Он наверняка знал о тайной жизни прокурора, о темных делишках таможенника, и хотя никогда не проявлял своей осведомленности, сами они тоже это знали, зачастую преувеличивая его информированность и опасаясь портить с ним отношения. Потому что в служебных информационных бюллетенях, рассылаемых по стране, иногда печатались поучительные и надолго запоминающиеся истории: например, как праздничным вечером увезли в вытрезвитель прикорнувшего на лавочке у своего подъезда прокурора, конфликтовавшего с начальником УВД. Правда, забрали его как обычного гражданина, ибо документов при нем не было, хотя сам он утверждал обратное, но фамилия попала в суточную сводку, и на другой день оскандалившийся прокурор, получив строгий выговор по партийной линии, действительно стал обычным гражданином. Или как в суде находящиеся под подпиской о невыезде подсудимые милиционеры после оглашения приговора открыли огонь из табельного оружия: не поздоровилось и судье, и прокурору, даже адвокат попал под раздачу… Конечно, чаще вектор карательных мер имеет противоположное направление: надзорный орган обычно берет верх и количество уволенных, арестованных и осужденных милиционеров в разы больше, но запомнившиеся истории гвоздем сидят в ведомственной памяти прокурорских работников и передаются из поколения в поколение, укрепляя мнение, что лучше не обострять отношения между могущественными организациями.

Петр Гонза не располагал ни процессуальными, ни оперативными возможностями, но в экономической сфере был докой, знал о заграничных поездках сильных мира сего, догадывался о том, что они вывозили из страны и ввозили с разлагающегося Запада, знал… Словом, гости Юздовского, мягко говоря, не очень любили, больше того – опасались друг друга. Хотя внешне это, конечно же, не показывали – наоборот, маскировали видимостью взаимной любви, уважения и нерушимой дружбы.

– Ну, кому еще водички? – нарушил неловкую паузу хозяин. – Напились? Ну, прошу отужинать!

В беседке был накрыт стол: запотевшие бутылки водки, армянский коньяк, красные и белые грузинские вина, овощные салаты, сыр, огромный запеченный донской лещ на блюде, обложенный для красоты стручками красного острого перца, дольками лимона и зеленью…

– А ты рыбу чем фаршируешь? – спросила Ирина у Виолетты.

– Я повариха, что ли?! – с непосредственностью бывшей стриптизерши ответила хозяйка и засмеялась.

И хотя среди «номенклатурщиц» не только поварих, но даже просто домовитых рукодельниц не было, они снова неодобрительно переглянулись.

– А вот мы сейчас и проверим, чем! – выправил ситуацию Феликс. И шепнул на ухо супруге. – Будь повежливее, пожалуйста!

– А что не так? – громко возмутилась та.

И, наклонившись к уху мужа, прошептала:

– Ты князь, я княгиня, а они кто?

– Ну, всё, всё, садись уже!

С учтивостью хозяина Юздовский быстро разлил спиртное.

– За вас, дорогие друзья! За золотую цепь! Мы с Виолеттой очень рады всех видеть!

Выпили, закусили, Феликс снова встал, будто собираясь произнести очередной тост.

– А чтобы воспоминания о нашей радости остались с вами на долгие годы, мы хотим подарить вам небольшие сувениры…

Обойдя стол, он положил перед гостями маленькие коробочки. Их с любопытством открыли. Каждый мужчина получил золотую пятнадцатирублевую монету.

– Это не «десятки», которых наштамповали множество, «пятнашки» выпускали только в 1897 году, – пояснил Юздовский.

Да, это редкая вещь, – подтвердил Геннадий Петрович, рассматривая на желтом кружке профиль Николая II. – Значит, воду из царского источника мы не зря пили!

– Не зря, ох не зря! – весело поддержали прокурора Гонза и Образцов.

У каждой дамы в коробочке оказалось изящное колечко с небольшим бриллиантом.

– А кольца – авторские, победившие на выставке «Алмазы Якутии» по двум показателям: качество работы и чистота камня, – прокомментировал Феликс.

– Ничего себе, небольшой сувенир! – не удержалась Ирина Образцова, она была самой непосредственной из номенклатурщиц. Остальные, хотя и не высказывались вслух, но примеряли подарки с явным удовольствием. Даже когда кольцо не налезло на палец прокурорши, она не расстроилась:

– Дочери подарю!

Сановитые жены явно смягчились по отношению к Виолетте, легкая напряженность исчезла, и обстановка стала дружеской и приятной.

– Слушай, Феликс Георгиевич, ты человек широкий, а у тебя-то самого перстенек почему такой бедный? – прогудел прокурор. – Не золотой, не бриллиантовый, – смотреть не на что…

– Так это семейная реликвия, – спокойно отозвался Граф. – Память о прапрадедушке…

– А-а-а-а, тогда понятно! Память – святое дело!

Застолье быстро набирало обороты: много пили, ели, дегустировали по-разному замаринованный шашлык. Поднимали тосты за гостеприимного Феликса, за его жену, за их дом. Желали Феликсу здоровья, благополучия и удачи в делах. Отмечали его изобретательность, изысканность и щедрость… Его имя не сходило с уст расслабленных и довольных гостей.

* * *

В это же время вдали от дачи Юздовского, на другом конце города, шел разговор, тоже касающийся непосредственно Графа, хотя и с прямо противоположными оценками его личности. В маленьком, неприметном кафе «Огонек», расположенном в тихом переулке и имеющем второй выход на другую улицу, обедали ранее неоднократно судимый гражданин Туземцев, в определённых кругах именуемый Тузом, и его правая рука – Витька Арап.

Стол их был гораздо беднее, чем на даче у Юздовского: эскалоп из свинины с жареной картошкой, квашеная капуста да горка ломтиков серого хлеба. Водка, впрочем, тоже присутствовала, причём не самопальная, а вполне питьевая, хотя по качеству не могла сравниться с той, которую пили сейчас гости Феликса. Но эта разница была обусловлена не ограниченными материальными возможностями – по положению Смотрящий за городом Туз мог сравниться с прокурором Ищенко в параллельном мире. Дело в отсутствии привычки к изыскам: если еда насыщает, а водка опьяняет, то зачем повышать их качество? Тем более что вкусовые рецепторы обоих различить нюансы вкусов не могли.

Вёл себя Смотрящий так же скромно, как и питался. «Огонек» он давно подмял под себя, но даже официанты и бармен не могли бы по поведению определить своего фактического хозяина. Обычные на вид посетители. Только синие перстни на пальцах, да на плече у одного сквозь белую рубашку просвечивает вытатуированный погон. Ну, ещё щёки впалые, а на левой – шрам, заходящий на верхнюю губу… Но не кричат, не матерятся, ничего не требуют, не хлопают официантку по заднице, не угрожают бармену. Приличные люди, хотя и судимые, но от сумы, как говорится, да от тюрьмы не зарекайся…

– Графом, говоришь, себя называет? – произнёс Туз, презрительно скривив губу со шрамом.

