Накрахмаленная скатерть, хрустальные рюмки и бокалы, фарфоровые тарелки… Нежнейшие, прозрачные лепестки осетрового балыка, красная лососевая икра с Камчатки, серая севрюжья из Астрахани, розоватые ростовские рыбцы со снятой кожей, жареная форель «ишхан» с Севана, настоящий салат оливье по дореволюционному рецепту: с перепелиными яйцами, рачьими шейками и добавлением коньяка; холодный волжский осетр, слезящиеся ломтики свежайшей ветчины, копченого окорока и карбоната, тонко нарезанная сырокопченая колбаса, – и это только закуски, прелюдия к основному обеду! Грузинские вина, армянские и дагестанские коньяки, экспортная «Столичная» с золотыми и серебряными медалями на этикетке, настоящий «Нарзан» и «Джермук» – прямо из источников…
Такой стол нелегко найти не то что где-то на периферии, но и во всем Ленинграде! Да и то не факт… Разве что на знаменитой фотографии из «Книги о вкусной и здоровой пищи», выпущенной в 1955 году и отражающей не столько изобилие, изысканность и доступность продуктов, повседневно потребляемых советскими людьми, сколько представление вождей об этом деликатном вопросе…
– Ну что, Феликсушка, давай, за твое здоровье! Сегодня тебе исполняется сорок три, прекрасный возраст, когда все еще впереди, – поднимает бокал с густой «Хванчкарой» реставратор художественного музея Игорь Охотников. Ему немного за пятьдесят, сухощавый, верткий, вид почти всегда недовольный, может, оттого, что он альбинос. Белые ресницы, красные, вечно воспаленные глаза, чувствительная к солнцу кожа… Чему тут радоваться?
– Поддерживаю! Здоровья тебе, дорогой друг! – говорит Петя Сухомлинов. Он пьет экспортную «Столичную». Ровесник Охотникова, но выглядит гораздо старше, по незнанию можно подумать, что уже к шестидесяти подкатывает… Среднего телосложения, редкие седые волосы смазаны бриолином и аккуратно зачесаны назад. Серые глаза спокойно и внимательно рассматривают сотрапезников, будто выискивают в них какую-то червоточинку, какой-то обман или неискренность: профессия адвоката сказывается! Хотя чего тут выискивать – двух из трех он знал как облупленных, а с Охотниковым и вовсе учился в школе… Они даже во многом были похожи: оба лоснились от самодовольства, а важностью осанки и властными лицами напоминали советских или партийных руководителей районного звена. И одевались соответственно: шитые в ателье строгие костюмы, белые сорочки, обязательные галстуки…
– И я присоединяюсь, – поднял пузатый бокал с «Двином» третий сотрапезник – Серега Пересветов, который при знакомстве представляется свободным художником. Действительно, ему не надо ходить на службу, и он не боится, что вдруг постучит участковый и выпишет предостережение за тунеядство, потому что он член Союза художников, а следовательно, может вести свободный образ жизни. Правда, Сухомлинов трактует этот оборот по-другому: дескать, «свободный художник» – это художник, которого еще не посадили. Пересветову шутка не нравится, он морщится, но терпит: Сергей самый молодой – недавно тридцать пять лет разменял, к тому же вошел в узкий круг солидных людей относительно недавно, еще не притерся… И даже внешне от них отличается: круглое розовощекое лицо, узкая шкиперская бородка, купленные у фарцы джинсы «Монтана», кожаная итальянская куртка и джинсовая рубашка, – дешевый шик неформалов, тусующихся на Невском у кафе «Сайгон»… Он считал, что это очень круто, но сейчас понял, что попал не в цвет!
– Здоровье не купишь, не выменяешь и даже не украдешь! – неожиданно скомкал он свой тост, чем вызвал некоторое недоумение присутствующих.
– Спасибо, дорогие друзья, спасибо, – тостуемый даже встал, чтобы выразить благодарность и уважение своим гостям. По очереди чокнулся со всеми. Дождался, пока они выпили, и тоже медленно, со вкусом, осушил рюмочку хорошо очищенной водки.
Это и был Граф. Он полностью оправдывал свое прозвище. Ухоженный брюнет с небольшой аккуратной бородкой, которая придавала ему иконописный вид. Длинные волосы цвета воронова крыла вроде бы небрежно спадали по обе стороны худощавого лица, но на самом деле эта небрежность была изобретательно продумана и добивалась специальной стрижкой и тщательной укладкой. Отутюженная кипенно-белая рубашка, переливающийся перламутром костюм – привозной, итальянский, запонки с крупными рубинами. Ну, и все, что к этому облику прилагается – изысканные манеры, грамотная речь, изобилующая незнакомыми словечками и диковинными оборотами. «Господин безупречность» – называли его дорогие девушки, с которыми он иногда проводил время в этом же кабинете. Несмотря на все перечисленное, Граф работал в скупке ювелирных изделий оценщиком.
Но это не имело значения. Ибо столь разномастную четверку собрала здесь не профессия, а та страсть, которая жгла их, казалось бы, заскорузлые и бесчувственные к обычным человеческим ценностям, сердца. Ибо профессии у них были разные и для вида, а страсть одна – и для души. Коллекционеры антиквариата и древних ценностей. Аристократы духа, сутенеры искусства, святые и подлюги… Друг друга зовут ласково – «коляши», с ударением на втором слоге. Но сейчас в «Астории» собралась элита «коляш», их генералитет. Пересветов, конечно, в этот круг пока не вошел, но одной ногой уже вступил. Парень хваткий, быстрый, отец занимает солидный пост, а сынок имеет связи в молодежной среде… К тому же у генералов обязательно должны быть адъютанты на подхвате. Тем более, страсть к антике, а тем более к наживе, горит, горит в его душе. И сейчас качество этой страсти каждому предстояло продемонстрировать.
– А теперь подарки, – многозначительно улыбаясь, объявил Охотников и осторожно поставил на стол небольшую синюю коробочку, похожую на те, в которых иногда продавали духи «Climat», но с тщательно заклеенной фольгой этикеткой. – Открывай, только аккуратно…
Граф придвинул коробочку ближе, трясущимися руками медленно снял крышку. Высокомерная вальяжность исчезла, глаза блестели, сейчас он напоминал неизбалованного мальчишку, получившего вожделенный подарок в День рождения.
