером с клозет, и вы будете делать по дому то же, что и другие. Бездельников у нас нет. Ну что, похоже на развлечение?
— Нет.
— Тогда так! — Доктор Хиллберн осторожно улыбнулась. — Завтра утром, в восемь часов, вы должны сидеть здесь, подробно рассказывая мне о своей жизни. Я хочу услышать о вашей матери, о черных аурах, о сущностях, о... как там его? Меняющем Облик? Ну да. Обед через пятнадцать минут, и я надеюсь, что вам понравятся польские колбаски. А теперь почему бы вам не сходить за вашим чемоданом?
Билли встал со стула, растерянный и смущенный происшедшим. В глубине души он хотел уехать отсюда. Денег на обратный билет у него хватало. Но он проделал такой огромный путь и уговаривал себя потратить хотя бы три дня, чтобы выяснить, чем же здесь занимаются. Он не знал, благодарить ли ему доктора Хиллберн или ругать ее. Поэтому он встал и молча вышел.
Доктор Хиллберн взглянула на часы. Она уже опаздывала домой, муж, вероятно, сердится. Однако она решила потратить еще несколько минут, чтобы перечитать письма Меркля. В груди у нее росло возбуждение. «Неужели этот мальчик из Алабамы тот, кого я искала?» — задавала она себе тот самый вопрос, который вставал перед ней каждый раз при появлении нового испытуемого.
Вдруг этот Билли Крикмор действительно предоставит ей доказательства наличия жизни после смерти? Она не могла это знать, но она надеялась. После секундного размышления доктор Хиллберн встала и сняла с вешалки плащ.
48
Крик Уэйна Фальконера расколол тишину, окутывавшую владения Августа Крипсина.
Было два часа ночи. Когда Джордж Ходжес подошел к комнате Уэйна — одной из немногих, имевших окна, — то обнаружил, что Найлз уже там. Он прикладывал ко лбу Уэйна холодное полотенце и был одет так, будто только что вернулся с деловой встречи.
— Кошмар, — объяснил Найлз Ходжесу. — Я шел по коридору и услышал крик. Он собирался рассказать мне, что это было, да, Уэйн?
Протирая глаза, вошел Генри Брэгг.
— Кто кричал? Какого черта...
— С Уэйном все в порядке, — сказал Найлз. — Расскажи мне свой сон, а потом я принесу тебе что-нибудь от мигрени.
Ходжесу не понравились эти слова. Неужели Уэйн снова сядет на перкодан и кодеиновые капсулы?
Прерывающимся голосом Уэйн рассказал о том, что ему приснилось. Он видел призрак Джимми Джеда — скелет в желтом костюме, позеленевший и измазанный могильной землей, кричавший о том, что ведьма из Готорна послала его в Ад, где ему предстоит вечно мучиться, если Уэйн не спасет его. Когда юноша закончил, из его горла вырвался ужасный стон, а в глазах показались слезы.
— Она знает, где я! — прошептал он. — По ночам она бродит снаружи и мешает отцу прийти ко мне!
Брэгг побледнел. Ходжес понял, что навязчивая идея о мертвом отце завладела Уэйном еще сильнее. Последние четыре ночи Уэйну снились кошмары о Джимми Джеде и Крикморах. Прошлой ночью он даже клялся, что видел за окном смеющееся над ним бледное лицо сына Крикморов. «Уэйн рассыпается на куски, — думал Ходжес, — прямо здесь, на солнечном побережье».
— Я не могу спать. — Уэйн схватил гладкую белую руку Найлза. — Пожалуйста... Отец сгнил, и я... не могу теперь воскресить его...
— Все будет хорошо, — мягко успокаивал его Найлз. — Нет нужды бояться, пока ты находишься в доме мистера Крипсина. Это самое безопасное место на свете. Надень халат и тапочки. Я отведу тебя к мистеру Крипсину. Он даст тебе что-нибудь успокоительное...