– Ну! И понты у него буржуйские: прикид и вообще… Гордый такой, высокомерный…

– Гордый, говоришь… Ну-ну! Сильно приподнялся, говоришь?

– Ну! «Волжану» прикупил «двадцать четвертую», дачу новую… Директором стал, а был простой оценщик, типа, ага. Я поузнавал за него… В порт вообще, как к себе домой заезжает на машине. Я Босяка к нему отправил, чтоб объяснил, мол, на общак отстегивать нужно… Так он даже слушать не стал. Типа, мы для него вообще никто!

– Никто, говоришь? – Туз хищно оскалился. – Что-то больно много отморозков у нас развелось… То Голован, а теперь этот… Но Голован хоть был из наших и в авторитете ходил… И то его грохнули, прямо на кладбище!

Арап хмыкнул.

– Все базарят, что ты его и грохнул…

Туз уперся в него холодным взглядом из-под развитых надбровных дуг.

– Ты-то чего порожняки гоняешь? Не я это! Ты же мои дела знаешь. Знаешь, кому бы я поручил. Да и без тебя бы тут не обошлось…

Хоть они и были корефанами, Арап под этим взглядом поежился: он ничего хорошего не сулил.

– Как скажешь, Туз. Не ты, значит не ты. А с этим, с Графом, что делать?

Смотрящий отвел взгляд, и Арап перевел дух.

– Ладно, забивай ему «стрелку», посмотрим, что за штымп[18]!

* * *

Сквозь витринное стекло кафе «Огонек», в котором сидел единственный посетитель – Туз, было хорошо видно, как мимо по тротуару снуют туда-сюда люди, некоторые на миг задерживаются у двери с табличкой «Переучёт», за которой стоит Витька Арап, и, чертыхнувшись, идут дальше. Остается догадываться, что их больше убедило – объявление или лицо Арапа, но никто не дергает дверь, не стучит, чтобы задать обычный дурацкий вопрос: «А когда откроетесь?»

Но вот какой-то черт уверенно поднялся по ступенькам, и Арап, как заправский швейцар, распахнул перед ним дверь. В зал вошел брюнет лет пятидесяти, с небольшой аккуратной бородкой, в безупречно отглаженном тёмном костюме и белой рубашке с бордовым галстуком. Это был Граф, именно так его и описывал Витька. Волосы фрайера либо искусно окрашены, либо их абсолютно не тронула седина, и вообще выглядел он гораздо моложе Туза, хотя был почти ровесником. Смотрящего это разозлило, хоть виду он и не подал.

Небрежной походкой фрайер подошёл к столу, вежливо улыбнулся и поздоровался. Он вел себя, как принято в его мире, и не знал, что и улыбка, и вежливость расцениваются в мире Туза как слабость и отсутствие характера.

Туз молча ткнул татуированным пальцем в стул напротив. В душу Феликса закрался червь сомнения: не зря ли он согласился на эту встречу? Он, конечно, проконсультировался с Коробейником, но окончательно убедился, что тот, если речь заходит о серьезных блатных, теряет свою эффективность. Только когда Голован ослаб, он с ним решил вопрос. А Туз в силе!

«Туз Смотрящий за городом, – пробурчал он, глядя в сторону. – Наверное, познакомиться с тобой хочет… Заранее человека прислал, да и место для глупостей неподходящее… Если бы прессануть задумал или что похуже, то не так бы делал! Дали бы по чеклану да в багажник забросили – вот и все дела… Сходи, познакомься!»

Да и совет оказался хреновым: сейчас все шло совсем по-другому. Встреча в кафе предполагает людное место, где можно не опасаться неожиданностей. А когда за ним закрылась дверь пустого зала: ни посетителей, ни персонала, только такой же татуированный уголовник, по спине пробежал неприятный холодок. Это уже не кафе, это какой-то пустырь или лес, куда вывозят для расправы! А теперь Туз, не здороваясь, жестом указывает ему место, как собаке… И стол пуст: ни выпивки, ни закуски. А это прямой знак неуважения. Всё оказалось совсем не так, как он рассчитывал… Но деваться некуда!

Он сел под ледяным взглядом выцветших глаз Смотрящего. Такие же глаза были у Голована – злые, звериные… С минуту они молча смотрели друг на друга.

– На меня гляделки не действуют! – твёрдо сказал Граф, решив перехватить инициативу. – Пригласил поговорить – говори! А если сказать нечего, то я пойду. Моё время слишком дорого.

Туз презрительно ухмыльнулся.

– Что ты знаешь о времени, фраерок?! Ты разве срок тянул, когда не то что годы и месяцы, а каждый день считаешь?! Что ты знаешь о дорогом и дешевом?! Думаешь, намарафетился, как баба, и поймал судьбу за яйца? А сколько твоя жизнь стоит – дорого или дешево?!

Он встал, перегнулся через стол и плюнул на лакированный туфель Юздовского.

Феликс не пошевелился.

– Ты жизни своей не хозяин, не то что времени! – продолжил Туз после паузы. – Слишком вылез ты, как бздюха на навозе! А вот посажу тебя на перо прямо тут и забетонирую в подвале… А ливер твой на пирожки пустим, завтра такие же фраера и сожрут. Думаешь, много для этого времени надо?

Юздовский побледнел и подавленно молчал. Те свойства личности, которые помогли ему успешно заниматься теневым бизнесом и добиться в нем немалых успехов и авторитета, в данной ситуации не значили ничего! Вот если бы на его месте сидел Голован, то этот бандит не посмел бы так с ним разговаривать! А если бы посмел, то Голован бы знал, как ответить! Но дело в том, что и Туз и Голован были одной породы – волчьей! А он для них – жирный, ухоженный баран с длинной чистой шерстью. В их глазах он существует, чтобы его можно было стричь и есть, а то, что он хорошо ведет свои бараньи дела, и пользуется уважением у других баранов, их совершенно не интересует! Но на этот раз драный волк не знает, что баран водит знакомство с волкодавами, которые могут разделаться с ним так же, как сам он собирался разделаться с бараном! Или знает?! Но тогда на что рассчитывает? Может, на то же, на что рассчитывал Голован? И где сейчас тот Голован?

Граф немного приободрился. Да, Туз повторяет ошибку Голована. И скоро в этом убедится! Но вначале надо выбраться отсюда живым!

Туз рассматривал его, презрительно улыбаясь.