– Ух ты! – зачарованно выдохнул крупнейший знаток антиквариата.
В коробочке находилась фарфоровая статуэтка – узкоглазый, с отвислыми усами над нарисованной улыбкой мудрец, скрестивший ноги в позе лотоса. Халат из красной глазури, штаны из голубой, золотые разводы, голова на невидимом шарнире… Сейчас голова покачивалась вверх-вниз: дзинь, дзинь, дзинь. Сама по себе.
– Китайская, эпохи Мин, – удовлетворенно сообщил Охотников, откинувшись на высокую спинку обтянутого кожей дубового стула. Гримаса недовольства с его лица исчезла, что бывало крайне редко.
– Ну, ты уважил, дорогой Игорь Петрович! Удивил! А чего он качается? Там же никакой пружины быть не может…
– А это он тебя приветствует. Или поздравляет. Видать, какая-то в нем хитрость имеется. Правда, правда! Когда я торговался, он сам по себе закивал: «Дескать, покупай, не жмоться!» Ну, я и купил!
– И сохранность прекрасная, – Граф осторожно взял статуэтку в руки, поднес к лицу, внимательно изучая. Потом встал, подошел к окну… всмотрелся.
– Слушай, на нем какая-то сетка трещин… Такое впечатление, что он склеен из осколков! – озабоченно сказал Граф, возвращаясь и ставя статуэтку на стол.
– У меня тоже было такое впечатление, – кивнул Игорь Петрович. – Но ты думаешь, я не заставил продавца при мне сделать рентген? Вот справка: «Статуэтка сидящего мудреца выполнена из цельного материала…»
Рядом с фигуркой легла половина листа бумаги с фиолетовым штампом в углу и круглой печатью на подписи под неразборчивым текстом.
– Да и невозможно склеить из стольких осколков, – вмешался Сухомлинов. – Для этого надо вначале разбить ее вдребезги, а потом собрать заново! Нонсенс! Это какой-то древний прикол, который может увеличить ее ценность в десятки раз!
– Фарфор и так прет в гору! – сказал Охотников. – Помните, я молочник с двумя чашечками и блюдцами за восемь рублей купил в комиссионке? Фабрики Кузнецова?
– Помню, – кивнул Сухомлинов. – Ты еще хвастался, когда мы Феликсу возвращение имени отмечали. Мол, может, из этой чашечки сама императрица пила кофеек. Александр Исакович, царствие небесное, вроде сомневался, а ты говорил, что за них скоро и тысячу дадут…
– Почему «хвастался»?! – победно протрубил Охотников. – За десять тысяч с руками оторвут! А ты, Феликс, не сомневайся, не склеенный он. Это легко проверить, но я честью клянусь, не склеенный!
– Дзинь, дзинь, дзинь, дзинь, – прозвенел фарфоровый китаец. Теперь голова у него качалась справа – налево и обратно: нет, нет, нет…
– Глянь, он сам подтверждает! – показал пальцем Сухомлинов. – Ты что, ему голову покрутил?
– Да нет, ничего я не делал, – растерянно пожал плечами Граф.
– Значит, Игорь подстроил! Только хватит, пора переходить к моему подарку!
Рядом со статуэткой легла коробочка для кольца.
– Открывай, Феликсушка!
И снова солидный Граф превратился в ожидающего чуда мальчишку. Крышка откинулась. Вместо кольца в прорезь на черном бархате была вставлена небольшая желтая монета.
– Ух ты! – повторил Граф, вынимая монету и вертя в руках. – Это то, о чем я думаю?
– Золотой доллар США, 1849 года, из первой чеканки! – торжественно объявил Сухомлинов. – Сам понимаешь, что это значит!
– Спасибо, дорогой Петр Лукич, спасибо! – зачарованно проговорил Граф, рассматривая нумизматическую легенду.
– Трещин и царапин на нем, надеюсь, нет? – спросил адвокат и бросил насмешливый взгляд на Охотникова. Тот только криво усмехнулся подначке товарища.
– Нет, нет, идеальная сохранность! – выдохнул Граф и вернул подарки в коробки.
– Теперь пусть отнерестится Сергей наш Сергеевич, да продолжим чествования именинника. А то выпить хочется!
Три пары глаз выжидающе обратились к Пересветову. Тот, явно понимая, что опять попал не в цвет, неловко полез в небольшую сумку.
– Вы извините, я впервые в вашей компании и порядков не знаю, – пробормотал он и выложил на стол золотые часы «Луч» Ленинградского часового завода на плетеном золотом браслете. Вот…
– Слабовато, молодой человек, – покровительственно произнес адвокат.
– Ну, зачем так, Петр Лукич, – укоризненно сказал Граф. – Очень даже пристойно! Я давно хотел приобрести такие…
– И еще вот, – Сергей Сергеевич протянул имениннику книгу в твердом переплете и с яркой обложкой. – Здесь про одну очень древнюю вещь… Коллекционеру должно быть интересно…
Охотников и Сухомлинов переглянулись, и их взгляды выражали одну и ту же мысль: «Да он полный идиот!» Хотя оба понимали: идиот или нет, неважно, обтешется, а вот то, что папа у него большой начальник – гораздо важнее… Потому и приняли балбеса в свою компанию, пригрели… Но и воспитывать, конечно, надо!
– Книжки читать мы, конечно, любим, – начал адвокат елейным тоном, так он начинал выступление в суде, когда готовился выставить прокурора дураком, предъявив доказательства, полностью разбивающие его позицию. – Только времени не хватает. На книжках ведь много не заработаешь…
Может быть, он хотел продолжить, но оборвал речь на полуслове.
Граф схватил книгу с гораздо большим трепетом, чем только что принимал редчайшие раритеты. Казалось, он забыл про остальные подарки. Внимательно рассмотрел обложку, посмотрел оглавление, пролистнул страницы.
– А ведь в самую точку попал Сергей Сергеич! – произнес он наконец.
– Да что ж это за книга такая, Феликсушка? – удивился Охотников.
– Да, да, про что? – подыграл товарищу адвокат.
– Про мой перстень!
Граф аккуратно положил книгу рядом с антикварными раритетами.
– «Артефакты мировой религии: мифы и реальность», – прочитал вслух Охотников.
