Они не успокоятся, я прекрасно понимала. Их возмущает, что они тут все в дерьме, а я одна в перьях. Выискалась, на их зависть, такая непорочная. Алкоголь ударил в ослабленную голову, как артиллерийский снаряд. Меня аж качнуло. Кто тут непорочная? Сопротивляясь разумом, я встала, вся наэлектризованная, и сделала несколько неверных шагов. Клин клином, и никаких гвоздей...

Толпа встретила меня восторженным ревом:

— Ве-е-е-ра-а-а!!!!

Не успела я опомниться, как опять оказалась в гуще кривляющихся тел. Голая женская грудь прошлась по мне скользом, обогнула, стала алчно тереться в спину. Факел, выброшенный из руки, прочертил дугу, упал на каменный пол, разбросав ошметки пламени. Через него кто-то тут же перепрыгнул, забился в буйной истерии. Ко мне прижалось гибкое мужское тело. Руки потеряли свободу, их цепко схватили за предплечья. Я закружилась в жутковатом, далеко не бальном вальсе. От мужчины удушливо несло потом, но я не могла ни оторваться, ни отстраниться. Он потащил меня на середину коридора — шлейф из дрыгающихся тел тут же подался за нами. Он остановил меня напротив комнаты Эльзы, и все началось сызнова — я понеслась по кругу, поневоле вовлеченная в действие, ощущая с ужасом, что начинаю получать от происходящего какое-то извращенное, мазохистское удовольствие...

Как долго это буйство продолжалось, я не знаю. Свистопляска увлекла с головой, засосала, как пылесос. А потом внезапно все прекратилось. Музыка смолкла — резко и ошеломительно. Люди замерли — каждый в той позе, где застал его «обрыв».

— Господа, половина двенадцатого! — возвестил из-под маски с кошмарным носом дрожащий от напряжения голос. — Близится час, господа!

А такие ли они пьяные? — вдруг подумала я. Смердящее потное тело оторвалось от меня, растворилось в потемках. Прошелся шелест — люди задвигались. Общий вздох, будто порыв ветра, просквозил по коридору. Неужели даже в тот момент я так и не сподобилась понять, что же в реальности происходит в замке? Или я все понимала, побоялась отдать себе отчет?

«Маски-шоу» как ветром сдуло. Куда подевался шабаш? Я стояла одна в пустынном коридоре, где зловеще мерцали развешанные по стенам огоньки...

Глава шестая

Я пробудилась в половине второго ночи от привычного, впитавшегося в кровь чувства — страха. Но это было нечто новенькое. Троекратно усиленный, он тряс меня, как липку! Такое чувство, что мне в бутылку подсыпали лекарство от храбрости, и только сейчас оно начинает действовать. Неодолимое желание куда-нибудь спрятаться, забиться в щель. Не просто паника, без повода и причины, признак дурачины, а явно чем-то подкрепленная, имеющая под собой железную основу. Я села на тахту, обернулась в натуженный слух. За окном густо падал дождь. Он уже превратился в привычный фон, не мешал отчленять посторонние звуки. Вот оно — я услышала! Кто-то медленно, мягко вышагивая, двигался по коридору — от южной лестницы к северной. Плавно переступал, с пятки на носок. Едва различимое ухом шарканье. У моей двери шорох шагов стих. Не зря боялась — человек остановился. Очевидно, его привлекла полоска света из-под моей двери (я не выключаю на время сна лампу!). Тихий ужас меня обуял, я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Куда бежать? За портьеру? Под тахту?..

Этот лютый «саспенс» продолжался секунд десять. Человек не вошел, «ведьмин круг» продолжал работать. Вместо этого он внезапно сорвался с места и побежал по коридору. Он не топал, как стадо слонов, хотя явно не шел, а бежал. Ужас отпустил меня, но ненадолго. Мне почудилось, кто-то закричал. Далеко, за толщами стен — протяжный вскрик, заглушенный пространством...

Или показалось? Или не человек вскрикнул, а птица пропела ночную лаконичную серенаду. О чем поет ночная птица? Хотя какая птица поет по ночам на неласковом осеннем берегу?

Страх заворошился с новой силой. Выйти невмочь, но сидеть в комнате еще страшнее. Это западня, из которой нет выхода. Запоры отсутствуют, оружия в наличии не имею. Даже при условии, что со мной ничего не стрясется, я не смогу уснуть, я к утру скончаюсь от ужаса...

Я должна выйти, убежать из этой западни. К охране на перешеек! — осенило меня. Отсижусь, авось не прогонят. А прогонят — спрячусь в кустах. Под обломками стен, в лопухах, под обрывом, за террасой, на кладбище, в склепе...

Я выбежала в коридор. И тут же поумерила свою прыть. В желтом восковом свечении из «аппендикса», ведущего на лоджию, быстрым шагом вышел человек. Я юркнула за колонну. Человек не сомневался в выборе верного пути — он сразу повернулся ко мне спиной и бесшумно заскользил к северной лестнице. Еще мгновение — исчез в проеме. Я механически дернулась к южной, но быстро вспомнила про труп Бурляка с расколотым черепом. Он подвернулся на южной лестнице, там и колдовал злоумышленник, а повторение, как известно, мать учения...

Не бог весть какой барьер, но он меня остановил. Я поколебалась и снова двинулась на север. Не буду бояться — человек уже спустился; сомнительно, что его так быстро понесет обратно.

События этой ночи развивались по всем законам детективного жанра. Я дошла до «аппендикса», опасливо покосилась на распахнутые двери в черную ночь, ускорила шаг. Но тут услышала отчаянный женский стон:

— Мостовой, помоги-и...

Он доносился с лоджии. Я задергалась, как на веревочках. Помчалась вперед, вернулась, сделала шаг к лоджии.