– В общем, если хочешь и дальше в этом городе жить, должен правилам подчиняться! В порт без нас больше не суйся! Человек мой с тобой пойдёт, расскажешь ему всё, что ты там мутишь, покажешь, познакомишь, с кем надо… Нормально себя поведёшь – в доле с нами будешь, небольшой, но постоянной. Ну, а если не нормально… В общем, понял, да?

– Какой человек? – подавленным голосом спросил Феликс. – Надо же юридические вопросы знать, в бухгалтерии разбираться…

– Ты много в чем разбираешься? Только как бабки поделить! Но я тебе дам спеца – он и юрист, и бухгалтер!

– И где этот специалист?

Туз подал знак рукой, и у столика моментально оказался Арап.

– Вот он! Когда ты собрался следующую партию отправлять?

– Через месяц. Может, чуть раньше.

– А чё так долго-то?

– Собрать же нужно.

– Рыжьё или камушки?

– Всего понемногу.

– Ну, ладно, иди, собирай. Позвонишь, как соберёшь!

Арап протянул Графу кусок бумажки с коряво написанными цифрами телефонного номера. Юздовский автоматически сунул записку в нагрудный карман, поднялся со стула и пошёл к выходу. С ним никто не прощался и никто не провожал. Даже отпирать входную дверь пришлось самому. Но когда он выскочил на улицу, то почувствовал, будто заново родился.

Дойдя до своей «Волги», Феликс оглянулся. Никто за ним не шёл. Он достал из кармана носовой платок, тщательно протёр оплёванный туфель и бросил под машину. После этого сел за руль, захлопнул дверцу и громко выругался. Обида и злость душили его, причем неизвестно, что было сильнее.

Проехав два квартала, Юздовский свернул в какой-то двор и остановился. Замкнув машину, он дошёл до ближайшего телефона-автомата и набрал прямой номер полковника Семёнова – своего куратора ещё с тех времён, когда тот был капитаном.

– Андрей Леонидович? Это «Антиквар». Нужно срочно встретиться!

Через три дня, в одно и то же время, начались задержания. Схватили Туза, Арапа, Босяка, Серого, Зуба и еще человек пять из ближайшего окружения Смотрящего. Это был черный день для воровской общины города и светлый для Графа, который с облегчением перевел дух. Но недаром говорят, что жизнь как зебра: черные и белые полосы сменяют друг друга.

Через неделю Юздовскому позвонил полковник Семёнов, чего в последние годы никогда не случалось.

– Туза отпустили. Так что, имей в виду на всякий случай.

– Как отпустили? – растерялся Граф. – Почему?

– Нет на него ничего, – спокойно ответил Семёнов. – Сам он «на дело» давно не ходит, а кореша его не сдают. Вот и получается, что он обычный советский гражданин, ничего противоправного не совершает, инвалид к тому же.

– Интересно у вас получается! – Граф выругался и бросил трубку.

* * *

Трофимов увлеченно работал по линии «перстень у Калиостро». По подсказке Афористова Ирина действительно нашла сведения о пребывании мага в Петербурге, кроме того, ему удалось договориться о командировке в Рим, где в архивах хранились целые тома материалов об этом интереснейшем и неоднозначном историческом персонаже. Но обычного удовлетворения от удачного исторического поиска он не испытывал… Мешало странное чувство, в котором он не мог разобраться.

Его тянуло к Лене – этой многорукой богине любви. По всем возможным обвинениям он коварную красавицу заранее оправдал: и трусики он мог сам, по рассеянности, сунуть себе в карман, и звонить Ирине она могла из лучших побуждений, волнуясь о взбалмошном кавалере, да и не факт, что звонила именно она: может, Стрекоза похулиганила или отличница Наташа хотела позабавиться… А уж духи могли попасть на пиджак совершенно случайно, тут и сомнений быть не может… Но сомнения всё же были. И, чтобы их развеять, следовало поговорить с Леной, и если она подтвердит оправдательные версии, то и голову ломать незачем – значит, именно так все и было, и никакого коварства в ней нет, да и быть не может!

Он часто представлял идиллическую сцену примирения: с рыданиями несправедливо обиженной Леночки у него на груди и его страстными, искренними успокоениями, перед которыми невозможно устоять… Примирение обязательно должно было состояться в квартире журналистки, похожей на будуар куртизанки, ибо нигде больше искренность чувств не могла достигнуть того уровня, когда не остается места сомнениям…

Но талантливую Елену Еремину было трудно застать по телефону и на работе, и дома. А если и удавалось поймать, то разговор был очень коротким: она ссылалась на занятость по работе, которая вот-вот должна закончиться. В общем: «Как только – так сразу!» Несколько раз он даже караулил искусницу Лакшми под ее домом, но создавалось впечатление, что она или там не живет, или приходит под утро, когда семейный доцент должен греть свое гнездышко, а не следить за чужими.

Успокаивало только то, что обольстительница не объявляла о полном разрыве, наоборот, настоятельно уверяла, что опубликует его интервью и обязательно подарит газету со своим автографом. И надо сказать, что слово свое она сдержала!

Газету с автографом принес на кафедру высокий, широкоплечий молодой человек, явно профессиональный спортсмен достаточно высокого уровня. На счастье (которое продлилось недолго), лаборантка Танечка средством массовой информации не заинтересовалась и небрежно бросила «Вечерний Ленинград» на трофимовский стол. Когда он пришел, взял газету и увидел округлый почерк Лены поперек листа: «Моему герою, с пожеланием задуматься! Е. Еремина», он испытал прилив радостного тепла к сердцу и захотел тут же похвастаться перед Танечкой или сразу же отнести «вечерку» Поплавскому – пусть знает, как ценят преподавателя вверенного ему факультета!

Но потом решил, что с дарениями дело успеется, надо будет купить полсотни газет и распространить их на факультете, да и Ивану Ивановичу передать будет нелишне… Все-таки это не просто узко-научная, а широко-социальная оценка его скромной личности и напряженных трудов! Правда, смысл автографа как-то корябал душу, да и название «Иуды среди нас» вызывало нехорошие ассоциации. Он даже решил почитать статью не на кафедре, а в скверике, по соседству, куда и вышел, зажав в потной руке свернутую трубочкой «вечерку». К этому времени нехорошие подозрения укрепились, и когда он устроился на скамейке, то ему уже не хотелось читать эту желтую газетенку, которую многие в городе называли сплетницей. К этому времени он вспомнил, что Елена Еремина имела дурную репутацию, так как писала скандальные статьи и раздувала дешевые сенсации, о чем он и сказал ей в день первой же встречи… Но потом начисто забыл! Околдовала она его, что ли?