Все замолчали, рассматривая нетолстый томик. В центре обложки был нарисован перстень, на котором лев держал в пасти черный камень. Точно такой перстень не раз рисовал Граф, точно такой перстень видел в Эрмитаже Александр Исакович Бернштейн, об этом перстне постоянно рассказывал сегодняшний именинник, завладеть им было мечтой всей его жизни… Это меняло дело и совершенно изменяло оценку подарка!
– Молодец, Сергей Сергеич, сегодня ты обошел на повороте нас, стариков! – уже без издевки произнес адвокат, вертя в руках книжицу. – А кто такой этот Трофимов?
– Какой еще Трофимов? – вскинулся Охотников.
Сухомлинов поднял книгу и показал всем заднюю обложку с фотографией какого-то типичного лоха в очках.
– Он автор этой лабуды… То есть, этой интересной книги… Вот, тут написано: кандидат наук, работал в Эрмитаже, нашел среди архивных экспонатов перстень, фигурировавший во многих легендах, и тщательно изучил его настоящую судьбу…
– Дорогие друзья, мы ведь не в библиотеке! – поднял бокал альбинос. – Всему свое время! А сейчас мы должны надлежащим образом отметить день рождения нашего друга! За здоровье самого компетентного знатока артефактов древности!
Дальше все покатилось по наезженным рельсам. Выпили. Закусили. Еще выпили. Опять закусили. Заглянул директор, спросил, все ли в порядке у уважаемых гостей, не надо ли еще чего-нибудь? Его пригласили присесть и разделить трапезу. Он деликатно уклонился, сказал – дела ждут. На самом деле он знал, что в узкий круг таких людей попадать не надо, потом себе дороже обойдется.
– А помнишь, Феликс, как мы тебе в шестьдесят первом именины праздновали? – сказал вдруг Охотников. – Когда ты имя родовое себе вернул?
Сухомлинов повернулся к Пересветову и пояснил:
– Мы ему настоящую фамилию обмывали. А то ведь в роду у него одни князья да графы, а после революции они стали врагами рабочих и крестьян, вот его дед и придумал исконно трудовое имя: «Передовик Пятилетки»! Вот под таким имечком он и проходил полжизни…
– Было дело, было, – согласился Феликс. – Сейчас меня называют Графом, а по существу я ведь из княжеского рода. А князь – он повыше графа будет! Только, в отличие от паспортных имен, погоняла не меняются…
Он потянулся через стол, зачерпнул ложечкой из стоящей во льду серебряной вазы севрюжью икру, положил на намазанный маслом кусочек еще горячей булки, выпил очередную рюмку водки и с удовольствием закусил.
Сухомлинов внимательно смотрел на его руки.
– Помню, Александр Исаакович тебя за неосторожность корил, – вздохнув, сказал он. – Мол, маникюрша домой приходит, парикмахер. Еще спрашивал: «Не боишься?» А ты никаких выводов не делаешь, до сих пор с маникюром ходишь, небось, еще и педикюр делаешь…
– Ну и что? – ответил Феликс, снова наполняя рюмку и набирая икры полную ложку с горкой. – Я делаю то, что всем семейным укладом приучен… Да и времена-то сейчас другие, помягче!
– А кто такой этот Александр Исакович? Вы его часто вспоминаете, – спросил молчащий до сих пор Пересветов.
Сидящие за столом переглянулись.
– Товарищ наш… Очень солидный человек, иконами занимался. И такую коллекцию собрал! – сказал адвокат.
Сергей Сергеич заерзал в нехороших подозрениях.
– А где же он?
Наступила долгая пауза.
– К сожалению, ушел из жизни, – сказал, наконец, Охотников. – Нежданно. Раз – и ушел…
– Не так уж и нежданно, – добавил Сухомлинов. – Неприятности у него были. И арестовывали, и блатные ему угрожали.
– Вот даже как! – удивился Пересветов. – Я и не слышал об этом…
– Да, Сергей Сергеевич, ты же в нашей компании, можно сказать, новичок. Собственно, на его место и пришел. Сын у него есть правда толку от него немного…
– Вот уж действительно не в отца пошел! – согласился Охотников. – Даже фамилию жены взял – не захотел Бернштейном быть…
– Ну, почему «не в отца»? – возразил Граф. – Телогреечку старую, кирзачи, шапку солдатскую, – помните, в которых папашка по рынку на Уделке рыскал, – до сих пор надевает, когда на «плешку» выходит: старательно маскируется под простого трудягу… И даже переигрывает – сейчас уже так не ходят! А «доскам» отцовым ладу дать не может, и продавать не хочет! Да и не понимает в них ничего! К тому же покойник в первой семье мало что оставил…
Теперь выразительно переглянулись Сухомлинов с Охотниковым. Уж больно пренебрежительно отозвался Граф о покойном товарище и его наследнике. А ведь не ему бы говорить в таком тоне…
– Ну, если уж вспомнили, давайте за Александра Исаковича поднимем. Помянем его светлую душу. Может, он сейчас смотрит на нас свысока…
– Свысока вряд ли, – перебил адвоката Граф.
– Я имею в виду с высокого облака. Смотрит на своих друзей с умилением и радуется, что живем мы хорошо и прятаться уже не надо. Ведь мы же, Сергей Сергеевич, настоящее имя нашему Графу на квартире праздновали! Потому что, если бы тринадцать лет назад мы вот так, в ресторан, закатились, то сразу бы на карандаш к ОБХСС
[3] попали: на какие такие доходы жируете?! Это сейчас вольнее становится, и жить легче…
Они выпили. Все осушили рюмки как и положено, до дна, а Феликс лишь пригубил и поставил на стол.
– Неправильно поминаешь, Феликс, – заметил Охотников. – Если и было что между вами, так и забыть уже пора!
– Это точно, – согласился Сухомлинов.
– А что же было у вас такое? – снова полюбопытствовал Сергей Сергеевич.
– Да многое было, – глядя в сторону, буркнул адвокат.
– Что «многое»?! – повысил голос Граф. – Что вы перемигиваетесь? Что вы переглядываетесь да на меня косо смотрите? Новый человек в нашей компании что подумает? Хотя не такой уж и новый – пять лет вместе тремся. Так пусть знает, как все было на самом деле. Не я во всем виноват… Я все честно сделал, слово свое сдержал!