— Одну секундочку! — раздраженно вмешался Ходжес. — Что означают эти ночные «визиты»? Что происходит? Мы прибыли сюда по делу, а вместо этого слоняемся по сумасшедшему дому мистера Крипсина! У Уэйна есть и другие обязанности. И я не хочу, чтобы он принимал пилюли!
— Гомеопатия. — Найлз подал Уэйну халат. — Мистер Крипсин верит в оздоровительную силу природы. Кроме того, Уэйн подтвердит, что вы можете уехать в любую минуту.
— Что? Оставить его с вами? Уэйн, послушай меня! Мы должны вернуться обратно в Файет! Здесь что-то нечисто!
Уэйн завязал халат и посмотрел на Ходжеса.
— Отец сказал, что я должен доверять мистеру Крипсину. Я хочу остаться здесь еще ненадолго. А если вы хотите уехать, пожалуйста, вы свободны.
Ходжес увидел, что глаза юноши затуманены. Он понял, что Уэйну отказывает чувство реальности... И что это за успокоительное дает ему мистер Крипсин?
— Я умоляю тебя, — прошептал Джордж. — Поехали домой.
— Джим Кумбс возьмет меня завтра на «Челленджер», — ответил Уэйн. — Он говорит, я могу научиться летать на нем. Это совершенно безопасно.
— Но как же «Поход»?
Уэйн покачал головой.
— Я устал, Джордж. У меня все болит. Я сам «Поход», и куда еду я, туда едет и «Поход». Разве это не так? — Он взглянул на Брэгга.
Улыбка адвоката была вымученной и натянутой.
— Конечно. Как скажешь, Уэйн. Я за тебя на все сто.
— Вам не стоило беспокоиться, джентльмены. — Найлз взял юношу за локоть и направился к двери. — Я послежу за Уэйном.
Неожиданно лицо Джорджа Ходжеса покраснело, он пересек комнату и схватил Найлза за плечо.
— Послушайте, вы...
Найлз молниеносно развернулся, и в горло Ходжеса уткнулись два жестких пальца. Ходжес почувствовал короткую ослепляющую боль, от которой у него подогнулись колени. Через сотую долю секунды рука Найлза снова спокойно висела вдоль тела. В его белесых глазах мелькнул тусклый огонек. Ходжес закашлялся и отшатнулся.
— Извините, — сказал Найлз, — но вы никогда не должны касаться меня таким образом.
— Вы... вы пытались убить меня! — прохрипел Ходжес. — У меня есть свидетели! Клянусь Богом, я привлеку вас за все, что вы натворили! Я уезжаю сейчас же! — Он вышел из комнаты, прижимая ладони к горлу.
Найлз посмотрел на Брэгга.
— Урезоньте вашего друга, мистер Брэгг. Ему не выйти из дома ночью, потому что двери и окна заперты гидравлически. Я поступил грубо, но я извиняюсь.
— О... конечно. Не беспокойтесь. Я имею в виду... Джордж немного расстроен...
— Точно. Поэтому успокойте его. Поговорим завтра утром.
— Хорошо, — согласился Брэгг и выдавил из себя слабую улыбку.
Август Крипсин сидел в своей спальне этажом выше, в другом крыле дома. Когда Уэйн впервые увидел эту комнату, она напомнила ему больничную палату: стены были белыми, а потолок разрисован под голубое небо с белыми облаками. Вся обстановка состояла из софы, кофейного столика и нескольких кожаных кресел. Пол покрывали персидские ковры, а торшеры излучали мягкий золотистый свет. Большая кровать, снабженная пультом управления освещением, влажностью и температурой и оснащенная несколькими маленькими телевизионными экранами, была со всех сторон закрыта пластиковой занавеской. Рядом с кроватью стоял кислородный баллон.
Шахматная доска лежала на длинном кофейном столике тикового дерева, там, где ее оставили прошлой ночью. Крипсин, одетый в длинный белый халат, сидел рядом с ней. Когда Найлз ввел в комнату Уэйна, он оценивал варианты продолжения партии. На Крипсине были надеты тапочки и хирургические перчатки. Его тело покоилось в специальном кресле.