Предчувствия оправдались на все сто процентов. Лена поведала читателям, как заинтересовалась проблемой предательства и нашла самого известного ученого – специалиста в этой проблеме, который изучает наиболее известное и отвратительное предательство на земле. Называла она своего героя «доцентом Иваном Т.», что исключало судебную защиту неконкретной личности, хотя упоминаемые факты выдавали героя с головой. Подробно описала общение с Иваном Т. и его приятелем – профессором моралистом А., крутящим роман со студенткой, годящейся ему во внучки, один из которых говорил правильные слова, а второй завуалированно оправдывал предательство, если оно хорошо оплачено. Рассказала, что для разоблачения словоблудов и фарисеев решилась на спорный, с точки зрения морали, но необходимый, с той же точки зрения, эксперимент. И довольно подробно расписала, как, забросив удочку предательства с очень простой, веками известной наживкой, убедилась, что слова про осуждение предательства ровным счетом ничего не стоят! А значит, педагоги, обучающие советскую молодежь, на самом деле легко продаются за тридцать тирских шекелей, и даже дешевле…

Трофимов впал в ступор и сидел, как каменное изваяние. Идти никуда не хотелось, делать – тоже. Он думал: как могла молодая девушка, журналистка, писать о предательстве, если сама совершила предательство, в котором публично и призналась?! Да еще после того, что между ними было!! Внезапно в памяти всплыла сцена из старого трофейного фильма «Багдадский вор»: там механическая шестирукая статуя Лакшми заключает в объятия наивного влюбленного: вначале сжимает его одной парой рук, потом второй, потом третьей… Только в третьей паре зажат кинжал, который пронзает размякшего несчастного счастливчика насквозь…

И Иван Родионович неподвижно сидел, пронзенный кинжалом предательства, несправедливости и обмана. К нему подходили студенты, здоровались, что-то спрашивали, при этом многие прятали за спиной свежий номер «Вечернего Ленинграда». Он коротко отвечал на приветствия, но в разговоры не вступал, закрывшись газетой, так что казалось, будто он учит свое интервью наизусть. Пронзивший его кинжал достанет и до Ирины, и тогда… Он даже представить не мог, что будет тогда!

– Не обращайте внимания на всякую ерунду, Иван Родионович, вдруг раздался рядом знакомый густой голос.

Он отодвинул газету. И точно: рядом сидел улыбающийся Афористов.

– Как вы здесь оказались, Сергей Ильич?

– Прочёл ваше замечательное интервью, позвонил домой поздравить – вас нет, позвонил на кафедру – Танечка сказала, что вы вышли почитать газету… А где самое подходящее для этого место? И вот я здесь! Поздравляю – очень удачное выступление в прессе!

– Вы шутите?! Да для меня это позор и гражданская смерть!

– Что вы такое говорите, Иван Родионович? – встревожился профессор. – Суть наших с вами разговоров передана точно и довольно подробно, хотя, к сожалению, наши имена не названы, что способствовало бы дальнейшей популяризации наших идей!

– Не названы, но прозрачно обозначены и вполне узнаваемы! Кто на философском факультете доцент Иван Т., изучающий предательство Христа?

– Увы, точно не могу сказать! – развел руками Афористов. – Тут же это не написано… Могу предположить, что речь идет о вас, но это только предположение, догадка, субъективный продукт ума! Вам и не надо отрицать, что частично герой интервью списан с вас, но именно в положительной части, и только в ней! И вы можете смело этим гордиться!

Профессор придвинулся ближе, и по-отечески приобнял Трофимова.

– Только гордитесь по-настоящему. Знаете, есть старинная поговорка: «Веди себя уверенно, говори громко, смотри смело, держи в руке меч!» Только тогда вам поверят… А эти девушки, годящиеся во внучки, эти аморальные эксперименты автора никакого отношения к нам не имеют вообще! Падкие до сенсаций журналисты склонны к выдумкам… Моя жена не поверит в эту чушь!

– А моя поверит!

– Готов предложить пари, что нет! И никто из вашего окружения, которое может иметь догадки насчет полной идентичности вас и героя этого очерка, свои догадки вслух не выскажет! Принимаете?

– Я не люблю азартных игр, а пари – их разновидность… Но буду рад, если вы окажетесь правы…

– Окажусь, окажусь! – засмеялся Афористов и встал. – Можете быть совершенно спокойны. Мы с вами встретимся в недалеком будущем, и я буду рад, если смогу помочь в более глубоком понимании личности Калиостро!

– Спасибо, Сергей Ильич!

Профессор ушел, а Трофимов действительно успокоился. Студенты продолжали подходить, но уже не прятали газеты – наоборот: спрашивали, а не знает ли уважаемый Иван Родионович, кто из сотрудников факультета описан в качестве отрицательного персонажа его открытой лекции?

– Скорей всего, это собирательный образ, – объяснял педагог. – Или, что более вероятно, полностью вымышленный. Помните, что такое теза и антитеза? Так вот тезу высказываю я в своих трудах и лекциях, а антитезу – эта, несомненно, талантливая журналистка…

Афористов оказался прав: все восприняли публикацию так, как он и предсказал. Ирина, которая читала все газеты, похвалила мужа за умные мысли, но никакой связи с темной стороной героя не усмотрела.

Словом, все обошлось и на этот раз. Хотя Трофимов понимал: произошедшее не случайность, а предупреждение. Попробует он вести себя не так, как ждет от него режиссер, стоящий за кулисами спектакля «Жизнь», и текст пьесы обрушится, прихлопнув его, как толстенный «Алхимический свод» Альберта фон Больштедта, упав, раздавливает жалкого таракана…

Через некоторое время, придя в себя после пережитого стресса, он все же в очередной раз направился к Лене домой в идиотской надежде всех отвергнутых любовников «поговорить», после чего безнадежная ситуация, якобы, обязательно отыграется в обратную сторону. На этот раз ему повезло, если это можно назвать везением: теплым солнечным утром Лена выходила из подъезда в сопровождении двухметрового широкоплечего атлета, который, по описанию лаборантки Танечки, и принес злосчастную газету к нему на кафедру.

Встретила она Трофимова довольно прохладно.

– Я спешу на работу. Что ты от меня хочешь?

– Просто посмотреть в глаза, – сказал Иван Родионович и тут же понял, что сморозил глупость.

– Посмотри! – богиня любви Лакшми широко распахнула красивые серые глаза. – Доволен? Теперь иди домой, посмотри в глаза жене!

– Зачем ты так? После всего, что было… Должны же быть какие-то чувства…

– А что было? Ничего особенного. Ты же знаешь, что журналистику называют второй древнейшей профессией? А какая первая?