— Помоги, Мостовой, падаю...

Сколько муки и страха было в этом стоне! Я опомнилась. Какого черта я тут дергаюсь? Устыдись! — спасай утопающего... Я побежала на лоджию. Метнулась на каменную площадку, завертела головой. Темень несусветная, луну бы сюда с неба...

— Кто здесь?

— Сюда... Скорее...

Стон доносился справа, с того участка террасы, где я пыталась спрыгнуть на землю. То есть покончить с собой. Я перегнулась через перила, стала всматриваться. Там что-то болталось — вроде тряпки на ветру. Человек, что ли? Одной рукой он держался за балясину, другой царапал по карнизу. Ноги висели в пустоте — метрах в восьми от каменной террасы. Разбиться с такой высоты — проще, чем не разбиться...

Самое время сходить на подвиг. Другого времени для подвигов просто не существует! Я согнулась в три погибели, нащупала балясину и руку, которая вот-вот собиралась разжаться. Схватила ее за запястье.

— Вторую давай...

Напряжение — нечеловеческое. Градом хлестал пот, разъедая солью глаза. Висящая женщина отпустила карниз, потянула меня за собой, но тут же, извернувшись, схватила меня за вторую руку. Я уперлась коленями в балюстраду, заработала плечами. Она помогала мне, активно перебирая ногами. Без ее помощи мы бы точно обе сверзились. Она встала на карниз, издала стон облегчения. Жанна! Девушка с хорошим русским именем...

Я помогла ей перебраться через перила — мы обе упали на пол, задыхаясь от дикого напряжения.

— Жанна, как вы туда угодили?

— Господи, Вера, что вы тут делаете?.. Вам нельзя здесь находиться, уходите... Спасибо вам, Вера... — Она пыталась приподняться, но разъезжались ноги. Она встала на корточки — ее качало и штормило. — Дьявол... — она стала судорожно озираться. — Я выронила нож...

— Да что случилось, Жанна? — хрипло выкрикнула я. — Кто вас столкнул?

— Рустам...

— Но почему?

Она огрызнулась:

— По кочану... Налетел, как дьявол, швырнул за перила. Я ждала Мостового...

Полезного разговора не получалось. Она резко подпрыгнула, приняв боевую стойку. На лоджию, громко топая, вбежал грузный мужчина, вскочил в аналогичную стойку. В руке он что-то держал.

— Мостовой! — вскрикнула Жанна. — Наконец-то!.. Не трожь ее, это Вера, она помогла...

— Ты в порядке? — Мостовой подлетел к Жанне. — Бежим скорее. Этот урод где-то рядом, я его видел... Вера, убегайте скорее, что вы, черт вас побери, здесь делаете?

Я не успела и рта раскрыть, как опять осталась одна. Топот удалялся. По карнизу барабанил дождь, хлестал ветер. Как последняя дура, я не схватывала суть вещей. В голове застрял единственный лейтмотив этой ночи — бежать...

Отдышаться не было времени — страх гнал вперед. Я снова вышла в коридор, осмотрелась. Побежала к северной лестнице. До пугающего чернотой проема оставалось три шага, когда сотворилась новая пакость. Пуще прежних! Человек вымахнул из проема — расправил объятия! Я не успела рассмотреть его лица. Очевидно, во мне уже сидела установка — немедленно реагировать на разные пакости. Я рванулась влево, уходя от удара. Но слишком близко оказалась колонна — я с размаху ударилась виском о шершавый камень! Боль пронзила голову и рассыпалась по телу. Подкосились ноги, сделавшись ватными. Я бы и сама упала — круги в глазах уже вертелись. Но человек не стал ждать — он швырнул меня на пол. Я сумела изловчиться в воздухе, упала не затылком, что было бы летально, а сперва на попу, затем на правое плечо. Оно тотчас среагировало — обожгло болью. Последовала вспышка ярости. С моей стороны. Он не успел до меня дотянуться, а я уже ударила его пяткой по коленке. Этот ублюдок вскрикнул, пнул меня по больному плечу. Я то ли замычала, то ли завопила — не помню, сознание уже убегало, цепляясь за какие-то острые кромки... Но окончательно я его не лишилась — на свою дальнейшую беду. Я бродила по грани — между тусклой реальностью и яркой вечностью. Свет фонаря ударил в лицо. Человек похабно ругнулся. Ясно дело, обознался. Да еще по колену заработал. Безжалостной мести от него я, впрочем, не дождалась. Поняв, что ошибся номером, человек предпочел не тратить время. Он оставил меня в покое, бросился дальше по коридору. Слишком мягкие у него были шаги — я сегодня уже такие слышала... Потом где-то рядом хлопнула дверь, снова кто-то пробежал — тяжелый, грузный. А я оставалась лежать, ощущая спиной холодную гладь камня, пытаясь приподняться, но преуспела далеко не сразу...

Впрочем, определенных успехов я добилась. Я сохранила способность бояться, но разучилась подвергаться изумлению.

Я поднялась, держась за колонну, и, силясь как-то упорядочить анархичное мельтешение кругов перед глазами, отправилась на лестницу. Опыт уже имелся — я встала боком, взялась за перила и довольно быстро убедилась, что конструктивные особенности дома нынче не направлены против его обитателей. Закусив до боли губу, чтобы не свалиться в обморок, я спустилась к подножию лестницы. На южной окраине вестибюля горели две свечи в канделябрах. Вполне достаточно для ориентирования на местности. Проглотив тошноту у горла, я, пошатываясь, побрела к застекленным дверям на террасу. Это новый путь, я должна была его испробовать. Ощутить на вкус. Через неф я уже ходила. Ничем хорошим это не кончилось. А в моем теперешнем состоянии — и подавно не кончится.

