– Значит, тебя только это интересует? Карьера твоего сына? Ты хоть на секунду задумалась о страданиях моей дочери? О том ужасе, который она пережила? Ты вообще понимаешь, что говоришь?

– Прости, я готова поверить, что произошло нечто серьезное, но умоляю тебя, не действуй сгоряча, иначе ты рискуешь все погубить из-за одного звонка бывшей жены.

– Я тебе толкую о моей дочери… Я говорил с ней по телефону, она совершенно подавлена, двух слов связать не может, он растоптал ее. Ты можешь это понять?

Повисло долгое молчание, потом Клер заговорила снова:

– Наверняка ее что-то оскорбило или шокировало, но ее мать могла преувеличить серьезность произошедшего и заставила ее написать заявление, чтобы сделать мне больно.

– Мать Милы никогда не стала бы писать заявление, если бы не была уверена в том, что все это правда. Слушай, ты так и не поняла? В ультрарелигиозной среде, если девушку изнасиловали, от нее все отрекаются. Короче говоря, я даже удивился, узнав, что мать пошла вместе с ней в полицию, чтобы подать заявление. Ты не представляешь себе, чего ей это стоило…

Он проговорил эти слова срывающимся голосом, как будто у него внутри разверзлась пропасть. Клер подошла к нему, он держался холодно, отчужденно и оттолкнул ее. Она оправдывалась, говорила, что ни в чем не виновата и у него нет причин отдаляться от нее.

– Я приеду забрать вещи, когда тебя не будет дома.

– Мы больше не будем вместе жить?

– Идет следствие, и нам с тобой лучше не видеться.



Это был худший момент в их жизни, и они это знали. Они опустились ниже некуда, достигли дна. Они еще могли подняться на поверхность, но, скорее всего, не пытались бы спастись, не барахтались бы изо всех сил, а только захлебывались бы, всплывали, чтобы вдохнуть, и снова погружались и под конец неподвижно качались бы на волнах – синие распухшие утопленники. Они начинали понимать разницу между испытанием и трагедией: первое вполне терпимо, вторая же производит огромные внутренние разрушения, она не дает шанса что-то исправить и оставляет после себя только долгую, бесконечную тоску. Адам взял мотошлем и рюкзак и ушел. Клер смотрела ему вслед, сознавая, что обвинение, выдвинутое против сына, обернется и против нее самой.

8

Назначенный адвокат, мэтр Артюр Селерье, приехал спустя несколько часов. Александра вывели из камеры, чтобы они могли поговорить. Еще недавно мэтр был секретарем конференции адвокатов при адвокатской коллегии – одним из двенадцати способных молодых юристов, избираемых каждый год своими коллегами для ведения срочной защиты по уголовным делам. Лет тридцати, среднего роста, темноволосый, с зеленовато-карими глазами, он трудился в большом адвокатском бюро, специализировавшемся на уголовном праве. Густая кудрявая шевелюра придавала облику мэтра нечто мальчишеское, однако живой и пронзительный взгляд говорил о выдержке и рассудительности. Адвокат протянул Александру руку и представился: «Мэтр Селерье». Дал свою карточку. Он держался собранно, спокойно, говорил наставительно, а Александр, наоборот, был напряжен и взвинчен.

– Я не могу больше здесь оставаться, я ничего не сделал и хочу домой.

– Давай перейдем на «ты», если ты не против.

Александр кивнул. Адвокат сел напротив него, вытащил папку с листками, на которых стал делать пометки. Александр сразу почувствовал себя свободно с этим человеком, который был немногим старше его, но в нем чувствовались уверенность в себе и спокойствие, и это впечатляло. Он полностью зависел от него, хотя ничего о нем не знал, и в этом незнакомце заключался его единственный шанс выйти отсюда, только он один связывал его с внешним миром. Александр расплакался.

– У тебя стресс, это нормально, – сказал адвокат, по-дружески положив руку ему на плечо. – Не волнуйся, я сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя отсюда, все будет хорошо.