– Не знаю…

– Павел, какая первая древнейшая профессия? – обратилась она к атлету, который с безразличным видом смотрел в сторону, напоминая башню островного маяка.

– Спорт, – не задумываясь, ответил тот. – Бег, панкратион, гонки на колесницах…

– Нет, мой дружок, – ласково поправила Лена. – Проституция… Так что, Ванюша, сам понимаешь – работа есть работа. Какие тут могут быть чувства?

– И это твоя работа? – Иван кивнул на спортсмена.

– Конечно.

– Однако вижу, что в данном случае изучение затянулось… Со мной ты разделалась за одну ночь… А тут… Это же Павел приносил газету на факультет неделю назад? И до сих пор ты его изучаешь?

Лена весело рассмеялась.

– Нет, газету приносил Борис. Просто они похожи. Ведь сейчас я изучаю проблему договорных соревнований в спорте. И работаю с командой гребцов, а их там двенадцать человек, не считая тренера, массажиста, врача…

– И у всех ты берешь интервью?!

– Пока у гребцов. Насчет обслуживающего персонала еще не решила.

– Да-а-а-а… Но спорт и предательство суть вещи разные…

– Кто ссут? – повернула голову башня. – Я тебя сейчас на крышу заброшу!

– Не обращай внимания, Павел, мы разговариваем на иврите, – ласково сказала Лена. – И вообще, ты уже можешь идти, а то на тренировку опоздаешь!

– Тогда физкультпривет! – атлет приветственно поднял руку и пошел прочь.

– Ты же сама предавала, когда писала про предательство, – продолжал выяснять Трофимов.

– Не будь занудой, Ванечка! Есть большие предательства, есть маленькие, есть совсем крошечные. По-настоящему считаются только большие. А мелкие пронизывают всю нашу жизнь, на них не обращают внимания. Так что, не бери в голову! Ну, ладно, я спешу, пока! Как-нибудь позвони, пересечемся. Да не будь таким хмурым, улыбнись!

Громко цокая каблуками, Она направилась к выходу из двора. Иван смотрел вслед, пока она не скрылась из виду.

Глава 2

Покушение

После того как Туза отпустили, прошло почти две недели, но он себя никак не проявлял. Юздовский постепенно успокоился, тем более что видимых поводов для волнения не было, всё шло, как и прежде: дела делались, доходы росли. И погода тоже радовала: стояли тёплые, но не жаркие деньки. В такую погоду быть на природе особенно приятно.

В субботу во двор, через неогороженный участок со стороны озера, вошел Толик Рычагов. Он был в своем обычном наряде – в растянутых трико и майке «алкоголичке», но в руках держал плоскую бутылку виски «Баллантайн», палку копченой колбасы и банку консервов в яркой упаковке.

– Вчера экзамен сдал, – пояснил он на вопросительный взгляд Юздовского. – А это корешок подарил – он на танкере в загранку ходит! Так что и повод отметить есть, и чем отмечать тоже имеется! Давай выпьем по-соседски!

Толик вытянул вперед руку с бутылкой. Он явно считал, что поразил его импортной выпивкой и закуской. Граф смотрел и улыбался, стараясь, чтобы это не выглядело оскорбительным. Ибо с первой встречи и подумать не мог, что когда-нибудь услышит от соседа такой вопрос.

Когда он въехал в новую дачу, то первое время принимал этого неказистого, маргинально одетого мужичка за работника у требовательной хозяйки. Тот постоянно что-то делал: пилил, строгал, забивал гвозди, копал. А Валентина – худая высокая баба с пронзительным голосом, постоянно пилила его на повышенных тонах и упрекала в том, что он все делает неправильно. Этот фон был обязательным сопровождением хозяйственных работ. Отсутствие визгливой скороговорки из соседнего двора означало, что трудолюбивый мужичок не работает и вообще отсутствует в доме с башенкой.

Постепенно Граф пришел к выводу, что взаимоотношения соседей не укладываются в рамки отношений между работодателем и наемным работником. Иногда мужичок огрызался, и между супругами вспыхивал обычный семейный скандал, причем Валентина обязательно кричала: «Кем бы ты был, если б не папа?!»

Слыша это, Виолетта всегда веселилась: «А действительно, кем? Ведь ниже некуда! В одних трусах бы милостыню собирал?»

«Уж, наверное!» – подыгрывал ей Граф, хотя ему не было до несчастного соседа никакого дела: это был полный ноль, не представляющий никакого интереса.

Но отношение резко изменилось, когда он как-то вечером увидел возвращающегося домой соседа в черной военно-морской форме капитана второго ранга! И выглядел тот совсем по-другому, и держался солидно, и даже поздоровался вроде как свысока – небрежным кивком головы.

– Вот тебе и на! Да кто же он такой? – изумился Граф и поделился своим изумлением с Виолеттой, которая тоже была заинтригована. – Ты разведай у жены…

– Хорошо, – кивнула она. – Валька приходила картошки одолжить, я тоже найду предлог к ней зайти и поболтать по-соседски…

И уже через день доложила:

– У нее отец адмирал, вот и вытянул женишка наверх. И хотя адмирала уже нет, муженька еще тянут, сейчас в Академии ВМФ учится…

– Ну и ну! – покрутил головой Граф. – Правду говорят: внешность обманчива!

– Правильно наши девчонки говорили: одежда делает человека, – не согласилась Виолетта. – А ты мне не хочешь шубку купить!

– Девчонки из стриптиза – авторитетные люди! А они знают, что у тебя уже есть три?

– Так они же все разные!

Словом, разговор съехал на привычную тему. Ведь в каждой семье свои темы для обсуждения, споров, пререканий и ссор.

А через несколько дней, в субботу, их разбудил рёв бензопилы.

– Что случилось? – капризно спросила Виолетта, сбросив простыню и соблазнительно потягиваясь. – В такую рань…

– Какая рань?! – раздражённо бросил Граф, хотя тоже был недоволен. – Десятый час уже!

– Так выходной же, можно поваляться! Иди ко мне…

Феликс не ответил. Надел халат и вышел во двор.

Над забором был виден незнакомый парень с бензопилой, сидевший на большом, наполовину засохшем вишнёвом дереве, свисавшем над забором толстыми ветками во двор Юздовского. Бензопила ревела, летели щепки, деревянная пыль облаком расползалась во все стороны.

– Эй, эй! – крикнул Граф. – Ты мне сейчас забор снесешь!

Но нарушитель спокойствия его не слышал. Бензопила продолжала реветь, щепки лететь, а облако деревянной пыли расползаться. Дурацкое положение! Выходной день, прислуга отдыхает, придется ему самому влазить в такую глупую историю!

– Эй, ты мне весь участок засрешь! – во весь голос крикнул Феликс, бензопила как раз смолкла, и его услышали.