Я растворила двери и вошла в просторную «базилику», равную ширине висящей над головой лоджии. Причудливые опоры по краям, не атланты, конечно, с кариатидами, но все равно забавно. Впереди терраса, за ней море. До выхода с территории замка Кронбери — четыре метра, а там за угол, еще раз за угол, и — бегом к перешейку, где мужчины в «плащаницах», не добрейшие создания, но хотя бы вменяемые...

Удалиться с территории замка оказалось еще труднее, чем раньше. Вам никогда на голову не падали трупы?



Я вошла в зону, где начинался дождь. Наверху раздался нечеловеческий вопль, и что-то тяжелое обрушилось с балюстрады на мою несчастную голову! Это уже сверх всего! Хорошо, не по прямой по кумполу. Но зацепило основательно — ботинок падающего треснул меня по больному плечу, и мы упали почти разом...

Я копошилась в луже, плача от боли и бессилия. А рядом валялся труп. Вернее, в ту пору еще не труп. Он подавал определенные признаки жизни. Хрипел и пытался приподнять голову. Потом распознал рядом с собой живое существо, вцепился мне в рукав. Обрадовался, наверное. Я рванулась от него, как от чумы, но он уже сжимал меня всей своей предсмертной корчей. Я начала приподниматься, скользила, падала на колени, а он порывался мне что-то сообщить, тряс головой, но изрыгал при этом только нечленораздельные хрипы. У меня уже не было сил с ним бороться. Я прекратила сопротивление. Сидела на коленях под стеной ливня. А покойник тряс меня, как грушу...

Внезапно вспыхнул яркий свет. Густой такой, направленный. Мизансцена осветилась до мельчайших подробностей. Ливень, женщина на коленях, умирающий Рустам...

Он разбил позвоночник, переломал все на свете, но как-то умудрялся жить. Кровь текла из черепа, но тут же смывалась дождем. Рот кривился в попытках что-то произнести. Глаза умоляли — не дай загнуться, спаси!.. Но постепенно его движения становились не такими яростными, глаза закатывались.

— Это... неправильно... — смог он выдохнуть что-то явственное.

Мощная судорога пронеслась по телу. Она встряхнула и меня, скованную с ним одной цепью. Он затих, а рука продолжала оттягивать мой рукав. Какими-то механическими движениями я разжала поочередно его пальцы — они не успели отвердеть настолько, чтобы превратиться в неотъемлемую часть моего гардероба. Теперь можно было подниматься. Доколе я буду сидеть, как на сцене?..

Я подняла голову. В качестве рампы в этом акте выступал достаточно мощный фонарь. Он висел у капители колонны, похожей на... На что похожи колонны? Обыкновенный стеклянный колпак, защищенный решеточным «забралом». Я могла бы и раньше обратить на него внимание, но зачем? Разве для того висят фонари, чтобы обращать на них внимание и удивляться? Удивление мог бы вызвать другой предмет — компактная видеокамера, установленная метром ниже, в каменном углублении, и бесстрастно снимающая все происходящее. Я бы тоже ее не отметила, не светись у нее на боковой панели крохотная красная лампочка. Но и этот предмет не вызвал моего удивления. Снимается фильм, что же в этом необычного? Я сделала попытку приподняться с колен, оторвала руки от земли, распрямилась... И подломилась, как сухая хворостинка. Я упала, ни о чем уже не заботясь, а сознание мое покатилось куда-то колечком...



Пока я мирно совмещала обморок со сном, добрые люди не дали мне закиснуть, подняли с террасы, отнесли в постель. Раздели до кружевной «Милавицы» (интересно, посмотрели, что под чашечками?). Даже мокрые вещи развесили: кофту на стуле, джинсы — на оконной раме...

Я очнулась в постели в состоянии очень близком к похоронному. Общий декаданс за окном усугубляли зверский кашель и непроходящая жажда. Очень кстати головная боль. Я на ощупь откопала в вещах пилюлю «Колдакт», проглотила вместе со слюной. Тупо оделась, тупо совершила водные процедуры, посмотрела на отражение в зеркале. Где мои двадцать шесть лет? У слепого существа из Зазеркалья отсутствовали возрастные признаки. Слава богу, сохранялись половые.

Я долго вспоминала, какой сегодня день. С сомнением решила, что воскресенье — последний день уикенда. Сурово меня отуикендили...

Скорчив рожу зависшей в углу видеокамере, я тупо побрела на южную лестницу. Тупо спустилась и поволоклась по диагонали к кухне. Но скопление людей у подошвы северной лестницы меня чем-то привлекло. Я сменила направление и потащилась туда.

У начала лестницы, в том самом незабываемом месте, где я ночью пряталась от дворецкого, лежал труп Арсения, а вокруг него столпились те, кто еще не умер: Жанна, Мостовой, Эльза. Элегантный Бригов — до кучи. Ни дворецкого, ни шиншиллы поблизости не наблюдалось. Видимо, столь незначительные события не позволяли им отрываться от важных хозяйственных дел.

Смотрелся Арсений неважно, хотя одет был прекрасно. Его костюм напоминал облачение чебура... тьфу, черепашки-ниндзя, за исключением разве что панциря. На голове косынка, великолепный торс обтянут не стесняющей движения тканью цвета маренго. На ногах — кроссовки с супермягкой подошвой. Портил вид здоровенный шишкарь на лбу (я никогда не видела таких выдающихся объемных шишкарей!) и багрово-черный рубец на шее, ясно показывающий, что умер парень отнюдь не от шишкаря.

Смерть не из почтенных. Но особенно расстроенных чувств на физиономии у парня не было. Он смотрел на мир открыто, чуть нахмуренно, как будто на минутку отлучился по делам и вот-вот будет. Даже «жабо» из запекшейся крови не доставляло ему неудобств. Знать, приборчик от страха помог.