— Опять кошмар? — спросил он Уэйна, когда Найлз вышел.
— Да, сэр.
— Присаживайся. Давай продолжим игру.
Уэйн пододвинул себе кресло. Крипсин учил его основам игры; Уэйн безнадежно проигрывал, однако кони, пешки, ладьи и все прочее отвлекали его от кошмаров.
— Они были настолько реальны, да? — спросил Крипсин. — Я думаю, что кошмары более... реальны, чем обычные сны. — Он указал на две пилюли, белую и красную, и на чашку травяного чая, которая стояла напротив Уэйна.
Уэйн без колебаний проглотил пилюли и запил их чаем. Лекарства помогали ему расслабиться, помогали уменьшить мучительную головную боль. Под утро он засыпал и знал, что ему будут сниться только прекрасные сны, в которых он снова превращался в маленького мальчика и играл с Тоби. В этих навеянных лекарствами снах все было безмятежным и счастливым, и Зло не могло найти его.
— Маленький человек боится малопонятных вещей, и только человек с сильным характером чувствует настоящий ужас. Я наслаждаюсь нашими беседами, Уэйн. А ты?
Уэйн кивнул. Он уже почувствовал себя лучше. Сознание прояснилось, затхлые сети страха растаяли. Еще немного, и он засмеется, как маленький мальчик, тревога и ответственность исчезнут, как плохие сны.
— О человеке можно судить по тому, чего он боится, — сказал Крипсин. — И страх может быть орудием, большой рукояткой, с помощью которой можно заставить мир вращаться в любом направлении. Ты лучше других людей должен знать силу страха.
— Я? — Уэйн поднял взгляд от шахматной доски. — Почему?
— Потому что на свете есть два величайших ужаса: Болезнь и Смерть. Ты знаешь, сколько миллионов бактерий населяет человеческий организм? Сколько из них внезапно может стать смертельно опасными и начать высасывать соки из человеческих тканей? Ты знаешь, как хрупок человеческий организм, Уэйн?
— Да, сэр.
— Твой ход.
Юноша начал изучать лежащую перед ним доску из слоновой кости. Он пошел слоном, не имея в голове никакой идеи, кроме как съесть одну из черных ладей Крипсина.
— Ты уже забыл то, что я говорил тебе, — заметил Крипсин. — Ты должен научиться смотреть на пять ходов вперед.
Он протянул руку и съел своей второй ладьей последнего слона Уэйна. Лицо его при этом сияло, как раздутая белая луна.
— Почему вы так живете? — спросил Уэйн. — Почему не выходите наружу?
— Почему же, иногда выхожу. Когда у меня намечена какая-то поездка. Сорок девять секунд от двери до лимузина. Сорок шесть от лимузина до самолета. Неужели ты не понимаешь, что плавает в воздухе? Каждая эпидемия чумы, которая свирепствовала в городах и странах, кося сотни, тысячи людей, начиналась с маленького микроорганизма. Паразита, который выделился при чихании или прицепился к мухе, когда та залезала в крысиную нору. — Он наклонился к Уэйну, и его глаза расширились. — Желтая лихорадка. Тиф. Холера. Малярия. Черная чума. Сифилис. Кровяные нематоды и черви могут инфицировать человека и убить его. Бациллы бубонной чумы могут дремать столетиями, а затем неожиданно истребить полмира. — На черепе Крипсина засверкали маленькие капли пота. — Болезнь, — прошептал он. — Она окружает нас. Она притаилась за этими стенами, прижалась к ним и пытается проникнуть внутрь.
— Но... на такие вещи у людей давно выработался иммунитет... Существуют прививки, — возразил Уэйн.