– Это кошмар, я не понимаю, что произошло!

– Ладно. Прежде всего, мне нужно, чтобы ты быстренько рассказал о себе.

– Я учусь в Стэнфорде, мне двадцать один год, мне очень нужно вернуться в Соединенные Штаты, иначе я пропущу занятия.

– Всему свое время… Ты знаешь, в чем тебя обвиняют?

– Они говорят, что я изнасиловал девушку.

При этих словах он вытер глаза рукавом свитера. Мэтр Селерье дал ему бумажный платок.

– И это правда? Ты изнасиловал эту девушку?

– Нет, конечно нет.

– Тогда объясни, что случилось…

– Ничего. Ничего не случилось, я представления не имею, о чем они говорят.

– Послушай, я сейчас объясню тебе, как все обычно происходит. Девушка подает заявление, ее несколько раз опрашивают, потом отправляют в судебно-медицинское учреждение и берут анализы. Проверяют, был ли контакт, ищут следы спермы, делают анализ ДНК, и когда у них появляются вещественные доказательства, сомнения, подозрения, они производят задержание, так что ты здесь не случайно, видимо, были основания поверить жалобщице. А теперь расскажи-ка мне, был ли ты недавно с девушкой, и дело пойдет быстрее.

– Вчера вечером я пошел на вечеринку с дочерью друга моей матери, ей восемнадцать лет. Наши родители настояли, чтобы мы пошли туда вместе. Вечеринка проходила более-менее спокойно. В какой-то момент она предложила выйти на воздух. На улице я купил косячок, и мы отправились в одно укромное место, чтобы там его выкурить, потому что она боялась полицейских. Мы стали целоваться, ласкать друг друга, она мне отсосала, вот и все.

– Ты с ней не спал?

– Нет.

Александр сжал ладонями лицо:

– Я хочу выйти отсюда, я тут с ума сойду. Мой отец может внести залог. Мне нужно улететь не позднее завтрашнего вечера.

– Ты насмотрелся американских сериалов, у нас здесь не Соединенные Штаты. Тебе придется набраться терпения, потому что это может затянуться на сорок восемь часов. Они сделают все возможное, чтобы ты признался. На этом этапе у меня нет доступа к материалам дела, я в полном неведении, действую вслепую, поэтому все, что ты мне скажешь, очень важно. Я буду присутствовать на всех твоих допросах. Цель первого – установление личности, тебя спросят о твоем семейном положении; на следующих допросах речь пойдет об обстоятельствах дела. Полицейские всегда применяют технику «воронки», то есть задают сначала общие вопросы, при этом ты чувствуешь себя свободно и способен солгать, потом вопросы становятся все точнее и ближе к обстоятельствам дела, и тут их цель – загнать тебя в угол, поймав на неточностях, допущенных в самом начале. В общем, это покер лжецов: полицейские не раскроют карты до самого конца срока задержания. Ну что? Все понятно?

Александр кивнул. Мэтр Селерье продолжал:

– Первый допрос продлится от получаса до часа, не больше. Ты можешь молчать, но мне не кажется, что такая стратегия будет верной, тебе вполне могут потом это припомнить. Ты отвечаешь только на тот вопрос, который тебе задают, больше ничего не говори, будь краток и точен, не впадай в панику. На данном этапе наша цель – вытащить тебя отсюда как можно скорее. У тебя никогда не возникало проблем с законом?

– Нет, никогда.

– Тогда начинаем спокойно работать.

Оба встали. Мэтр Селерье ободряюще похлопал его по спине:

– Все будет в порядке.

– Подождите, я должен кое-что вам сказать.

Молодой адвокат замер.

– Хорошо бы не поднимать шум вокруг этого дела. Я сын Жана Фареля.

– Телеведущего?

– Да. А моя мать – писатель и публицист Клер Фарель.

– Ее я не знаю.