За прошедшие сутки ситуация изменилась. Лишь один человек из числа собравшихся не выражал своих эмоций. Это была я. Потому что стала тупой и бесчувственной. Невозможно жить на страхе (ты же лопнешь, деточка). Остальные не стеснялись демонстрировать свое душевное состояние. Бригов с удовлетворенным видом пощипывал мочку уха, курил и благодушно пускал дым колечками. Эльза откровенно тряслась (хоть кому-то этот труп не по душе). Она была бледнее покойника, кусала губы и как-то затравленно озиралась, словно ее тоже собирались втихушку пристукнуть. Мостовой прятал под хитрой улыбочкой глумливые мысли. Жанна в открытую похмыкивала, смотрела на всех свысока. Даже на Бригова.

— Тяжеловатая выдалась ночь, — сообщил, оставляя в покое ухо, Бригов. — Двоих потеряли. Невосполнимая утрата.

— Жалко птичек, — кивнул Мостовой. — Обязательно выпьем за их здо... Прошу прощения, за упокой.

— Я не буду пить, — покачала головой Жанна. — Спать пойду. Вадим, — обернулась она к Бритову, — будьте так добры, прикажите дворецкому доставить завтрак ко мне в комнату. Вина не надо. Побольше яблочного сока.

— Обязательно, мэм, — кивнул Бригов. — Вам необходимо много витаминов, вы ослаблены. Остальным я бы тоже порекомендовал...

Занимательная штука. Мне казалось, они не замечают моего присутствия. Я могла себя поздравить — становлюсь невидимой. Неслышными шажками я отпочковалась от компании и побрела на кухню. Не обращая внимания на колдующего у печки дворецкого, я села за стол. Сложила ручки, как прилежная ученица.

— Кушать будете? — покосился из-за плеча Винтер.

— Будем-с, — проворчала я. — Чай с малиной, да погорячее — горло болит.

Лишних слов этот страшный субъект не употреблял. Молчаливо отправился выполнять. Выставил яства на потертую клеенку. Я тупо потыкала вилкой горячую яичницу с сырокопченой колбасой (заменителем бекона), выпила чай. Кашель удалился в глубь организма и на какое-то время прилег отдохнуть. В свою комнату я поднималась вооруженная чайником с горячей водой. С опозданием на сутки помыла голову. Остатками воды сполоснула некоторые другие места. Оделась в более-менее приличное (то есть сухое) и отправилась в гости к ближнему.

Бригов в безупречной сорочке и запонках от мертвых итальянцев сидел за столом и постигал основы правописания. Усердно рисовал закорючки в блокноте.

При моем появлении вежливо поднялся:

— Вера Владимировна? Утречко доброе.

— Я все поняла, — сказала я.

— Всецело рад за вас, — кивнул Бригов. — Много же вам понадобилось, Вера Владимировна. Это было так сложно?

— Для меня — да. Я работаю в криминальном отделе, но с таким, надо признаться, сталкиваюсь впервые. Я воспитывалась в среде, где человеческая жизнь по старинке продолжает иметь ценность. Ваши гладиаторы самолично уничтожают друг дружку — с ноля часов и до рассвета. Полагаю, до шести утра, верно? Наступает ночь-полночь, и воцаряется кровавая неразбериха. А в остальное время отсыпаются и очень мило общаются друг с другом.

— Ну что вы хотите, Вера Владимировна, — развел руками Бригов. — Спрос диктует предложение. Таковы забавы новых русских. Острова приедаются, экстремальный отдых отходит на задний план. «Концлагеря» для добровольцев — пройденный этап. Это бизнес, дорогая моя. Кому-то хочется новых ощущений. Заметьте, здесь нет беспредела. Никого не убивают вопреки его воле. Любой участник Игры знакомится с правилами, подписывает контракт. Отбор исключительно добровольный, обмана нет. Каждый превосходно знает, на что идет.

— Не похожи эти ваши шестеро на новых русских, — фыркнула я.

Бригов рассмеялся:

— Новые русские не участвуют. А если участвуют, то не крупные. Они сидят далеко отсюда. Игроки — волонтеры, набранные агентами нашей Фирмы на просторах необъятной Родины. Вы даже не представляете, Вера Владимировна, какое это непаханое поле.

— Отчего же, легко могу представить. Неудавшиеся самоубийцы; отчаянно нуждающиеся в деньгах; позабытые обществом и выброшенные на обочину жизни; экстремалы... Просто люди, считающие себя донельзя крутыми. В России всегда было с избытком живого материала, это вы хотите сказать? Что же заставляет людей испытывать судьбу — один к шести? Это очень мизерный шанс, Вадим. Оглушительно щедрый приз?

— Вы не правы, Вера Владимировна. Один к трем. Приз действительно оглушительно щедрый, но получают его двое уцелевших. Таковы правила Игры. В этом смак соревнования — вовремя остановиться... Что в нашей жизни главное? — назидательно заметил Бригов. — Вовремя остановиться. Как видите, и в смерти это главное. — Он засмеялся так непринужденно, словно говорил не о человеческих жизнях, а о каких-то кроличьих.

— Запутанные у вас правила, — со скепсисом заметила я.

— Это умные правила, Вера Владимировна. Именно вышеупомянутое условие привлекает потенциальных игроков.

— А если перестараются? И в итоге обнаружатся пять трупов?