– А что же случилось? – не успокаивался Сергей Сергеич.
– Я перстень искал свой, фамильный, вот этот! – Феликс поднял полученную книгу, ткнул пальцем в обложку. А он в Эрмитаже оказался. Ну, и попросил я Бернштейна покойного достать его мне…
– Из Эрмитажа достать? – изумился Сергей Сергеич.
– Из Эрмитажа, из Эрмитажа… Что тут особенного? Есть специалисты, которые и из Грановитой палаты достанут то, что надо!
– Нууу, – протянул Пересветов. – Я в этих вопросах не понимаю.
– Так вот, и мы не понимаем, – ядовито вставил Сухомлинов. – Я, как адвокат, так особенно! Феликсушка наш попросил Александра Исаковича с нужными людьми поговорить. А тот доктором работал, венерическим, знакомые у него всякие были. Вот и потолковал с блатными. Денежку им передал…
– Передал или нет – неизвестно, – вставил Феликс.
– Передал, передал, Феликсушка, не бери грех на душу. Не подумаю я никогда, что Александр Исакович подлянку такую сделал. Да и не стали они бы без денежки работать. Не такие это людишки…
– И что получилось? – спросил Пересветов в очередной раз.
– Да нехорошо как-то получилось, – пожал плечами Сухомлинов. – Наперекосяк все пошло. Перстень-то из Эрмитажа вынули, только сторожа в живых не оставили! А дальше больше – непонятки начались: один блатной убит, второй, а потом организатор этого дела по этапу на север поехал. А перстень куда-то исчез, и деньги пропали…
– Немалые деньги, – встрял Феликс. – Десять тысяч!
– Короче, много бед случилось, и все они на Александра Исаковича легли.
– А на меня не легли? – прицепился Феликс. – Что это за привычка все мимо меня грузить? Бернштейн ваш мне всегда говорил: что так размашисто живешь, разве тебе две жизни намерено? Но я одной жизнью так и живу, а он уже где?
– Грешно-о-о говорить так, Феликсушка, грешно-о-о, – протянул Охотников. – С каждым беда может случиться. А деньги-то для тебя не смертельные!
– Да тут дело в принципе. Я бы еще столько же отдал. Мне только перстень нужен!
– Да что же это за перстень такой? – воскликнул Сергей Сергеич.
– Это отдельная статья, – протянули Охотников и Сухомлинов одновременно.
– Статья все та же! – раздраженно сказал Феликс. – Прапрадеда моего перстень!
– Ну, не совсем так, – уточнил Сухомлинов, проявляя адвокатскую натуру и склонность к крючкотворству. – На сегодняшний день это спорный объект имущества…
– Стрелялся он из-за него, – пропустив мимо ушей реплику, продолжил Феликс. – И погиб. Причем прапрадед-то дуэлянтом был. А застрелил его лох зеленый, который пистолет в руки впервые взял. Только перстень у него был на пальце!
– А что, это роль сыграло, думаете? – спросил Сергей Сергеич.
– Уверен, – кивнул Феликс. – Уверен. Мы давно древностями занимаемся, сталкивались. Бывает, икона хорошему человеку желания выполняет, а плохого наказывает. Или какая-нибудь старинная штучка беду сулит. Так вот, этот перстень, удачу приносил, факт. Потому я его и хочу получить. Только ушел он в неизвестном направлении, провалился в блатной мир. И где он, как его достать – не знаю. Вот книжку твою прочту, может, что-то и прояснится…
– Ну что ж, – чтобы сгладить возникшее в компании напряжение, Пересветов широко заулыбался, налил всем и поднял бокал. – Давайте за это и выпьем. Пусть желание уважаемого Графа после этого дня рождения исполнится. Это будет подарок судьбы!
Зазвенел хрусталь, и они выпили в очередной раз. А тут и основные блюда подоспели – седло барашка, цыплята-табака, плов по-хански… Напряжение рассосалось, возникшая было неприязнь исчезла, да и разговоры вернулись в обычное застольное русло. На десерт подали торт из мороженого, потом наступило время прощания, сытые и захмелевшие гости расходились довольными, искренне обнимая хозяина. Словом, торжественный обед удался на славу!
Но Граф так не считал. Проводив сотрапезников, он остался, будто бы расплатиться, но уходить не торопился: сел в уголке кабинета, в глубокое кресло под торшером, поставил на журнальный столик рядом фарфорового китайца и стал с интересом перелистывать подаренную книгу. Но сосредоточиться не мог: в душе шевелились неприятные мысли.
«Вот оно, значит, как, – с горечью думал он. – Друзья друзьями, а камень за пазухой держат… Всё Бернштейна моей жертвой считают! Я, получается, его свел в могилу… А почему, собственно? Человек не первой молодости, нервничал много, в конце концов сердце и не выдержало… Я-то при чем?»
Китаец смотрел на него и улыбался искусно нарисованным ртом. И иногда казалось, что рот не нарисованный, а настоящий, и между тонкими губами проглядывают прокуренные зубы… Странно смотрел и странно улыбался. Как будто живой. И знает про него все…
Граф встал, подошел к столу, плеснул в бокал коньяка, выпил, бросил в рот несколько виноградин. Можно обмануть друга, можно перехитрить врага, но самого себя не проведешь! Он знал, что слухи и подозрения появились не на голом месте и известная доля вины в его действиях присутствует. Дело в том, что все «антикварщики», во всяком случае солидные фигуры, а не рядовая шелупень, имели своего «ангела-хранителя», который носил погоны и принадлежал к одному из правоохранительных ведомств. За информацию и специфические услуги, курирующий офицер, которого подопечные чаще считали не ангелом, а представителем противоположного, «темного» лагеря, оказывал протекцию своему информатору и обеспечивал ему защиту и режим наибольшего благоприятствования – то, что в последующие годы стало называться «крышей».