– Я что хочу сказать: если эту историю предадут огласке, это им сильно навредит.

– Лучше подумай о себе, о’кей? Ты совершеннолетний, и судить будут тебя, а не твоих родителей. Ты хочешь, чтобы я им сообщил?

– Нет, не сейчас.

– Послушай, на данный момент у меня нет доступа к материалам дела, я не знаю, что наговорила девушка, значит, ты ведешь себя тихо, последовательно, не меняешь показания во время допроса, договорились?

Александр едва заметно улыбнулся:

– Думаю, с этим я справлюсь.

Они вошли в комнату, где была установлена камера. Начался первый допрос. Следователь, женщина лет сорока или немного моложе, сообщила Александру, что его ответы будут записаны на видео. Он сидел на стуле очень прямо, как будто парализованный. Она показала ему фотографию молодой женщины, написавшей на него заявление: это действительно была дочь Адама. Да, он с ней знаком. Нет, он с ней не спал. Когда его спросили, откуда взялись следы его спермы на одежде жалобщицы, Александр признал, что у него произошло семяизвержение после того, как она «по своей воле» сделала ему минет.



У него взяли пробы для анализа ДНК, его сфотографировали во всех ракурсах, потом снова поместили в камеру на четыре часа до возвращения адвоката, чтобы провести второй допрос.

9

Вквартире Жана Фареля все было перевернуто вверх дном. Одежда и прочие вещи валялись на полу. Перед Жаном и его братом предстала картина жуткого разгрома. Клер появилась спустя двадцать минут, она была бледна и едва держалась на ногах.

– Что именно произошло? – спросил Жан.

Клер изложила факты и бегло описала Милу Визман. Жан вскипел:

– И они вот так, в срочном порядке, арестовали Александра, не проведя следствия?

В разговор вмешался Лео:

– Она, наверное, сказала им, что он живет в Штатах, и они испугались, как бы он не улетел туда первым же рейсом. В подобных случаях они действуют быстро.

– Да, но с чего они ей просто так взяли и поверили? А вдруг она патологическая лгунья?

– Это и должно установить следствие…

– С ним можно повидаться?

– Нет, он задержан. Я позвонил знакомому адвокату, он сказал, что, если бы у них не было доказательств, им пришлось бы его отпустить.

– Главное, чтобы это не просочилось в прессу. В каком настроении он был вчера?

– Не знаю… В нормальном.

– Есть еще какая-нибудь информация?

– На этом этапе – никакой.

– У тебя есть фотография девушки?

– А это тут при чем?

– Помнишь дело Доминика Стросс-Кана? Когда люди увидели фотографию девицы, они решили, что история неправдоподобная. В тот момент общественное мнение в значительной мере переменилось в его пользу.

Клер взяла свой телефон, пролистала фотографии и показала Милу.

– Смотреть не на что. Это может сыграть нам на руку.

Наступило долгое молчание, потом Лео спросил Клер, как ей кажется, можно ли верить Миле Визман, ведь она с ней хорошо знакома. Клер ответила, что не знает:

– Вроде бы самая обычная девушка. Она скрытная, мне мало что о ней известно…

– Лично я считаю, что она врет, и ты должна думать так же, – тотчас же отозвался Жан. – А Визман, он что говорит?

– Сейчас он отказывается со мной разговаривать.

– Нужно, чтобы эта девушка забрала заявление, так или иначе, но без лишнего нажима с нашей стороны, сама, по собственной воле. Прежде чем придет в движение информационная и юридическая машина, нужно это остановить.

– Что ты думаешь делать?

– Для начала встретиться с моим адвокатом, Брюно Ланселем. – Жан повернулся к Лео и добавил: – Нужно прийти к соглашению с семьей, пока не слили дело в прессу.

– Как? – спросила Клер.

– Не знаю. Эти люди, случайно, не на мели? Ведь твоего приятеля, кажется, уволили?

– На что ты намекаешь?

– На то, что они, может быть, нуждаются в деньгах.