— Бывает, — согласился Бригов. — Люди импульсивные, заиграются, увлекутся. Но увы — один не получает ничего. Призерами становятся двое. Либо никто. Это важный пункт в подписываемом договоре, Вера Владимировна. С ним знакомятся в первую очередь. Призеры делят деньги и разъезжаются по домам. Фирма не допускает обмана. Никто из выигравших не подвергается преследованию. Их безопасность гарантируется. Они подписывают бумагу о неразглашении тайны любому лицу, даже близкому родственнику. После чего призеры живут долго и, как правило, счастливо. Естественно, никому из них не придет в голову обнародовать источник своей внезапной состоятельности. Идиотов среди них как-то не наблюдается.

— Иначе говоря, Вадим, — осенило меня, — игрокам никто не мешает до начала Игры... разбиться на пары?

— Абсолютно никто не мешает, — подтвердил Бригов. — Очень часто они этим и занимаются. В дружбе есть плюсы, но есть и удручающие минусы. С момента прибытия на место и до начала непосредственно Игры у игроков имеется день-два. Они общаются, выпивают, нащупывают слабые струнки соперника, заключают союзы, клубы по интересам. В общем, активно готовятся к работе.

Бедная Эльза, подумала я. Вот уж кому решительно не повезло. В разбивке на пары реально существуют минусы. Жанна до начала Игры «спарилась» с Мостовым. Арсений — с Эльзой. Но Арсению это не помогло, как и тем двоим, что погибли первыми. Во всяком случае, пережил он их ненадолго. Теперь против Эльзы выступают двое. Развернутым фронтом. Оба — спортсмены. Бедная Эльза.

Распорядитель жутковатого состязания легко прочитал мои мысли. Они лежали на поверхности. Он развел руками:

— Сожалеем, но не имеем права вмешиваться. Все по правилам, все честно. Это неизбежная ситуация. Когда в живых остаются трое, почти всегда возникает нечто вроде страстного бразильского сериала, где кто-то считает себя крупно обделенным.

Я вслушивалась в интонации этого человека и искренне недоумевала. Неужели он и впрямь считает, что разглагольствует о кроликах?

— Новые вопросы, Вера Владимировна? — осведомился Бригов. — Если можно, покороче. Я, в отличие от вас, плотно занят. Кто-то ведь должен готовить письменный отчет о проделанной работе — раз уж вы нас подло обманули.

— Миллион вопросов, — не стушевалась я. — Постараюсь вкратце. Почему старинный замок и почему в Англии? Для чего такие сложности? Подготовить визы, купить чиновников на той стороне, на этой. Арендовать замок через подставных лиц. Наладить систему безопасности в чужой стране. Избавиться от трупов — опять же на чужой территории. Колоссальная подготовительная и «уборочная» работа. Нельзя ли было как-то попроще?

— Было и попроще, — охотно ответил Бригов. — Не первый год на рынке развлечений. Начиналось с банальной лотереи, своего рода русской рулетки. Но ведь это пресно, согласитесь? Вынул билет со смешной рожицей — раз, и готово. Даже вникнуть не успел. Тоска зеленая. Постоянный поиск новых решений, Вера Владимировна, — вот главное в нашей напряженной работе. Время такое — оно требует свежатинки. Да и мода не стоит на месте. Нынче в ходу именно таковое — с душком старины и запахом плесени. Неоготика, если позволите. Решает зритель. Он платит, он заказывает музыку. Пожелает зритель Луну, субсидирует проект — будет ему Луна. А почему вы удивляетесь? Повторюсь, не первый год. Это не стартовые декорации для нашей Игры. Был заброшенный крановый завод в Липецкой области. Середина девяностых, мода на Голливуд. Все эти фермы из стального профиля, заброшенные цеха, груды искореженного металлолома. Несколько бескомпромиссных парней с «ремингтонами»... Были катакомбы на Черноморском побережье — все участники прошли месячные курсы молодого спелеолога.... Бесперспективная сибирская деревенька — в самой глуши Томской губернии, оставленная последними жителями еще лет десять назад. Помните моду на таежные боевики?.. Вы не поверите, Вера Владимировна, но был даже ночной зоопарк с открытыми клетками и некормлеными зверьми — на территории крупного областного центра. «Гладиатора» насмотрелись. Очень дорогостоящее, скажу я вам, предприятие. Дороже нынешнего — невзирая на простоту. И контингент там был другой — более подготовленный, не то что нынешние задохлики.

— Вы сами подбирали этих задохликов.

— Во-первых, подбирал не я. Во-вторых, существует определенная разница между боями с дикими животными и Игрой в заброшенном замке. Улавливаете мысль? Текущая Игра не требует железных мускулов и точного попадания кулака в цель. Здесь важнее умение варить головой. И хитрость. Подозреваю, русский народный герой Арнольд Шварценеггер проиграл бы в первую ночь. Тому же Рустаму...

Не растеряй я способность удивляться, мои волосы давно оторвались бы от головы. Могущество конторы, организующей подобное непотребство, невозможно переоценить. Это поистине какой-то всесильный монстр. Он организует своего рода тотализатор. Где-то далеко, за тысячи миль, сидят люди при деньгах, в уютных креслах, бизнесмены, преступные авторитеты, крупные новые русские, заключают ставки, болеют за «своих», смотрят документальные кадры, почитывают натуралистичные репортажи...

Клиентура у Фирмы надежная, не проболтаются, такой великолепный досуг им не организует ни одна контора, специализирующаяся на «элитных» развлечениях.

— Но ведь не все попадет в кадр, — логично заметила я.

— Не все, — покладисто согласился Бригов. — Но многое попадет. Знакомство участников, совместное проведение времени, поведенческие нюансы, кое-что из Игры, ну и, конечно, проигравшие. А также выигравшие. Будет смонтирован неплохой фильм, уверяю вас.