Такой «крышей» у Графа был в то время капитан Семенов, который служил в ОБХСС и как раз работал по линии антиквариата, фарцовки и прочим направлениям, которыми они успешно занимались – иконы, связи с иностранцами и так далее. И надо сказать, что когда Бернштейн не смог или, как Граф думал «не очень захотел» вернуть взятые деньги, а перстень, пропавший из Эрмитажа, так и не оказался в коллекции Юздовского, тот сильно обиделся. И шепнул на ушко своему куратору, что именно Бернштейн организовал ограбление Эрмитажа, а занимался этим музейный вор, специально выписанный из Ростова. Надо сказать, что Семенов добросовестно организовал проверку этого сигнала: подключил уголовный розыск, оперативники выезжали в Ростов, но ничего раскопать не смогли…
Потом Бернштейна несколько раз задерживали на «толкучке», каждый раз вызывали на допросы, вроде бы для уточнения обстоятельств, но в числе прочего спрашивали, не знает ли он, где находится перстень, похищенный в Эрмитаже, который никакого отношения к задержаниям не имел… Конечно, сделано это было так топорно, что Александр Исакович заподозрил, откуда ветер дует, и поделился своими подозрениями с окружающими. На Графа стали косо поглядывать, некоторые даже перестали с ним общаться. Он не обращал на это внимания, но через какое-то время Александр Исаакович скоропостижно скончался: сердце не выдержало нервных стрессов и постоянного напряжения. Это сразу изменило оценку скрытого конфликта: смерть перевесила десять тысяч рублей, которые не играли в жизни Графа существенной роли. И виновной стороной молва признала именно его! Но с тех лет много воды утекло, а оказывается, не забыта давняя история, и отношение к нему как к виновнику в смерти товарища, не изменилось.
«Да, хороши друзья, – подумал Юздовский. – Как говорится, «“таких друзей водить в музей”!»
Он усмехнулся: поговорка для их компании вполне подходила: они часто залетают в музеи, как стервятники в поисках поживы…
«Ладно, нужно держать ухо востро и спиной к ним не поворачиваться», – подумал он, подмигнул китайцу и вновь принялся листать книгу. История перстня его очень увлекла. Он погрузился в нее настолько, что даже забыл о течении времени. Официант несколько раз заглядывал, но не беспокоил важного гостя.
Однако, заглянув в очередной раз, все же деликатно потрогал его за плечо.
– Феликс Георгиевич, там вас какой-то человек спрашивает.
– Какой еще человек?
– Не знаю, незнакомый. Сказал, что ему подсказали, где вас можно найти. У него к вам консультация.
– Консультация? Если все ко мне будут с улицы приходить в ресторан и консультироваться, так мне и обедать некогда будет! – раздраженно сказал Юздовский. – Может, он еще ко мне домой заявится?
– Так что, прогнать его?
Граф задумался.
– Не надо. Так и быть, приму ради своего Дня рождения. Пусть зайдет. А ты принеси мне ликерчика…
Юздовский был не совсем искренен. Просто на душе было холодно и пусто, и он согласился принять неизвестного просителя только для того, чтобы это одиночество развеять. Через несколько минут в кабинет зашел человек. Он явно был не из того круга, в котором привык общаться Граф. По виду – настоящий очкастый ботаник, но, судя по стеклам-хамелеонам, и по костюму, он не был обычным лохом, которые толпами бродят по Невскому. Поздоровавшись, он, повинуясь жесту графа, сел в кресло напротив. И тут заметил лежащую перед Графом книгу.
– Вот здорово! – улыбнулся он. – Вы как раз читаете мою книгу, какое совпадение!
– Как «твою книгу»? – скривился Граф. – Эту книгу мне только что подарили товарищи.
– Понятно-понятно, – закивал головой проситель. – Я Трофимов Иван Родионович, я ее написал!
– Что? – изумился Юздовский и повернул к себе заднюю обложку. Посмотрел на фото автора, перевел взгляд на вошедшего. На лице отразилось изумление. – Вот это да, действительно, нарочно не придумаешь! Так это вы работали с перстнем? – Граф доброжелательно улыбнулся, встал и протянул руку. – Позвольте представиться: Юздовский Феликс Георгиевич!
Надо сказать, что теперь поведение Графа изменилось – он смотрел на Трофимова уже не как на неизвестного просителя, а как обычно смотрел на людей, с которых думал получить деньги – заинтересованно и уважительно. Правда, когда он добивался своего, и заинтересованность, и уважительность пропадали неизвестно куда. Но пока он еще этого не добился.
Теперь изумился Трофимов.
– Мир тесен! – воскликнул он. – Нет, ну разве бывают такие совпадения? Ведь я хорошо знаю историю вашего предка, и про эту дуэль…
– А не выпить ли нам за столь знаменательную встречу, уважаемый Иван Родионович? – воскликнул Граф. – Думаю, нас неспроста свела судьба!
При этих словах лицо Трофимова помрачнело. Подспудная мысль о «третьей силе» выскользнула наружу и испортила настроение.
– Да, да… Ну, давайте выпьем… Хотя я небольшой любитель…
Они выпили, настроение улучшилось. Юздовский расспрашивал: действительно ли движение перстня можно отследить на протяжении тысячелетий?
– Во всяком случае, заметная часть пути мне известна, – с гордостью ответил Трофимов. – Сейчас я жду известий от английских коллег об очередном отрезке его движения. Ведь этот артефакт оставлял за собой заметный след, он влиял на судьбы людей: одних возвышал, других низвергал…
– А определить его местонахождение сейчас вы можете?! – с жадным любопытством спросил Юздовский. – Я готов хорошо заплатить!
Доцент развел руками.
– Увы, я же не сыщик. Я работаю с документами прошлых лет, а не с людьми из криминального мира…
– Жаль. Но вы держали его в руках?
– Держал.
– И что вы про него скажете?
– Это мощный энергетический носитель. Иногда энергия прорывалась наружу – он сильно обжег руку моему коллеге. А когда я тут же взял его, он был совершенно холоден…
– Но он обладает сверхъестественными свойствами?
– Как вам сказать, – Трофимов уже натренировался отвечать на такие вопросы. И снова он ходил вокруг да около, не затрагивая тех сторон, которые могли противоречить теории марксизма-ленинизма, и, конечно, не затрагивая никакую мистику. Во всяком случае, о судьбе Киндяева, разорванного самым настоящим львом в цирке, упоминать он не стал.
Время летело быстро, они говорили долго, за окнами стемнело. Юздовский стал терять интерес к посетителю, пора было заканчивать разговор.