— Никакого иммунитета не существует! — Крипсин почти кричал. Его губы несколько секунд беззвучно шевелились. — Степень сопротивляемости росла и падала; болезни менялись, вирусы мутировали и размножались. В 1898 году бубонная чума убила в Бомбее шесть миллионов жителей; 1900 году она появилась в Сан-Франциско; бактерии, аналогичные чумным, были обнаружены у земляной белки. Ты понимаешь? Они ждали. Каждый год в Соединенных Штатах регистрируются случаи заболевания проказой. В 1948-м в Штатах чуть не разразилась эпидемия оспы. Болезнь все еще здесь! Кроме того, появились новые бактерии, новые паразиты, которые эволюционировали все это время!
— Если болезни поставить под контроль, то и смерть окажется под контролем, — предложил Крипсин. — Какую силу должен иметь человек, чтобы... не бояться. Эта сила сделает его подобным Богу!
— Я не знаю. Я... никогда не думал об этом с такой точки зрения.
Уэйн взглянул в обрюзгшее лицо Крипсина. Глаза толстяка напоминали бездонные черные омуты, а поры на коже были размером с блюдца. Его лицо, казалось, заполнило всю комнату. По телу Уэйна разлилось тепло и ощущение безопасности. Он знал, что, несмотря на кошмары, посылаемые ему этой женщиной-колдуньей, она не может до него добраться. Ничто не сможет добраться до него: ни обязанности, ни страхи, ни какие-либо болезни.
Крипсин вылез из кресла с ворчанием гиппопотама, выныривающего из черной воды. Он неуклюже подошел к кровати, отодвинул пластиковую занавеску и нажал пару кнопок на пульте управления. В тот же миг на трех видеоэкранах появилось изображение. Уэйн искоса взглянул на них и хмыкнул. Это были видеозаписи его телевизионного шоу, и на всех трех экранах он касался людей, стоящих в очереди Исцеления.
— Я смотрю на это снова и снова, — сказал толстяк, — и надеюсь, что вижу правду. Если это так, то ты единственный человек на Земле, который может сделать для меня то, что я хочу. — Он повернулся к Уэйну. — Мой бизнес — комплексный, требующий много внимания. Я владею компаниями от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка плюс компании в других странах. Для управления ими я пользуюсь телефоном. Люди делают все, чтобы стать ближе ко мне. Однако мне пятьдесят пять лет, мне везде мерещатся болезни, и я чувствую, что дела ускользают у меня из рук. Я не хочу, чтобы это произошло, Уэйн. Я перенесусь в Рай или в Ад, оставив дела такими, как они есть. — Его черные глаза загорелись. — Я хочу отвести от себя смерть.
Уэйн смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Голос Крипсина эхом отдавался в его голове, будто он сидел в огромном кафедральном соборе. Юноша вспомнил, как отец говорил ему, чтобы он хорошенько прислушивался к тому, что говорит ему мистер Крипсин — мудрый справедливый человек.
Крипсин положил руку на плечо Уэйна.
— Я рассказал тебе о своем страхе. Теперь расскажи мне о своем.
Уэйн стал рассказывать — поначалу нерешительно, а потом разговорился и высказал все, что лежало у него на душе, зная, что мистер Крипсин его поймет. Он рассказал о Рамоне Крикмор и ее сыне, о том, как она прокляла их с отцом и пожелала отцу скорой смерти. О смерти и воскресении своего отца, о том, как Крикмор стала насылать на него кошмары и как он не может забыть ее лицо и лицо ее сына-демона.
— Из-за нее... у меня болит голова, — объяснил Уэйн. — А теперь этот парень... Иногда я вижу его глаза. Он смотрит на меня так... словно думает, что он лучше меня...
Крипсин кивнул.
— Ты позволишь мне сделать для тебя хорошее дело, Уэйн?
— Да, сэр, конечно.
— Ты чувствуешь себя удобно и комфортабельно в моем доме? Я помогал тебе заснуть и все забыть?
— Да, сэр. Я чувствую... что вы верите мне. Вы слушали меня и вы поняли. Другие... смеялись надо мной, как тогда, около «Тауэра»...