– Да ничего не будет, – лениво отозвался парень. – Сейчас ветерком все разнесет!

Но тут над забором показалась голова соседа.

«Толик, кажется, его зовут», – вспомнил Граф.

– Если не спилить, оно может вообще завалиться на вашу территорию, – сказал он.

– Да это понятно… Тогда по частям отпиливайте, чтобы на забор не упало. Тяжёлое, сломает. А я его только поставил!

– Да ничего не будет! – повторил парень с бензопилой.

– Конечно, не будет! – повысил голос Граф. – Иначе с тебя спрошу!

– Ладно, мы их сейчас привяжем, чтоб ветки не падали, – сказал Толик. – И будем аккуратно на землю спускать… Только надо длинную веревку найти.

– Ну, давайте так! – согласился Феликс и хотел было уйти, но пускать дело на самотек не решился. Принес из сарая веревку и остался у забора, наблюдая за работой и давая советы. В результате работа была закончена без ущерба для нового забора и самолюбия обоих соседей.

Правда, спил дерева занял почти три часа, Граф проголодался и с раздражением думал, что, поскольку кухарка отдыхает, он может рассчитывать только на сухомятку, в лучшем случае Виолетта сможет отварить яйца. И то, она никогда не попадает в желаемую степень готовности – «в крутую», «в мешочек» или «всмятку», – как получилось, так и ешь! И хотя кулинарные способности никогда не входили в число ее достоинств, а реально имеющиеся достоинства этот недостаток перевешивали, сейчас Юздовскому хотелось простой жирной пищи – яичницы на сале или жареной картошки с парой рюмок холодной водки и соленьями… Он даже сглотнул слюну и развернулся к дому.

– Подождите, сосед! – услышал он сзади. – А обмыть?! Такое важное дело сделали, обмыть обязательно нужно! Жене скажу, она сейчас быстро картошечки поджарит на сале, у меня как раз хорошая водочка есть, на лимонных корочках настоенная! Хо-о-о-лодная! Пойдем ко мне!

– Ладно, давай обмоем, – кивнул Феликс. – Только оденусь поприличнее!

Через полчаса они сидели под навесом на даче Рычаговых. На столе стояли две рюмки, большая миска с салатом из помидоров, миска с квашеной капустой и тарелка с нарезанным хлебом. Вскоре Валентина принесла горячую сковороду остро пахнущей расплавленным салом жареной картошки, запотевший графин с водкой и удалилась.

Она выглядела совсем даже не скандальной истеричкой, а вполне приятной женщиной и гостеприимной хозяйкой.

– А супруга твоя не с нами? – удивился Феликс.

– Да ну ее нафиг! – отмахнулся Толик. – Хоть отдохну от ее нытья! Она меня душит, вот так!

Он схватил себя за горло.

– Поверишь, в плавании, под водой, отдыхаю! Тесно, шумно, рискованно, свежего воздуха нет, – а я отдыхаю!

Юздовский дипломатично промолчал.

– Ну, представляюсь по случаю знакомства: кавторанг Рычагов Анатолий Петрович! – произнес хозяин обкатанную фразу – очевидно, какую-то формулу морского устава. – За знакомство!

– Юздовский Феликс Георгиевич. За знакомство!

Они выпили, закусили… Выпили еще… Настоянная на лимоне водка шла хорошо, а жаренная на сале картошка – еще лучше. Привыкшему к изысканной пище и видевшему самые богатые столы Графу показалось, что лучшего угощения у него в жизни не было.

– Слышь, Феликс, а прозвище у тебя есть? – спросил хозяин.

– Есть, – кивнул Юздовский. Он неожиданно быстро захмелел, наверное оттого, что пил на голодный желудок.

– Какое?

– Граф!

– Правда, что ли?!

– Ну да.

Толик ударил кулаком по столу.

– Вот всем везет, кроме меня! А меня Рычагом называют! Подчиненные за спиной, а равные – прямо в глаза! И жена у тебя красавица, да такая манерная, сразу видно, что дама из высшего общества! А моя только кичится, что адмиральская дочка, хотя на самом деле обычная колхозница!

Водка быстро кончилась, Толик принес еще бутылку – без лимона, но тоже холодную. Они пили рюмку за рюмкой, и Рычаг рассказывал о своей жизни, похоже, ему хотелось поделиться с неожиданным собеседником – так бывает у железнодорожных попутчиков, которые случайно встретились и навсегда расстанутся, а в эту короткую встречу открывают душу и рассказывают друг другу такое, о чем не знают родственники и друзья… Он служит на подводном флоте, но сейчас приехал учиться в Академию ВМФ и год живет здесь, а потом получит хорошее назначение, «если не обманут».

Корабль дадут! – вытаращив глаза, он перегнулся через стол. – Представляешь – корабль! И не буксир какой-нибудь: РПКСН – ракетный подводный крейсер стратегического назначения! Атомный реактор, двадцать баллистических ракет, полгода автономного плавания не всплывая! Вот тогда я им всем покажу! Я их вот так…

Он протянул руку и с силой сжал кулак, так что побелели костяшки пальцев.

– Вот так!

– Кому покажешь?

– Врагам! Завистникам! Всем, кто мне в жизни вредил! Тебе же тоже, небось, вредили?

– Да, вроде нет…

– Обязательно вредили! Просто, ты не знаешь! Враги вокруг нас! Но ты же Граф, тебе бояться некого! А я кто? Друзей тестя немного осталось, ну, помогают, а если что изменится… Тогда мне вместо корабля вот что дадут!

Он снова вытянул через стол руку, на этот раз с кистью сжатой не в кулак, а в кукиш.

Граф умел заинтересованно слушать, ибо это очень располагает людей, он молча кивал, не перебивая, тем более что сам рассказывать о себе потребности не имел, а Рычаг ни о чём и не спрашивал. Поэтому оба были довольны.

Как ни странно, Граф расслабился и почувствовал, что общение людей, которым ничего не нужно друг от друга, обладает определенной притягательностью. В том круге, в котором он вращался, застолья для него были не отдыхом, а работой. Надо было производить хорошее впечатление на другие звенья «золотой цепи», создавать обстановку доверительности, внимательно следить за настроениями сотрапезников, выбирать удобный момент для того, чтобы ненавязчиво задать подлежащий решению вопрос… Обычная цель трапезы отходит при этом на второй план, и только после того, как все разошлись, можно позволить себе выпить и закусить. И, конечно, функция обычного человеческого общения в подобных посиделках отсутствует начисто.