Легко поверить. Когда за дело берутся профессионалы, которым любые чудеса по плечу... Интерес не только для любителя поглазеть на реальную смерть. Находка для психолога. Хоть диссертацию защищай: поведенческие нюансы перед лицом вероятной смерти. До того и во время того. Для счастливчиков — после того. Самая забирающая тема, никогда не теряющая актуальности — для любых сословий и любых коэффициентов интеллекта. От мала до велика, независимо от пола и от того, что по этому поводу декларирует возмущенный индивид. Смерть.

— А почему они не могут элементарно перестрелять друг друга?

— Не положено, — решительно покачал головой Бригов. — Огнестрельное оружие в текущей постановке запрещено правилами. Равно как и шокеры, газовые баллончики, луки, арбалеты, то есть любое оружие, поражающее на расстоянии.

Слово «постановка» просто умиляло.

— А какое оружие разрешено?

— Любое другое. В меру вашей фантазии. Но не то, которое причинит вред не участвующему в Игре. Схватываете мысль? Говоря о персоналиях — мне, вам, прислуге. Надеюсь, вы понимаете, что прислуга — это часть персонала Фирмы? Лучшая, заметьте, часть.

Хотела бы я взглянуть на худшую.

— А ступень, через которую не перешагнул Бурляк, не могла мне повредить? — озадачилась я. — Почему бы мне не захотеть спуститься ночью на кухню? А сегодняшней ночью? Дважды или трижды моя жизнь подвергалась опасности...

— И не уговаривайте, — запротестовал Бригов. — Вы сами виноваты. Нечего шляться по ночам где не требуется. Не участвующий в Игре с ноля часов до шести утра должен сидеть у себя в комнате и тихо заниматься своими делами. Например, спать. Ему незачем бояться. Угроза жизни не участвующему в Игре, а тем более покушение на нее или, не дай бог, отнятие влекут для провинившегося самую серьезную кару. Кстати, реальная Вера Владимировна Полякова должна была об этом знать.

— Она не передала мне свои знания, — буркнула я. — Скажите, Вадим, что со мной будет? Вы отлично понимаете, что я жертва обстоятельств. Меня банально подставили...

На этот вопрос словоохотливый «местоблюститель» не дал исчерпывающего ответа. Поначалу он никакого ответа не дал. Он многозначительно опустил кончики губ. В самом деле, как бы говоря, вопрос повышенного интереса. А для того ли я вам, уважаемая и дорогая Вера Владимировна, так подробно и откровенно обо всем рассказываю, чтобы взять и отпустить вас с миром? Не покажется ли это странным кое-кому в руководстве?

Он тактично пытался завуалировать свой демонизм, но твердеющие глаза не смогли бы меня обмануть. Даже начни он петь мне сонеты о недопустимости всяческих репрессий к такой милой даме, я бы ему не поверила.

Он и не стал упражняться в словоблудии. Правда, попытался несколько смягчить неотвратимость моих перспектив.

— Не волнуйтесь вы раньше времени, Вера Владимировна, — с чересчур наигранным сочувствием вымолвил он. — Идите к себе и постарайтесь успокоиться. Ваша дальнейшая судьба обсуждается. В рабочем порядке. Но пока не кончится Игра, с вами ничего не случится, обещаю.

В сущности, логично. Зачем прерывать игровые события появлением постороннего конвоя? Самое интересное, что день или два назад от таких «заманчивых» перспектив меня бы сокрушил удар, а сегодня я приняла их достойно. Как Орлеанская дева весть о грядущем сожжении. Я попробовала даже расширить наш с Бритовым «катехизис». Подойдя к двери, я взялась за ручку и спросила:

— Скажите, Вадим, у вас есть семья?

Он взглянул на меня несколько удивленно. Дескать, какое отношение семья имеет к работе?

— У меня нет семьи, Вера Владимировна, — сообщил он с небольшой «технической» задержкой. — Но это не связано с тем, что мне недостает некоторых человеческих качеств. В свободное от работы время их легко разглядеть. Но беда в том, что свободного времени мне катастрофически не хватает. Всего вам доброго, Вера Владимировна.



Я стояла у окна и спокойно оценивала свой возможности. Самое время перестать думать о худшем. И реально все взвесить. До следующего утра я нахожусь в безопасности. А если предстоящая ночью беготня по замку не обернется новым трупом, то еще сутки буду находиться. Но на такое счастье рассчитывать нельзя: двое спортсменов непременно подловят Эльзу. Им тоже ни к чему тянуть резину. Зачем работать до десяти раз дольше? Я имею сутки, с этим нужно смириться. Окончание Игры — это и мое окончание. Сбежать с перешейка я не смогу, уже пыталась. Проплыть вдоль мыса, прикинувшись водным «барашком», и вылезти на берег в стороне от перешейка? Не решение. На море постоянная волна. А я плаваю в тихой воде на расстояние четырех метров. Руки устают, задыхаюсь. Соберусь с несуществующими силами? Стану бешеной рыбой? — разобьюсь о камни. Тем более ночью. Эти скалы везде — и в воде, и на берегу.

Нет нормального решения. Ненормального, кстати, тоже нет. Бегство исключено, как ни горько об этом сожалеть. Так карты легли.

Но я должна была сделать хоть что-то. Вероятность спасения минимальна, однако я действующая журналистка. Вдруг удастся вырваться? И сколько дней я проживу, до того как лучшие сыщики Фирмы не зацепят беглянку? Вопрос лирический. Мне нужны документы против этой малосимпатичной организации — любое, даже косвенное подтверждение ее ублюдочной деятельности. Отчаянный шантаж. Атака хорька на бизона. Пусть смешно, но что мне еще остается? Лучше шанс из ста, чем вообще никакого. Лучше таить бледную надежду, чем бледный вид. Хуже не станет.