– Ты отвратителен. Решил предложить им деньги?

– А у тебя есть другое решение? Ты предпочитаешь, чтобы твой сын сидел в тюрьме до судебного процесса, года этак четыре?

Клер молчала. Представив себе сына в тюремной камере, она оцепенела.

– Прежде всего, нужно привлечь к делу Ланселя, Александр общается с назначенным адвокатом, это неприемлемо, надо уладить дело по-быстрому.

– Полицейские должны вас вызвать и опросить, – сказал Лео. – Ведите себя спокойно. Говорите о сыне только хорошее, и все.

– Что будем делать, если она не заберет заявление? Думаешь, он уже не сможет вернуться в Стэнфорд? – спросила Клер.

– Нет! О Стэнфорде нужно забыть. Американцы не любят шутить, когда речь идет о сексуальном преследовании!

– Я постараюсь разузнать побольше, – попытался успокоить их Лео.

– Как?

– Это мое дело.

10

На второй допрос Александра привели в кабинет, где сидели следователи. Мэтр Селерье, предельно сосредоточенный, расположился рядом с ним.

– Когда у вас последний раз был сексуальный контакт?

– Полгода назад.

– С кем?

– С женщиной, с которой я тогда встречался. Ее зовут Ясмина Вассер, она политик.

– Молодая женщина обвиняет вас в том, что вы совершили с ней сексуальные действия агрессивного характера в ночь с одиннадцатого на двенадцатое января этого года, в пристройке для мусорных баков рядом со станцией метро «Анвер». Что вы можете об этом сказать?

– Что это неправда. Я действительно был с этой девушкой, но мы только целовались, и это была не пристройка для мусорных баков, а хозяйственное помещение.

– Какова ваша сексуальна ориентация?

– Я гетеросексуал.

– У вас сейчас есть подружка?

– Нет.

– Как вы предпочитаете заниматься сексом?

Александр на секунду заколебался:

– А что вас интересует?

– Что вы делаете с вашими подружками?

– Не знаю.

– Нам, что ли, знать за вас?

– Всё.

– Вам нравятся предварительные ласки?

– А при чем тут это?

– Отвечайте. Вам нравятся предварительные ласки или вы сразу же приступаете к делу?

– В зависимости от обстоятельств.

– От каких обстоятельств?

– От обстановки, от девушки – ну не знаю я!

– Успокойтесь!

– Я спокоен, а вот вы задаете неприличные вопросы.

– Вы практикуете вагинальное проникновение?

– Да.

– Анальное проникновение?

Он повернулся к адвокату:

– Мне что, надо отвечать и на этот вопрос?

Полицейский вскипел:

– Лучше вам на него ответить!

Мэтр Селерье знаком посоветовал ему не упрямиться.

– Пару раз случалось, но содомия – это не мое, если вы это хотели узнать.

– А фелляция, куннилингус, вагинальная стимуляция?

– К чему все эти вопросы?

– Хочу напомнить, что тебя обвиняют в изнасиловании, так что мы вывернем наизнанку твою сексуальную жизнь!

– Не надо мне тыкать.

– Я задал вам вопрос, отвечайте.

– Время от времени.

– Что – время от времени?

– Время от времени я лижу щелку и даю у себя отсосать.

Он произнес эти слова с вызовом. Адвокат бросил на него укоризненный взгляд. Александр тут же пожалел о своей несдержанности. Но поздно: все было записано.

– Вы бываете грубым?

– Нет.

– Вы занимаетесь мастурбацией?

– Как и все.

– То есть? С какой периодичностью?

– Это ловушка? Если я скажу, что дважды в день, вы скажете, что я извращенец?

– Мы здесь не для того, чтобы вас судить.

– Ок, раз в день, так и запишите.

– Вы смотрите фильмы, журналы, видеоролики порнографического характера?

– Нет.

– Жесткий диск вашего компьютера нам об этом расскажет.