— Тауэра? — переспросил Крипсин. Уэйн не ответил. — Я хочу, чтобы ты доверял мне, сынок. Я положу конец твоим страхам. Это очень просто. Но... если я помогу тебе, то попрошу кое-что взамен. Я должен удостовериться в твоей искренности. Понимаешь?
Пилюли заработали. Комната начала медленно вращаться, все цвета перемешались в длинную радугу.
— Да, сэр, — прошептал Уэйн. — Крикморы должны гореть в адском пламени навечно. Навечно.
— Я могу для тебя послать их в Ад. — Крипсин склонился над Уэйном, сжав его плечо. — Я попрошу мистера Найлза позаботиться об этом. Он религиозный человек.
— Мистер Найлз — мой друг, — сказал Уэйн. — Он приходит по ночам и разговаривает со мной. Он приносит мне перед сном стакан апельсинового сока... — Уэйн заморгал и попытался зафиксировать взгляд на лице Крипсина. — Мне... нужно немного волос колдуньи. Я хочу подержать их в руках...
Огромное белое лицо улыбнулось.
— Это просто, — прошептало оно.
49
Бабье лето сильно затянулось. Синий вечерний свет догорал, желтые листья шелестели на деревьях и, падая, шуршали по крыше дома.
По мере приближения темноты Рамона все больше и больше выкручивала фитили ламп, стоящих в передней. В камине горел слабый огонек, и она придвинула свой стул поближе, чтобы согреться; она следовала традиции чокто, заключающейся в том, чтобы разводить маленький огонь и садиться к нему поближе в отличие от традиций белых людей, которые разводят огромный костер и становятся как можно дальше. Рядом с ней на столе горела керосиновая лампа с металлическим отражателем. Она давала достаточно света, чтобы Рамона могла в третий раз перечитать письмо, полученное сегодня от Билли. Оно было написано на листочке, вырванном из тетради, но на конверте, в левом нижнем углу, красивыми черными буквами было напечатано название института Хиллберна и его адрес. Билли жил в Чикаго уже почти три недели, и это было второе его письмо. Юноша описывал, что он видел в городе, в институте Хиллберна. Писал, что он много разговаривал с доктором Мэри Хиллберн и другими докторами, работающими с добровольцами. Что он познакомился с другими испытуемыми, но большинство из них оказались неразговорчивыми и замкнутыми людьми. Мистер Перлмен, миссис Бреннон, пуэрториканка Анита, заросший хиппи Брайан — все они экспериментировали с тем, что доктор Хиллберн называла «тета-агентами» или «бестелесными существами». Билли также упомянул о девушке по имени Бонни Хейли; он писал, что она очень симпатичная, но держится в стороне, и он видит ее очень редко.
Он проходит тесты. Много тестов. Его искололи иголками, прикрепляли к голове электроды и изучали зигзаги на длинных бумажных лентах, выползавших из странной машины, к которой он был подключен. Его спрашивали, какие изображения отпечатаны на том, что называется картами Зенера, и попросили вести дневник сновидений. Доктор Хиллберн очень интересуют его встречи с Меняющим Облик, и о чем бы они ни говорили, она всегда записывает разговор на магнитофон. Похоже, она более требовательна к нему, чем к остальным, а недавно сказала, что хочет повидаться с Рамоной. На следующей неделе начнутся сеансы гипноза и испытание бессонницей, что вовсе его не радует.
Билли писал, что любит ее и что вскоре напишет снова.
Рамона отложила письмо и прислушалась к завыванию ветра. Огонь в камине трещал, отбрасывая тусклый оранжевый свет. Она уже написала ответ Билли и собиралась отправить его завтра.
Сынок, ты был прав, когда уехал из Готорна. Не знаю, как все обернется, но я верю в тебя. Твой Неисповедимый Путь вывел тебя в мир, и он не окончится в Чикаго. Нет, он будет вести тебя до конца твоих дней. Каждый идет по своему собственному Неисповедимому Пути, выбирает лучшее из того, что предлагает ему жизнь. Иногда невероятно трудно распознать, что хорошо, а что плохо в этом суматошном мире. Иногда черное может оказаться белым, а то, что похоже на мел, оказывается черным деревом.