– А вы по какому вопросу? – наконец поинтересовался он.
– У меня к вам консультация, – Трофимов полез в карман, вынул картонную коробочку, раскрыл и аккуратно положил на журнальный столик большую монету.
– Ооооо, – протянул Юздовский. – Тирский шекель… Похоже, это подлинник!
– Это редкая вещь? – спросил Трофимов.
Граф бросил на него острый взгляд.
– А вы не знаете?
– Ну, как вам сказать… – замешкался Трофимов.
– То есть, вы хотите сказать, что эта вещь попала к вам бесплатно? Но найти ее вы не могли: античные монеты начала эры на дороге не валяются!
– Ну, если говорить точнее, мне ее подарили.
– Это царский подарок, – сказал Граф. – Эта монета на аукционе может стоить десять, двадцать, а может быть, и тридцать тысяч долларов. Все зависит от ее истории. На нее есть сертификат?
– Сертификата нет, – пожал плечами Трофимов.
– Это, конечно, уменьшает стоимость. Кстати, вы не хотите ее продать?
– Нет, я как-то не планировал.
– Ну, ладно, – Юздовский наморщил лоб, как всегда, когда в голову приходила внезапная мысль. На улице темно, а этот лох носит в кармане целое состояние. Один звонок Коробейнику, и антикварная монета сменит хозяина и украсит его собственную коллекцию!
– Не хотите ли еще выпить? Давайте посидим, поужинаем!
– Дзинь-дзинь… Дзинь-дзинь…
Граф вздрогнул. Фарфоровый китаец в упор разглядывал его строгим взглядом и отрицательно качал головой. «Не вздумай!» Ему показалось, что он расслышал эти слова в холодном фарфоровом звоне. Или эта мысль сама зародилась прямо в мозгу. У него похолодела спина.
– Спасибо, Феликс Георгиевич, я пойду! – Трофимов встал. Они обменялись телефонами. Граф вызвал официанта и распорядился, чтобы тот проводил гостя до такси. Расстались они дружески.
Глава 5
Случайная измена
Через несколько дней позвонила журналистка Еремина.
– Здравствуйте, Иван Родионович! С возвращением вас!
– Спасибо!
– Вы меня помните?
– Конечно, Лена…
– О! После стольких впечатлений не забыли имени… Очень приятно! Тогда вы должны помнить, что обещали вернуться к интервью…
Трофимов был рад звонку и хотел, чтобы продолжение их знакомства не сводилось к обыденной рабочей встрече.
– И это помню. Ну, в прошлый раз вы меня приглашали, а теперь моя очередь. Давайте в «Гостином дворе» в 17 часов.
– Ну, так нечестно! Вы же в тот раз сами расплатились!
– Неважно. Главное – кто делает приглашение.
– Ну, если так… Тогда до встречи, Иван Родионович! – радостно сказала Лена.
Трофимов с удивлением заметил, что ему приятно слышать своё имя из её уст.
Перед встречей он надел новый костюм, под хмурую погоду подошел привезенный из Германии длинный плащ. Иван Родионович волновался, торопил время и одновременно тормозил его, даже купил три розы и пришел на четверть часа раньше. Моросил мелкий дождь, стоять у ресторана с цветами было слишком приметно, и он прогуливался – полквартала в одну сторону, полквартала в другую, держа букет, как веник – бутонами вниз, чтобы не бросался в глаза. Но при этом не сводил взгляда с входных дверей и подходов к ним.
Лена пришла точно в назначенное время. Тонкую фигурку в белом плаще он заметил издалека, бросился наперерез, вручил цветы.
– О, какая приятная неожиданность! – воскликнула девушка. Легкий, почти незаметный, но искусный макияж превратил ее из журналистки в киноактрису, выходящую на съемочную площадку. – Первый раз перед интервью мне дарят розы! После – бывает…
– Значит, вы хороший интервьюёр! – нашелся Иван, хотя почувствовал укол ревности. – Или интервьюер?
– Не знаю, – улыбнулась она.
Они сдали на вешалку плащи, причем оба номерка седоусый дородный гардеробщик отдал Трофимову – очевидно, солидный джентльмен в хорошем костюме с галстуком внушал доверие. А может, номерок дамы всегда отдают мужчине – Иван Родионович не особенно разбирался в подобных тонкостях. Но если и был удивлен, то виду не показал.
Народу в ресторане было немного – большой, высокий, ярко освещенный зал производил впечатление почти пустого.
– Пойдемте вон туда, к окошку! – с видом завсегдатая предложил Иван.
На самом деле он был здесь единственный раз, когда коллега пригласил всю кафедру на день рождения.
– Конечно! – кивнула Лена и привычно пошла впереди. На ней было обтягивающее платье цвета морской волны, сумочка в тон, дымчатые колготки и черные «лодочки» на высокой «шпильке». Трофимов пожирал глазами точеную фигуру, мысленно гладил нежную белую кожу в глубоком треугольном вырезе на спине и четко очерченные нейлоном ноги.
Проворный официант отодвинул для девушки стул и мгновенно принес меню, которые своей толщиной напоминали кандидатскую диссертацию Ивана Родионовича, только переплеты были посолидней.
Лена уверенно заказала крабовый салат и запеченную осетрину, Трофимов, запутавшись в обилии предлагаемых блюд, выбрал то же самое.
– Что будем пить? – поинтересовался он.
– Я думаю, коньяк. Во-первых, мы его пили в прошлый раз, а во-вторых, сегодня торжественное событие.
– Разве? Какое же?
– Конечно! Не каждый день я хожу в рестораны с такими известными и заслуженными учёными!
– Звания заслуженного деятеля науки я не получил, и неизвестно – получу ли когда-нибудь. Поэтому какой я заслуженный?! Обычный доцент, каких много.
– Нет, не обычный, – серьёзно ответила Лена. – К обычным доцентам, и даже профессорам, не набиваются в аудиторию студенты с других факультетов, да так, что яблоку негде упасть! Обычные не ездят на научные конференции за рубеж, не пишут интересных книг… Да и я с обычными не встречаюсь.
Последнюю фразу она выделила голосом, будто подчеркнула.
Трофимов был польщён и взволнован: значит, она тоже рассматривает эту встречу не как рутинное интервью, а как свидание?!