– Ок, я смотрю классические порнофильмы, то есть вы не обнаружите никаких странных фокусов вроде сношений с собаками.

Потом он снова заявил, что никого не насиловал.

– Между тем в отчете о медицинском освидетельствовании говорится, что было совершено проникновение.

– Это не я.

– Вы уверены, что у вас не было полового сношения с это девушкой?

– Уверен. Она сделала мне фелляцию, я хочу сказать, сделала по собственной воле, я ее ласкал, вот и все.

– Что вы подразумеваете под словом «ласкал»?

– Я ее гладил там пальцем. Такое объяснение вас устроит?

Мэтр Селерье едва заметным знаком руки предупредил его, что надо успокоиться.

– Заявительница утверждает, что вы ее изнасиловали.

– Это неправда. Она сказала вам, что во время вечеринки сама предложила мне выйти на воздух? Она сама хотела пойти в укромное место, чтобы покурить и вообще, мы стали целоваться, и…

– Почему тогда она утверждает обратное?

– Не знаю. Не могу же я влезть ей в голову! Наверное, чтобы отомстить. Когда мы вышли из помещения, я ей сказал, что это обряд посвящения, нужно принести трусики одной из девушек, пришедших на вечеринку. Я спрятал ее трусы себе в карман, признаю, это глупо. Она заплакала, я оставил ее на улице и вернулся на вечеринку. Вы думаете, я вернулся бы к друзьям, если бы изнасиловал эту девушку? К тому же это дочь сожителя моей матери, а я не идиот. Ок, я ее унизил и сожалею об этом. Но больше я ни в чем не виноват… Она мне мстит, это ясно.

– Вы еще что-нибудь хотите добавить?

– Я ничего не сделал, я не виноват. Все? Я могу идти домой?

– Нет. Вас заключили под стражу на двадцать четыре часа с правом однократного продления. Подождем результатов анализа ДНК.



После полудня полицейские вызвали друзей Александра, присутствовавших на вечеринке. Те рассказали, что в начале праздника Александр был в совершенно нормальном состоянии, но когда вернулся, показался им слегка рассеянным.

– Он выглядел немного странным, наверняка что-то принял или покурил, только и всего, а потом почти всю ночь танцевал.

Реми Видаль, казалось, был потрясен, он единственный не стал обсуждать версию потерпевшей:

– Я чувствую свою ответственность за то, что случилось. Это я начал игру в посвящение новичков. Я вел себя нелепо и злюсь на себя за это.

Полицейский спросил, мог ли Александр, по мнению Реми, совершить подобный акт насилия, отличается ли он жестокостью, и Реми ответил отрицательно:

– Алекс – хороший парень, тут и говорить нечего.

У другого гостя полицейские спросили, помнит ли он Милу Визман. Да, он ее помнил.

– Она была не слишком общительна и держалась скованно, но это еще ни о чем не говорит, потому что на вечеринках так и бывает: именно те девушки, которые сидят с кислой физиономией, в конце концов с вами переспят.

Молодой человек прочел и подписал свои показания. У полицейских больше не осталось вопросов.

11

Мэтр Лансель был одним из признанных гениев защиты, и число выигранных им процессов могло сравниться разве что с количеством посвященных ему публикаций в прессе. Его офис располагался на Вандомской площади. По периметру комнаты стояли старинные книжные шкафы, плотно заставленные книгами по юриспруденции, на белых стенах висели живописные полотна внушительных размеров. Клер и Жан, взвинченные настолько, что уже не могли себя контролировать, сидели напротив письменного стола и с нетерпением ждали, когда адвокат закончит телефонный разговор. Наконец мэтр Лансель занялся ими и попросил «максимально детально» изложить факты. Они рассказали все, что знали.

– У вашего сына прежде случались эпизоды, связанные с насилием? Бывали личные проблемы?

– Нет.

– У него есть подружка?

– Нет, насколько нам известно.

– Он принимает наркотики?

– Нет.