«Не шарахайся, — убеждал меня здравый смысл. — Действовать следует, если в этом есть необходимость. А у тебя нет необходимости. Ибо нет смысла. Отдохни. Вспомни учение Дао. Суть недеяния — у-вэй. Выдели необходимую сердцевину деятельности и мозгуй, как с нее начать. Не шарахайся».

Но я не могла не шарахаться. Я оттащила свою сумку к подоконнику (камера в углу, возможно, отдыхает, но зачем рисковать?). Самое время воспользоваться фотоаппаратом. Снять соитие двух бледных голубков мне не удалось, должно удаться другое. Если правильно домозгую и увернусь от шпиков. Плоская фотокамера размером с небольшой, блокнот (подарок на четверть века от редакции во главе с Плавским и врученный Лешкой Первомайцевым; он сразу полез лобызаться на радостях) продолжала мирно покоиться между газетой «Файнаншел таймс», купленной в Хитроу, и сибирскими ржаными сухариками по шесть рублей за горсточку. У этой фотокамеры масса достоинств (долговечность, скорострельность, встроенная вспышка), но мне в первую очередь импонировала ее компактность. И удобство, с которым она лежала в руке. Незаменимое устройство для промышленных шпионов и загнанных журналисток.



Уже вторые сутки в дообеденное время в замке проходит мертвый час. Уцелевшие отсыпаются после напряженной бессонной ночи. Прислуга занимается своими делами, Бригов — невидим и неслышим. Я убедилась в этом лишний раз. Когда я спустилась в вестибюль, дворецкий гремел на кухне обеденными причиндалами. Дверь в каморку шиншиллы была приоткрыта — в глубине пространства мелькало убогое платьишко с передником. Я по-шустрому просеменила к застекленным дверям на террасу и, проделав в них щелку, вывинтилась на свежий воздух. Под балюстрадой не осталось никаких кровяных следов. Еще ночью их смыло дождем. Ни одна примета не напоминала о бесславном падении Рустама. Опасливо покосившись наверх, я прошла под балюстрадой и остановилась, не выходя на террасу. Дождя не было. Сыпала мелкая изморось, недостойная считаться осадками. Я не видела выноса тел Рустама и Арсения, но первого покойника — Бурляка — дворецкий отволок на кладбище. Логично допустить, что все мертвецы собраны вместе. Еще логичнее допустить, что возле них не установлен круглосуточный пост с ружьем. И у меня есть все шансы получить «интервью».

В чем ирония судьбы, я уже догадалась. В стороне кладбища существовало только одно место, приспособленное для хранения мертвых тел. С подобной целью его и строили. Склеп. Тот самый, где я таращилась на обросший паутиной каменный гроб, а потом спустился Бурляк — с целью осмотра места своего будущего упокоения. Их могли, конечно, побросать и под дождем, но как-то не вязалось это с основательностью Бритова и манерной тщательностью дворецкого. А вдруг со спутника увидят? Но, тем не менее, дойдя до кладбища, я прошлась по всем могилам. Где и убедилась, что Фирма не позволяет в работе небрежности. Та же картина, что и ранее: засыпанные землей плиты, полустертые надписи, трава в трещинах и на дорожках. Из нового я обнаружила только полусмытые дождем следы ног, а между ними две параллельные борозды: как будто кого-то тащили под мышки, а ноги волочились по земле. Обрывались странные отметины у лестницы, сходящей в склеп.

Там и обнаружилось, что не все человеческое я в душе растеряла. Озноб продрал — от макушки до мизинцев на ногах. На особое вожделение я и не рассчитывала. Но я должна была сделать свое дело, причем быстро. Для чего — потом разберемся. Очевидно, нервы пощекотать. Нащупав в кармане фотокамеру, я спустилась к двери. Сегодня она была закрыта. Но открылась просто, никому не взбрело в голову обеспечить ее замком. Втянув воздух и задержав дыхание, холодея от предстоящей картины, я вошла в склеп. Хорошо, что там было прохладно.

Картина незабываемая. Ad patres — к праотцам... Особого пиетета к покойникам дворецкий не испытывал. Бросал как попало, без почестей, словно ненужный хлам, лишь бы с глаз долой. Запах еще не придержался, но к тому имелись все расположения. Сладковатые миазмы уже витали. Бурляк лежал в дальнем углу, лицом вверх. Самый ранний.

Жирный паук уже успел оплести его ухо паутиной. Теперь копошился в районе ноздрей, создавая впечатление, будто Бурляк пытается дышать, медленно приходит в себя. Арсений валялся по диагонали с подвернутым локтем. Когда дворецкий тащил его в склеп, шел сильный дождь. Вдобавок он, видимо, оступился, выронил тело — всю спину Арсения покрывал плотный слой подсохшей грязи. С Рустамом та же история — грязь залепила лицо, закупорила ноздри и превратила посмертную маску «багдадского вора» в грязевую. Ради экономии пространства дворецкий бросил его между теми двумя, и теперь получалось, что Рустам доминировал над мертвыми: лежал, положив руки на соседей, и единственным свободным от «маски» глазом, болезненно напрягшись, смотрел в потолок. Под саркофагом валялись вещи усопших. Три дорожные сумки. Модный адидасовский баул Арсения, вытянутый «банан» Рустама и какая-то невзрачная котомка Бурляка. Тридцать тысяч лежало в багаже — неужели не мог купить приличную сумку?..

В этом склепе покоилось все, относящееся к погибшим. Ни в замке, ни на прилегающей территории от них не осталось ничего, даже памяти. Я уверена, о них уже забыли, как о чем-то начальном, несущественном. Даже Эльза перед лицом мерцающей могилы вряд ли вспомнит своего Арсения. У нее сегодня другие проблемы. Безусловно, важные.

Охваченная мерзкими ощущениями, я нащупала в кармане фотокамеру. Ракурс достойный, должен получиться отличный снимок. Быстро работай и убегай...