Я много думала об Уэйне. Даже съездила в его поместье, но свет в доме не горел. Я боюсь за него. Его притягивает к тебе так же, как тебя к нему, но он испуган и слаб. Следуя своему Неисповедимому Пути, он мог бы обучать других исцелению своего организма, но сейчас глаза ему застилает корысть, и я думаю, он ничего не видит. Скорее всего ты сердишься на него, но если хотя бы раз в жизни у тебя появится возможность помочь своему брату, ты поможешь. Вы связаны кровью, и хотя ваши Пути ведут в разные стороны, вы остаетесь частью друг друга. Ненавидеть просто. Любить гораздо труднее.
Ты знаешь, есть более великая тайна, чем Смерть. Это Жизнь и то, как она крутится подобно ярмарочной карусели.
Кстати, о девушке Бонни было написано с большим чувством, я заметила некоторую петушиность. Видимо, она для тебя что-то значит, раз ты так о ней пишешь.
Я очень горжусь тобой и знаю, что буду гордиться всегда.
Я люблю тебя.
Рамона взяла лампу и вышла в спальню, чтобы собрать рукоделие.
Заметив свое отражение в зеркале, она остановилась и оглядела себя. Она увидела седые волосы и много морщин. Но ее глаза все еще оставались глазами той грациозной девушки, которая увидела Джона Крикмора, стоявшего у стены амбара, и захотела, чтобы этот парень обнял ее так, чтобы затрещали ребра, девушки, которая хотела летать над холмами на парусах мечты. Рамона гордилась тем, что сохранила частицу юности.
Ее Неисповедимый Путь практически закончен. «Но, — думала она, — посмотри, сколько сделано!» Она любила хорошего человека и была любима, вырастила сына, умела защитить себя и делала мучительную работу, которую требовало от нее ее предназначение. Она научилась спокойно принимать радости и печали, видеть Дарующего Дыхание в утренней росе и опавших листьях. Одно только мучило ее — рыжеволосый мальчик — копия своего отца, — которого Дж. Дж. Фальконер назвал Уэйном.
Неутомимый ветер шумел вокруг дома. Рамона надела свитер, взяла рукоделье и направилась обратно в гостиную, где просидела и проработала примерно час. В затылке заныло, но Рамона знала, что это продлится недолго.
Что-то шло сквозь ночь, и оно шло за ней. Рамона не представляла, как оно выглядит, но она хотела взглянуть ему в лицо и дать понять, что не боится.
Когда она смотрелась в зеркало, то видела в нем свою черную ауру.
Наконец Рамона закрыла глаза и позволила себе задремать. Она снова была ребенком, бегающим по зеленому лугу под жарким июльским солнцем. Она легла на траву и стала наблюдать, как облака медленно меняют форму. Вон там дворец с пушистыми башнями и флагами, а...
— Рамона! — услышала она. — Рамона! — Это была мама, зовущая ее издалека. — Рамона, маленькая чертовка! Немедленно домой, слышишь?
Ее щеки коснулась сухая ладонь, и Рамона проснулась. Огонь в камине и лампа почти погасли. Она узнала прикосновение, и ей стало тепло.
Раздался стук в дверь.
Рамона еще несколько секунд покачалась в кресле. Затем подняла подбородок, встала и подошла к двери. Несколько секунд ее рука лежала на задвижке, затем она вздохнула и отодвинула ее.
Высокий мужчина в соломенной ковбойской шляпе и джинсовом костюме стоял на террасе. У него была серая с проседью бородка и темные, глубоко посаженные глаза. За его спиной стоял глянцево-черный грузовик-пикап. Жуя зубочистку, мужчина протяжно произнес:
— Как поживаете, мэм? Похоже, я не туда свернул. Вы не будете так любезны принести мне стакан воды, а то в горле...