– Эта история – спланированная провокация, – резко произнес Фарель.

– Он говорит, что ни в чем не виноват, да и зачем ему лгать, я не понимаю, – добавила Клер.

– Человек может лгать, потому что ему стыдно или страшно. Потому что ему тяжко осознавать свои проступки. Это слова Альбера Но, знаменитого адвоката в суде присяжных. Любой человек, что бы он ни совершил, имеет право на защиту. Что касается жалобщицы, то это не ее процесс, и она не наш противник. Все, чего мы хотим, – это избавить от тюрьмы вашего сына.

Завибрировал телефон Фареля, тот достал его и взглянул на экран. Китри прислала смс: она написала, что скучает по нему. Ей пришлось спешно уехать из-за семейных проблем. Она очень сожалеет. Она думает о нем и хочет его прямо сейчас. Он спрятал телефон:

– Что ему грозит?

– Теоретически от пятнадцати до двадцати лет при наличии отягчающих обстоятельств, но скажем прямо, процессы об изнасиловании крайне редко доходят до суда присяжных. Не хочу показаться излишне оптимистичным, но риск минимален: в худшем случае дело будет переквалифицировано на сексуальную агрессию и рассмотрено в исправительном суде, где не занимаются тяжкими преступлениями. Но об этом поговорим позже, для начала мне нужно с ним встретиться.

Он поднялся, пожал руку Клер:

– Буду держать вас в курсе всех новостей.

– Ни слова не должно просочиться за пределы этих стен, я рассчитываю на вас, – добавил Фарель.

Повисло многозначительное молчание, затем мэтр Лансель заявил, что хранить профессиональную тайну – это его долг.

Как только они вышли от адвоката, Жан удалил сообщение Китри. И еще некоторое время смотрел на иконку «корзины» – крошечный мусорный бачок.

Клер и Жана, в свою очередь, тоже опросили в уголовной полиции. Они сообщили то, что им было известно, представив характер сына в самом выгодном свете. Жан несколько раз с нажимом повторил, что не следует поднимать шум вокруг этого дела. Он даже выдвинул версию «заговора».

– Что будет с моим сыном? – спросил Жан у женщины, руководившей следствием.

– Все зависит от того, что он сделал.

– Совершенно очевидно, что он ничего не сделал. Он учится в Стэнфорде, и вы полагаете, что такой юноша, как он, может совершить нечто подобное? Ведь поскольку он живет в Соединенных Штатах, он больше других осведомлен в этих вопросах, там с сексуальной агрессией не шутят.

– Знаете, месье, мы тут всякое повидали.

– Но он ничего не сделал, уверяю вас. Все, о чем я вас прошу, – сохранить это дело в тайне.

– Мы так и поступим.



Однако уже через несколько часов, как он и опасался, информация попала в СМИ. Ее распространило агентство Франс Пресс, снабдив заголовком:

СЫН ЖАНА ФАРЕЛЯ, ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В ИЗНАСИЛОВАНИИ, ЗАКЛЮЧЕН ПОД СТРАЖУ

Кто передал информацию прессе?

– Утечка могла случиться по чьей угодно вине, – объяснил мэтр Лансель Фарелю, когда тот ему позвонил. – Не исключено, что заявительница с кем-то поделилась, или это сделал кто-то из прокуратуры, из следствия, но я думаю, что сама предполагаемая жертва прежде всего заинтересована в том, чтобы об этом стало всем известно. В случае переговоров о сделке это дополнительная возможность оказать на вас давление.

Мэтр Селерье в ответ на публикацию Франс Пресс написал:

Мой клиент решительно отрицает, что совершал действия, в которых его пытаются обвинить. Минувшей ночью произошло то, что обычно происходит между двумя людьми по доброй воле.