– … родственные связи играют основную роль, – Рычаг продолжал бичевать недостатки кадровой политики военно-морского флота. – Вот ты посмотри, какие у всех руководителей талантливые дети… Через три года после училища он уже командир БЧ[19], да глядишь – внеочередное звание получил! Вот у нас сыночек комфлота…

Граф «отключил звук», и хотя губы Толика шевелились, что сопровождалось энергичной жестикуляцией, слова проносились мимо его сознания. Раньше он отводил душу в дружеском общении с Бернштейном, Охотниковым и Сухомлиновым, хотя и между ними существовала определенная, тщательно скрываемая напряженность. Но постепенно трещинки в отношениях побежали все более явно, с Александром Исаковичем они вообще «побили горшки», а потом случилось то, что случилось и адвокат, с реставратором возложили ответственность на него…

Со временем трещинки все расширялись, а когда он стал директором и резко пошел в гору, дружеские отношения лопнули, как льдина с незадачливыми рыбаками, каждый остался на своем куске и их все дальше относило друг от друга… И тут неожиданно, откуда-то на огрызке военно-морского айсберга выплыл обиженный на весь мир Толик Рычагов, и льдины их одиночества прилипли друг к другу. Это, конечно, эрзац общения, такой же, как суррогат дружбы «звеньев золотой цепи», но в последнее время в жизни появилось много заменителей качественного продукта: цикорий вместо кофе, маргарин вместо сливочного масла, искусственная черная икра вместо настоящей… Эрзац-любовь, эрзац-верность, эрзац-справедливость…

– Валька меня все своим отцом попрекает, – прорвался сквозь невидимую заслонку негодующий голос кавторанга. – Ну да, без него ходил бы в капитан-лейтенантах. Ну, а на ней, дуре, кто бы женился?! Такую кралю, как у тебя, не всякий к рукам приберет, а скандальная колхозница кому нужна?

– Никому! – покачал головой Граф, и Рычаг удовлетворенно улыбнулся.

– Ты мужик головастый! И знаешь, что пахари никому не нужны! Чем больше работаешь, тем меньше тебя ценят. Не так, что ли?

– Так! – согласился разомлевший Граф и подумал:

«А ведь он все правильно говорит! И меня понимает…»

И неожиданно для самого себя сказал:

– А у нас директора убили… В обед… Он себе налил бульон из термоса, тут ему петлю на шею и накинули… Представляешь, я зашел – Семен Семенович холодный, а бульон еще горячий…

Рычаг кивнул.

– Наверное, в термокружку налил…

– Да не в том дело, – поморщился Граф. – Теперь я директор, значит, и меня могут грохнуть в любой момент…

– Нет, подожди! Как «грохнуть»? – Толик гневно взмахнул рукой, будто рубанул шашкой неведомого врага. – Я тебе прапорщика Азарова пришлю, будет охранником! Его недавно из морской пехоты уволили по предельному возрасту. А для прапоров это сорок пять лет. Серьезный мужчина: кулаки – во! Рукопашный бой, огневая подготовка, характер твердый! С ним к тебе вообще никто не подойдет! А он как раз работу ищет!

– Отлично, Толик, присылай!

Переполняемые чувствами, они пожали друг другу руки. Так началась их эрзац-дружба.

И вот теперь Рычагов стоял перед ним с импортной выпивкой и закуской.

– Так что скажешь, Феликс, на моё предложение?

Юздовский улыбнулся еще шире.

– Нет возражений! – четко ответил он.

И улыбка, и ответ были искренними: Граф томился от одиночества. Виолетта еще вчера уехала в город «навестить маму» и повидаться с подружками. И хотя Феликс догадывался, что мама – только предлог, но искренне надеялся, что, кроме Верки и Томки, в ее плане встреч никто не стоит.

Охранник, которого рекомендовал Рычагов, – отставной прапорщик морской пехоты Азаров, был человеком суровым и немногословным, он исправно нес службу: регулярно обходил периметр, чистил полуавтоматическое ружьё «МЦ 21–12», быстро и точно выполнял указания, которые воспринимал, как приказы командира.

Но рассматривать его как собеседника было совершенно невозможно, а как собутыльника – запрещено всеми уставами сторожевой и караульной службы, и противопоказано обычной логикой. Впрочем, если бы даже Виолетта осталась дома, на интеллектуальное общение с ней рассчитывать приходилось ещё меньше, чем на бывшего морпеха. А другие формы общения, при всей их приятности, являлись для Юздовского столь же притягательными, как мёд для пасечника.

Поэтому появление разговорчивого и со вкусом пьющего кавторанга меняло дело коренным образом.

– Только придется тебе на стол накрыть, – сказал Граф. – Я этого не умею. Глянь, что там есть в холодильнике…

– Есть такое дело! Я сейчас Максимыча напрягу…

Рычагов прошёл к беседке, поздоровался за руку с Азаровым.

– Ну, Григорий Максимович, как тебе на новом месте?

– Нормально, – ответил отставной морпех и улыбнулся. Впечатление было такое, будто треснула скала. – Я ведь без дела сидеть не могу, а тут и занят вроде, и зарплата идет! Спасибо!

– Не жарко в камуфляжке?

– Нет. Я же на службе.

– Ну, и хорошо! Поможешь на стол накрыть?

– Да это, как раку ногу оторвать!

Через несколько минут прапорщик уже жарил на одной сковороде заготовленную для стейков говядину, а на другой яичницу-глазунью, нарезал копченую колбасу и хлеб, открывал консервы. Кавторанг и Юздовский неспешно прогуливались по территории и, щурясь, подставляли лица под солнечные лучи.

– Хороший денек сегодня, Толик!

– Очень хороший, Феликс!

– Пойдем в беседку и пропустим по рюмочке за такую замечательную погоду!

– А пойдем!

* * *

В этот выходной день те, кто любил покопаться в земле, собрать грибы, позагорать у речки, тоже потянулись из города на природу, в основном на свои участки и огороды. Одни добирались электричкой, другие приезжали на автомобилях, а те, кто жили неподалеку – на велосипедах. Масса народа стекалась с раннего утра со всех сторон – с вёдрами, корзинами и сумками, в которых болтались бутерброды, бутылки с водой, пивом или чем-нибудь покрепче. К вечеру эта тара заполнится овощами и фруктами – хорошим подспорьем в рационе ленинградцев, привыкших бережно относиться к дарам прохладного лета.