– Давайте лучше не обо мне!
– Давайте! А, кстати, как вы съездили? Было что-то интересное?
– Конечно. И доклады, и экскурсии, и знакомства. Я подружился с профессорами из Англии, Германии, Франции… Мы и жили вместе, и гуляли по Иерусалиму… Это удивительный город, когда там находишься, то не сомневаешься, что Христос действительно ходил по этим улицам, а потом случилось то, что случилось…
– Кстати, а прояснили ли вы что-то с моим вопросом?
– Которым из них?
– Который я задавала на лекции и который мы обсуждали на прошлой встрече. Мне показалось, что вы уходили от ответа. И обещали определиться после возвращения с конференции…
– Вы имеете в виду…
– Я имею в виду оценку известнейшего предательства в человеческой истории. Тридцать тирских шекелей – это много, мало или в самый раз?
– Этот вопрос мне там задавали многократно. Как будто сговорились!
– Но думаю, там вы отвечали откровенней…
– А почему вас так это интересует?
– Я сейчас занялась темой предательства. И его цена – только один аспект моих интересов!
– Иван, ты зачем забиваешь девушке головку всякими глупостями? – раздался сзади густой сочный бас. – Или не о чем больше поговорить с красавицей?
Голос был знакомый, причем настолько, что Трофимов вскочил, развернулся и оказался лицом к лицу с вельможного вида импозантным мужчиной в темно-синем костюме, тщательно отглаженной белой сорочке, с красным шейным платком в распахнутом вороте и вдобавок в шляпе с загнутыми полями: переднее – вниз, на лоб, заднее вверх, над коротко стриженным затылком. Ну, где вы видели в Советском союзе шейные платки и шляпы под костюм? Да еще в ресторане? Такое позволить мог только один человек: профессор Афористов Сергей Ильич, который и стоял перед ним собственной персоной.
Его боялись и уважали. Преклонялись и поклонялись: мировое светило, лауреат всех на свете премий, почетных званий и государственных наград, не связанных, правда, с боевыми действиями. Занимал большие посты «в верхах», ныне зав кафедрой истории ЛГУ. Историк мирового масштаба с фантастической памятью и безграничными знаниями, который, казалось, не столько изучает историю, сколько припоминает ее, как собственное детство или юность… Автор ставших уже классическими трудов по древнему Египту, Палестине и Междуречью…
Масштаб этой личности, ореол ученой славы и скандальности, окружающий ее, вызывал трепетное почтение не только у студиозусов, но и у профессоров, проректоров и даже ректоров ведущих вузов. Высокий, худощавый, с крючковатым носом и цепкими, пронзительными глазами, Афористов – великий и ужасный!
И так же безмерно его боялись. Трепетали. Афористов был знаменит не только своими трудами и открытиями, но и тем, что зарубил добрую сотню диссертаций и добился лишения всех ученых степеней и званий нескольких известных московских академиков, уличив их в еретическом противоречии постулатам исторического материализма. При этом сам никогда не скрывал своего прохладного отношения к догмам марксизма и даже допускал критические высказывания о том, что допускалось только хвалить и возвеличивать… Причем это непостижимым образом сходило ему с рук. И он никогда не боялся ни начальства, ни парткома, ни профсоюзного комитета, ни общественного мнения. Вот и сейчас рядом с ним стояла молоденькая, не больше девятнадцати лет, красивая брюнетка с прической карэ, которая крепко держала его под руку, а он даже не делал попытки освободиться и изобразить, что они только что случайно встретились.
– Знакомьтесь, это Наташа, самая способная из моих студенток, отличница! – перехватив взгляд Ивана, представил спутницу Афористов. – Она действительно очень талантливая, и ее ждет большое будущее! С моей, разумеется, помощью! Я ведь люблю наставлять молодежь на путь истинный!
Девушка заулыбалась и еще теснее прижалась к профессору. На ней было дорогое голубое платье с открытыми плечами и туфли на высоком каблуке, приобретенные явно не без помощи наставника молодежи Сергея Ильича.
– А это Лена Еремина, знаменитая журналистка! Она берет у меня интервью, – сказал Трофимов. – А это знаменитый ученый профессор Афористов…
– Ну, раз мы все такие знаменитые, – с иронией произнес профессор, – то, может, будем сидеть за одним столом?
– Конечно, Сергей Ильич, садитесь с нами!
Сразу стало веселей: профессор рассказал смешной анекдот, официант, не дожидаясь заказа, принес вновь прибывшим коньяк, шампанское и два салата «Столичный». По предложению Афористова, мужчины стоя выпили за прекрасных дам, и даже официант, осознавая важность момента, замер с блокнотом по стойке «смирно».
– Принеси нам, Илюша, цыплят, – небрежно махнул рукой Сергей Ильич, твердо поставив рюмку на стол – будто печать оттиснул. – Скажи Арсену, что для меня. Пусть постарается, я с девушкой…
То, что девушка годится ему в дочери или даже во внучки, профессора совершенно не смущало.
Салаты съели быстро, и коньяк стремительно подходил к концу, хотя запас анекдотов у Афористова был неиссякаем. Но вдруг он посерьезнел.
– Однако, мы вас перебили! Что вы там говорили о цене предательства?
Лена пересказала суть своего вопроса.
– Ну, а что по этому поводу думает специалист в древней истории?
Трофимов вздохнул.
– Сколько можно обсуждать одно и то же? Вопрос уже давно решен. В веках звучит уничижительная фраза: «Продал за 30 сребреников!». То есть задёшево продал свою честь, совесть, достоинство…
– А может, здесь проявляется осуждающая оценка самого факта предательства как такового? – лукаво улыбнулся Афористов.
– Тогда бы и презрительно говорили: «Продал за миллион, ни чести, ни совести…» Только я таких осуждений не слышал!
Афористов кивнул.
– Пожалуй! Большая сумма смягчает оценку предательства…
– Но ведь эта сумма и была большой по тем временам! – вмешалась Лена. – Вы же сами сказали на лекции, что хватило бы купить и баранов, и волов, и разведённую женщину… Для простого человека это были очень приличные деньги! Даже римский воин зарабатывал их два с половиной года!