На телефоны Клер и Жана потоками приходили сообщения, в основном от журналистов, желавших проверить информацию и получить комментарии. Всю жизнь, год за годом, Жан держал в строжайшей тайне свои связи и отношения и никогда не откликался на просьбы особенно навязчивых фанатов. Обвинение, выдвинутое против Александра, задевало рикошетом и его. Его имя и репутацию изваляли в грязи. Он всегда боялся, что заявление об изнасиловании подадут на него, но никак не на сына. Сам он – публичная фигура, человек узнаваемый, тогда как его сын – обычный студент, и с женщинами у него были нормальные отношения.



На Клер в твиттере сыпались оскорбления. Ее высказывания в радиопередаче о насилии в Кёльне никак не вязались с фактом задержания ее сына за изнасилование.

Как иностранцы, так ты варежку разеваешь, а как твой сын, так молчишь в тряпочку!
Вот это да! А ей хоть бы что, этой дебилке! И как таких земля носит?
И что же вы думаете о вашем сыночке-насильнике, которого пытаетесь защитить любой ценой? Кусок дерьма – вот вы кто после этого!
Понятно: возмущение с переменным вектором. Когда арабы, то это ужас как серьезно, а когда твой сын, так это не считается. И где же после этого ярая феминистка?


Жан посоветовал ей не читать комментарии и не поддаваться эмоциям.

– Чего они от нас хотят? Чтобы мы собрали пресс-конференцию и обвинили нашего сына просто так, без всяких доказательств, не выслушав его самого?

– Поверь мне, все утрясется, и очень скоро. Думаю, у них ничего на него нет. Вероятно, она убедила его в том, что на все согласна, приставала к нему, а потом пожалела о случившемся, тем более если она правоверная иудейка, или же это месть, и она в конце концов расколется. Обычная пошлая история.

– Не знаю, что у них там произошло на самом деле, но в одном я уверена: он ее не насиловал, он достаточно привлекательная личность, чтобы соблазнить девушку, не применяя силы.

Жан с ней согласился.

– А если ему начнут угрожать и он в чем-нибудь признается? У нас ведь нет возможности поговорить с ним, узнать, что он им сказал.

– Он ничего не скажет, Клер, он не сделал ничего плохого.

Жан застучал по клавишам телефона. Это продолжалось несколько минут.

– А вдруг он ее и правда изнасиловал? – вдруг обронила Клер.

– Ты соображаешь, что говоришь?! – возмутился он и, не дав ей времени возразить, отрезал: – Это невозможно.

– Но давай на секунду представим себе, что это так…

– Клер, если он совершил преступление и признается в нем, он попадет в тюрьму. В данном случае никаких поблажек не предусмотрено, а потому об этом даже речи быть не может… Ты не знаешь, что такое тюрьма. А я знаю, потому что мой отец просидел там три года и я немало времени провел в комнатах для свиданий – в том возрасте, когда дети обычно лепят куличики в песочнице. Если он попадет туда хотя бы на день, это его сломает.

Едва ли не впервые Жан упомянул своего отца-уголовника, неоднократно попадавшего в тюрьму, вечно отсутствовавшего, о котором он почти ничего не знал. Что же касается Клер, то она могла лишь приблизительно вообразить, что такое тюрьма, она читала Фуко[25] и по его труду составила представление о системе уголовного наказания, а сейчас все это стало для нее реальностью: ее сыну грозило заключение. Она представила себе Александра в тюремной камере, у нее подкосились ноги, и она уткнулась в грудь Жана:

– Сделай все, что можешь, чтобы он оттуда вышел.

Он ласково положил ладонь ей на затылок. Она может на него рассчитывать. Это будет война. Он хочет только одного: спасти сына и помочь ему вернуться на учебу в Калифорнию. Избавить его от тюрьмы и позора, от того, чего он боялся больше всего, – от потери социального статуса.