— Я знаю, кто вы такой, — сказала Рамона и увидела, что мужчина вздрогнул. «Он не настоящий ковбой, — подумала Рамона, — у него слишком гладкие руки». — Я знаю, зачем вы приехали. Заходите.
Мужчина заколебался, улыбка исчезла с его лица. Он увидел, что она действительно все знает. Под ее твердым взглядом он ощущал себя словно жук, только что вскарабкавшийся на камень. Он хотел уже развернуться, чтобы уйти отсюда раз и навсегда, но вовремя вспомнил, что не сможет забрать свои деньги и убежать; рано или поздно его все равно найдут. Кроме того, он, черт возьми, профессионал.
— Так вы зайдете? — спросила Рамона и открыла пошире дверь.
Мужчина вынул изо рта зубочистку, промямлил «спасибо» и вошел в гостиную. Он не смотрел женщине в лицо, потому что знал, что ей все известно, но она не боится, и это делало его положение невыносимым.
Рамона ждала.
Незнакомец решил сделать все как можно быстрее и безболезненно. И это будет в последний раз, да поможет ему Господь!
Рамона закрыла дверь, чтобы не было сквозняка, и вызывающе повернулась к гостю.
11. Проверка
50
Из горла Билли вырвался приглушенный крик, и он сел на кровати среди сбившихся простыней. Его мысли путались от ужаса. Он включил лампу и закутался в одеяло. За окном стучал дождь.
Юноша не помнил деталей ночного кошмара, но он точно имел отношение к его матери. И к дому. Искры, улетающие в ночное небо. Отвратительная морда Меняющего Облик в ярком свете пламени.
Билли встал с кровати и с трудом вышел в коридор. По пути в мужской туалет он увидел свет, горящий внизу, в гостиной. Он спустился по лестнице, надеясь с кем-нибудь поговорить.
В гостиной горела только одна лампа. Телевизор показывал настроечную таблицу. На софе, свернувшись калачиком и накрывшись коричневым дождевиком, лежала девушка с разноцветными глазами. Правда, сейчас ее глаза были закрыты — Бонни спала. Билли немного постоял над ней, восхищаясь ее каштановыми волосами и тонкими чертами лица. Пока он смотрел, девушка вздрогнула. «Она даже симпатичнее Мелиссы Петтус, — подумал Билли. — Но слишком уж беспокойная личность». От мистера Перлмена он узнал, что ей девятнадцать и ее родственники живут в Техасе. Больше никто ничего о ней не знал.
Неожиданно, будто почувствовав чье-то присутствие, тонкие брови затрепетали. Девушка вскочила так резко, что Билли испугался и отступил на шаг. Она посмотрела на него с сосредоточенностью загнанного животного, но ее глаза оставались мертвыми.
— Они должны сгореть, — прошептала она еле слышно. — Так сказала Кеппи, а Кеппи никогда не врет...
Билли заметил, что ее взгляд проясняется, и понял, что девушка говорила во сне. Бонни неуверенно посмотрела на него, и на ее щеках вспыхнул румянец.
— Что это? Что тебе нужно?
— Ничего. Я просто увидел свет. — Билли улыбнулся. — Не беспокойся, я не кусаюсь.
В ответ Бонни только плотнее закуталась в плащ. Билли заметил, что на ней все те же джинсы и свитер, и подумал, что либо она спит, не раздеваясь, либо совсем не ложится спать.
— По-моему, это совсем неинтересная программа, — сказал он и выключил телевизор. — Ты давно здесь сидишь?
— Некоторое время, — ответила девушка, по-техасски растягивая слова.
— Кто такая Кеппи?
Бонни дернулась, словно ее ударили.
— Оставь меня, — резко сказала она. — Я никого не беспокою и не хочу, чтобы беспокоили меня.
— Я не хотел тебя обидеть. Извини.
Он повернулся к ней спиной. Бонни, конечно, симпатичная девушка, но слишком уж нервная. Билли почти дошел до лестницы, когда услышал ее голос.