Отличница Наташа, восхищенно переводящая взгляд с Трофимова на Афористова и обратно, изумленно взглянула на журналистку. Очевидно, по ее представлениям, женщины не должны вмешиваться в споры между учеными мужами. Особенно по вопросам, выходящим за пределы учебной программы вуза. Иван Родионович подумал, что она чем-то похожа на Стрекозу с философского факультета.
– У меня есть еще одно объяснение: слова «30 сребренников» вовсе не отражают их номинальную стоимость – это просто эквивалент самого печально знаменитого предательства в истории человечества, – добавил Трофимов. – Его условная цена!
– А какова реальная цена? – настаивала Лена. – Я хочу подготовить публикацию, а в статье должны быть всем понятные суммы!
Афористов задумался.
– Ну, давайте попробуем прикинуть… Римский воин зарабатывал столько за два с половиной года… Приравняем его к нашему лейтенанту, мой племянник получает 250 рублей в месяц, значит, выходит 7500. Можно купить хорошую машину…
– А сколько можно купить женщин? – Лена чуть заметно улыбалась. И взгляд, и улыбка были вызывающе откровенными, точь-в-точь, как тогда, на лекции, когда Иван подобрал им неприличный, но точный эпитет.
– Ну, некоторые женщины не имеют цены, – сказал Афористов. – Вот, как, например, здесь присутствующие. Некоторые стоят довольно дорого. А некоторые – совсем дешево. Но они ведь не продаются навсегда, только отдаются во временное пользование. Это скорей договор аренды, так что сопоставить цены не удастся…
Он быстро разлил по бокалам остатки коньяка.
– Я предлагаю выпить за тех женщин, которые не имеют цены – за Лену и Наташу! Мужчины пьют стоя, женщины – до дна!
Афористов пружинисто вскочил и встал наизготовку: поднес бокал к губам и даже отставил локоть, как делают офицеры.
– И за Ирину! – дополнил Трофимов и тоже поднял локоть.
– А это кто? – недоуменно хлопнула глазками отличница. Она была единственной, кто ничего не понял.
– Все правильно: Ирина Васильевна – супруга Ивана Родионовича! – объявил Афористов. Лена понимающе кивнула. Они выпили.
Принесли основные блюда, Афористов заказал еще коньяка. Некоторое время ели и пили молча, но потом Лена вернулась к прежней теме.
– А вы, дорогие мужчины – такие галантные, такие мужественные, такие благородные, – способны предать? – вдруг спросила она. И добавила: – Чисто теоретически, хотя бы…
– Разве что за тот миллион, о котором говорил мой молодой друг! – засмеялся Афористов, вытирая жирные губы салфеткой. – Но мне некого предавать. Поэтому миллиона мне никто не предложит…
– А вы, Иван Родионович?
– У меня та же ситуация, что у Сергея Ильича, – кивнул на профессора Трофимов.
– Некого предавать? А жену? – Наташа впервые за вечер открыла рот не для того, чтобы есть. – Ведь она вам очень дорога? Но если за миллион?
– Браво, девочка, это глас не юной студентки, а взрослого мужа, кандидата наук! Может даже, и доктора! – восхитился Афористов. – Мяч на вашей половине, дорогой Иван!
– Я даже не хочу это обсуждать в силу совершеннейшей очевидности ответа! – отмахнулся Трофимов. – Независимо от предложенной суммы предательство есть свойство бесчестности и низости натуры!
– И вам браво! – Афористов со скептическим видом несколько раз хлопнул в ладоши. – В теории ваш тезис выглядит красиво и со всех сторон безупречно! Но вот ведь как бывает… У нас в прошлом году только защитившийся аспирант написал жалобу на своего научного руководителя – профессора Петракова Виктора Николаевича. Дескать, приходилось и подарки ему дарить, и летний отдых обеспечивать у живущих на море родителей, и то, и се… А вдобавок неблагодарный профессор увел у него девушку-студентку!
– Ой, какой ужас! – воскликнула Наташа.
– Да, невинная и чистая душа, это действительно ужасно! Ведь подарки и отдых – дело житейское, а на студентке Петраков женился по взаимной любви, и они родили девочку! Только за аморалку и недостойное поведение Виктора Николаевича исключили из партии и уволили из вуза с волчьим билетом. А тот, кого он за руку привел в кандидаты наук, процветает – уже старший преподаватель, скоро получит доцента и прекрасно себя осознает! И никакого разговора о низости натуры вокруг него не идет. И сам себя он не считает негодяем…
– Так за что мы выпьем? – спросила Лена. Она сняла туфельку и поглаживала ступней под брюками ногу Ивана Родионовича, от чего тот испытывал совершенно новые, неизведанные в своей размеренной ученой жизни чувства.
– За относительность жизненных категорий! – Афористов поднял бокал. – Я знаю много уважаемых людей, занимающих солидные должности, обучающих молодежь, часто выступающих на собраниях и зовущих к победе коммунизма… Но при желании какой-нибудь правдоруб или ангажированный журналист – я не вас, Леночка, конечно, имею в виду, – может раскопать про них такое, что хоть за голову хватайся! Идеальных людей нет! Как, впрочем, ни в чем нет идеала! Я могу по памяти допустить неточность, но процитирую древний индийский трактат Хитопадеша: «Женщины обыкновенно доступны дурным людям, царь покровительствует недостойным, богатство достается скупцу…» И действительно – разве погода идеальна? Нет: сегодня жара, завтра мороз, послезавтра снег, а послепослезавтра – дождь… Идеальные места для жизни – где они? Нету! В пустыне Мохаве – плюс пятьдесят, на Южном полюсе – минус пятьдесят. Тут землетрясения, там засухи, подальше наводнения, совсем далеко – цунами, пыльные бури, тайфуны… И чтобы не сойти с ума, надо по другому смотреть на вещи и выбирать более мягкие и оптимистические оценки!
Они встретились глазами, и Трофимов увидел в них искорки. Не те, которые употребляются литераторами в метафорическом смысле, как проявление веселья или лукавства, а самые настоящие, огненные искры, словно внутри у него горел костер, стреляющий крапинками пламени…
«Да, это стопроцентный «носитель»! – подумал он. – И как ловко призывает терпимо относиться к мерзостям!»
– …Пьем за это, дорогой Иван Родионович? – веселый голос прорвался в затуманенное коньяком и размышлениями сознание.