12

Александр Фарель провел первую ночь в камере: он был испуган тем, как складываются обстоятельства, и очень мало спал, ему казалось, что все его бросили, что он уже ни в чем не уверен, и на следующее утро проснулся измученный, с блуждающим взглядом и отросшей щетиной, совершенно обессилев и не соображая, где он и что с ним. Он вывалил на пол еду, которую ему принесли, крича, что скорее умрет, чем сядет в тюрьму: он не сможет приспособиться. Ему сообщили, что между ним и Милой Визман проведут очную ставку. Он впервые ее увидит после вечеринки. Адвокат предупредил его: это будет непросто, но он не должен реагировать на ее поведение. Он вошел в большую комнату. На Миле была длинная черная юбка и темно-серый свитер с высоким воротником. Черные волосы обрамляли мертвенно-бледное лицо. Их посадили в разных концах комнаты, лицом к полицейским, и те начали задавать им вопросы.

– Мадемуазель Визман, вы узнаете в этом человеке того, кто напал на вас?

Мила бросила короткий взгляд на Александра и кивнула.

– Не могли бы вы сказать, в чем вы обвиняете этого человека?

– Он изнасиловал меня в помещении для мусорных баков.

На сей раз она не посмотрела на него, а уставилась на свои ноги, сгорбилась и спрятала кисти рук в рукавах свитера.

– Вы встретились впервые?

Она чуть приподняла голову:

– Нет, я его уже один раз видела, он сын подруги моего отца.

– Вы уже слышали заявления подозреваемого. Желаете что-нибудь сказать по этому поводу?

– Все было совсем не так. Это правда, я согласилась пойти вместе с ним в то помещение и покурить, но остальное неправда. Он заставил меня сделать то, чего я совсем не хотела!

Мила Визман задрожала, ей стало трудно говорить, глаза наполнились слезами.

– Что именно сделать? Минет?

Ее правую ногу свело судорогой.

– Да, он заставил меня это делать, держа за волосы, а потом засунул в меня пальцы, я не хотела, это было ужасно, но он продолжал.

– Вы кричали? Вы его отталкивали?

– Я была парализована… боялась, что он меня убьет, он сказал, что у него в кармане нож.

Александр Фарель казался невозмутимым. Он сидел неподвижно, словно одеревенел.

– Месье Фарель, вы слышали заявления мадемуазель Визман. Можете что-то на это ответить?

– Все происходило абсолютно не так.

– То есть…

– Я ее не насиловал. Кстати, она сама сказала, мы были знакомы, вместе пошли в гости, она мне отсосала в той пристройке, она сама хотела туда пойти, потому что боялась курить на улице, и мы очень быстро перепихнулись. Как только вышли наружу, я сказал, что это обряд посвящения, она обиделась и теперь мне мстит, вот и все. – Он повернулся к ней и добавил: – Черт! Перестань поливать меня дерьмом! Хватит этой фигни, безумие какое-то!

Она закрыла лицо руками и прокричала:

– Прошу вас! Скажите ему, чтобы он на меня не смотрел! Я не хочу, чтобы он на меня смотрел!

Теперь Мила уже всхлипывала. Полицейский попросил Александра не смотреть в ее сторону.

– Она была согласна, а насилия я терпеть не могу.

Опустив глаза, Мила смотрела на свои ноги, волосы закрывали ее лицо, пряча испуганный взгляд.

– Он меня изнасиловал, у него был нож, я клянусь, это правда. Зачем мне врать?

– Я ей сказал, что у меня есть нож, потому что она боялась за свою безопасность, этот район Парижа неспокойный. Я всегда беру с собой нож с тех пор, как случились теракты.

– По-вашему, что значит «изнасилование»? – спросил Александра один из полицейских.

– Изнасилование – это когда мужчина заставляет женщину вступить в сношение, которого она не хочет. Но это совершенно не мой случай!

– Вы испытывали острое сексуальное возбуждение?

– Я не животное, если вы на это намекаете. Я умею себя контролировать.

– Месье Фарель, вы слышали слова мадемуазель Визман. Зачем ей врать? С чего бы ей быть в таком шоке? Что она может выиграть от всей этой истории?

Александр посмотрел на Милу:

– Не знаю.