Большинство огородников-любителей уже вовсю копались, как кроты, на своих участках, когда неприметный человек свернул на мопеде «Верховина-4» с просёлочной дороги на тропинку к лесу. Среднего телосложения, без особых примет: курносый нос, глаза с внимательным прищуром – вот и все, что можно было разглядеть. Старенькая синяя шведка, видавшие виды широкие черные брюки, легкая курточка неопределенного цвета, глубоко натянутая панама… На руках нитяные перчатки для грязной работы в саду, почему они надеты заранее – непонятно, но это не бросается в глаза… Сбоку к раме привязана обёрнутая старым мешком тяпка, черенок которой торчал сзади. Он ничем не выделялся среди других дачников и огородников, а его действия были логичны и понятны: тропинка вела через лес к дачам, и мопед как раз позволял по ней проехать – на машине пришлось бы делать большой крюк. Ну, и ещё тем хорош мопед, что, в отличие от машин и мотоциклов, не привлекает внимания ГАИ. Поэтому он и заказал местным пацанам именно такой транспорт: у водителей мопедов нет денег, а документы на «Верховину» не требуются, поэтому тормозить его не имеет смысла – только время терять…

Настроение у неприметного человека, как и у других любителей природы, было неплохим. Скорей даже хорошим, и наверняка лучшим, чем у остальных: в заколотом булавкой кармане куртки лежали пять тысяч рублей. Вряд ли у кого-либо в радиусе десяти километров имелась при себе такая сумма: это жалованье районного прокурора за два с лишним года. А незнакомец должен был отработать её за пять минут. Не считая пятидневного подготовительного периода и времени, необходимого для того, чтобы выбраться из опасной зоны после работы.

Кроме прозвища «Комар», известного только троим ленинградцам, никто о нём ничего не знал: ни настоящего имени, ни откуда он родом, ни где его искать… Да и осведомленная троица знала лишь то, что у него не было ни одного промаха. Поэтому и такие гонорары, и оплата вперед… Даже старый знакомый Туза по прозвищу Хмурый – Смотрящий одного из районов Москвы, который прислал Комара, отрекомендовав как профессионала высокого класса, знал о нём немногим больше. Но предупредил: «Имей в виду – человек серьезный, чтобы никаких непоняток не было! Особенно он «засветки» не любит, да грубостей, об обмане я и не говорю. Так что аккуратней с ним…»

Комар заехал в лес, заглушил двигатель, спешился и, сойдя с тропинки, покатил мопед среди деревьев. Углубившись в лес на достаточное расстояние, положил мопед в траву, отвязал от рамы «тяпку», развернул мешковину, и в руках у него оказался карабин СКС[20] с оптикой. Именно этот карабин и прицел Новосибирского завода, почти полностью повторяющий армейский ПСО-1[21], он заказал местным и, надо сказать, пока они точно выполняли все его требования. А это один из немногих, но обязательных пунктов их устного договора…

Потом Арап с Серым вывезли его за город, в овраг, где он привел оружие к нормальному бою и со ста метров тремя выстрелами разбил три винных бутылки, чем привел ближайших помощников Туза в изумление.

Дальше он пошёл пешком, уклоняясь от натянутой между деревьев паутины, которая, как назло, то и дело возникала прямо перед самым лицом и с треском лопалась, когда он её вовремя не замечал. Приходилось отдирать клейкие нити от кожи и радоваться, что они не попали в глаза – это могло поставить под угрозу всю операцию.

Добравшись до опушки леса, Комар осмотрелся. Арап привозил его и сюда, потом он дважды приезжал самостоятельно, хорошо изучил окружающий пейзаж и выбрал место. Вот оно! Лишь два ряда деревьев отделяли его от широкой береговой полосы с невысокой травой, за которой раскинулась гладь озера. Если отойти дальше, густо растущие деревья перекроют сектор стрельбы. Здесь же он укрыт «зеленкой», которая не мешает целиться, но рассеет звук выстрела.

Комар постелил мешковину на опавшую хвою, толстым слоем покрывавшую землю, и занял исходную позицию. Руководила им не изнеженность, а уважение к профессии и серьезное отношение к той работе, которую предстояло выполнить. Лег поудобней, широко раскинув ноги, так что правая образовывала прямую линию с туловищем, а левая была откинута в сторону, подышал полной грудью, насыщая организм кислородом, в очередной раз осмотрелся.

Он находился на возвышенности: озеро и противоположный берег располагались на другом уровне – метров на пять ниже, нужная дача просматривалась как на ладони. До неё 200–250 метров – для СКС реальная дистанция. Еще вчера он приготовил небольшой чурбачок и сейчас использовал его как упор для карабина. Заглянул в прицел и обшарил взглядом двор. Увидел двух человек со спины: один в спортивном костюме, другой в майке. Они зашли в беседку и пропали из поля зрения за противосолнечным тентом. Что ж, это нормально – цель не появляется в первую же минуту. Он дослал патрон в ствол. Лязг затвора резанул по натянутым нервам: показалось, что он донесся и до ушей тех, кто находится в этой красивой новой беседке. Что ж, это тоже нормально… Теперь оставалось наблюдать и ждать. А ждать он умел и торопиться не любил.

* * *

Юздовский и Рычагов уселись за стол друг напротив друга. Азаров принёс шипящие стейки и яичницу, стаканы, нарезал копченую колбасу и хлеб, открыл консервы, в которых оказался тунец в собственном соку.

– Садись с нами, Максимыч, перекуси, – предложил Граф.

– Нет, спасибо. Я на службе. Вот бутерброды возьму.

Бывший морпех поставил стул под яблоней неподалёку, так чтобы видеть хозяина и гостя, но в то же время на достаточном расстоянии, чтобы не мешать их разговору. Ружьё он, как всегда оставил в доме – в прихожей, за дверью, чтобы не бросалось в глаза. Сидел, ел бутерброды, смотрел по сторонам и действительно контролировал обстановку в радиусе пятидесяти метров. Он принимал участие в боевых действиях вдалеке от границ СССР, но они носили специфический характер: скоротечные перестрелки, пару раз – снятие часовых, в основном – охрана советских судов от боевых пловцов вероятного противника. Звучит грозно, а на деле надо сидеть на палубе и через каждые тридцать минут бросать в воду гранату из стоящего рядом ящика. Это была достаточно простая работа, – как сейчас. Только сейчас ни боевых пловцов, ни гранат в сфере его ответственности не было, а вероятность реального нападения составляла не больше одного-двух процентов. Зато были вкусные бутерброды, теплый солнечный день, приятный легкий ветерок…

Граф и Рычаг пили виски, закусывали жареным мясом и яичницей.

– Хорошо! – широко улыбнулся кавторанг. – Только мне их буржуйский самогон не понравился…

– Да они его и не так пьют, и не под основные блюда, – снисходительно пояснил Граф. – А вообще продукт качественный.

– А как же они пьют?

– После обеда, маленькими порциями, с сигарами, орешками или фруктами. А иногда и вместо обеда, просто за разговорами…

– Фигня какая-то! – возмутился Рычаг.