Я выдернула аппарат, сдвинула крышечку объектива. Но тут на лестнице послышался шорох. Я реагировала стремительно...



Очень надеюсь, она не обнаружила моей технической вооруженности. Не слышала взвода затвора. И моя недвусмысленная поза успела измениться. Я бросила камеру в карман и отпрыгнула к заплесневелому саркофагу. В склеп влетела растрепанная горничная. Я стояла сбоку от входа и наблюдала за ее вторжением под углом в сорок пять градусов. Оттого она и не предстала для меня зловещим очертанием на фоне освещенного проема, а оказалась такой, какая есть. Гадиной последней. Мымрой с сальными волосьями и забинтованной рукой.

— Какого хрена! — рявкнула я.

Она посмотрела на меня очень недоверчиво. На руки посмотрела, на ноги. На карман, в котором прилегла плоская фотокамера. На покойников эта крыса не смотрела. Какой ей профит от каких-то неживых людей? Она обязана следить за еще живыми, которые подчас совершают странные визиты.

— Как вы здесь оказались? — Острая мордашка вытянулась вперед и начала мелко подрагивать, словно принюхиваясь к моему страху. Характерное крысиное поведение — эти твари так и поступают, когда ищут, чем бы поживиться. Я слишком шумела, недотепа, когда убегала из замка. Она увидела меня из своей каморки и по долгу службы решила поинтересоваться.

— Ножками пришла, — огрызнулась я. — А какое вам дело? Удивлены? Я не могу здесь находиться?

— В данный момент вы не можете здесь находиться, — проявляя завидную вышколенность, отрезала шиншилла. — Вы будете здесь находиться, когда вас сюда призовут. А сейчас немедленно уйдите.

А если я уйду медленно?

— А почему это меня кто-то должен сюда призвать? — едко поинтересовалась я. И внезапно осеклась. Сообразила. Холод продрал меня до костей. Неужели я снова начинаю бояться?

— Немедленно уйдите, — повторила горничная и сдвинулась в глубь помещения, освобождая мне проход. Позабыв о своей невыполненной миссии, я судорожно метнулась к двери...

Глава седьмая

И вновь тянущая боль переходила в отупение. Я лежала на кровати и бессмысленно смотрела в потолок. К двум часам дня опять нарисовалась горничная. С подносом. Непонятно зачем постучала и вошла, подергивая носом. Я отвернулась к стене, демонстрируя стойкое отвращение. Она молча поставила поднос на стол и удалилась. Несколько минут я продолжала ломаться — очевидно, перед глазком видеокамеры, безмолвно снимающей мой сплин. Потом встала, переместила поднос на кровать и принялась гонять по глубокой супнице жирные куски хорошо проваренного, волокнистого мяса.

После обеда замок ожил. Пару раз из коридора доносился голос Бригова, отдающего ценные указания дворецкому. Потом закутанный в дождевик долговязый Винтер показался на террасе. Он уверенно брел в направлении кладбища, а под мышкой сжимал увесистый сверток, завязанный в плотный мусорный пакет. Вероятно, в замке еще оставались вещи, навязчиво напоминающие о выбывших из Игры.

Море сдержанно клокотало, не спеша обрушиваться штормом... А ведь где-то впереди таинственное самозваное государство Силенд, с недоумением подумала я. Не отмеченное ни на одной географической карте, не имеющее элементарного клочка суши. И вообще неизвестно, существующее ли в реальности или являющееся досужей выдумкой журналистов. Независимое государство Силенд должно располагаться в Северном море, в семи милях от английских берегов — аккурат напротив меня. Несколько бетонных платформ с башнями, сооруженных во Вторую мировую — на подлете отражать немецкую авиацию. А ныне контролирующие электронный банковский и информационный центр, который не подчиняется никаким законам. Воротилы интернетовского бизнеса вложили в эту платформу огромные инвестиции, набили суперкомпьютерами, установили спутниковую связь с цивилизованным миром, протянули подводные кабели. Превратили платформу в неприступный Измаил с отлично подготовленной вооруженной охраной. В мировую золотую жилу. Там легко осуществляются любые секретные денежные переводы, там покупают золото по Интернету. Там хранят свою документацию компании, имеющие секреты от правительственных служб и конкурентов. Там прячут свои счета колумбийские наркобароны, агенты Аль-Каеды и российские теневые капиталисты. Там каждый день появляются сотни новых клиентов. Государство надежно, как бетонный могильник. Ни одно ЦРУ не способно пробраться в виртуальные кладовые Силенда или подключиться к его базе данных. Там прямая спутниковая связь с Великобританией и, как знать, возможно, с Фирмой, организующей увлекательное игровое шоу...



По заведенной традиции на лоджии собрались уцелевшие. Первой подошла Эльза в полупальто из кашемира. Она обвязала горло шарфом. Блондинку болезненно знобило, но она стоически боролась с ветром и черными мыслями. Стояла у балюстрады как приклеенная. Смотрела на море. Потом подоспели Мостовой с Жанной — па вид слегка принявшие. Продолжали пить, передавая из рук в руки сосуд. Мостовой предложил Эльзе присоединиться, но та отказалась. Покачала головой. Она выглядела какой-то пришибленной, с «коллегами» почти не общалась. Она тоскливо смотрела, как серые волны облизывают камни под террасой, и думала о своих скорбных делах. Мостовой после третьего глотка начал проявлять признаки возбуждения. Нервно обнимал похихикивающую Жанну, травил скабрезные анекдоты. Ветер дул с севера — я прекрасно слышала, о чем они говорили. Исчерпав запас пошлости, он шутливо начал призывать Эльзу быть поосторожнее этой ночью, а то мало ли что: мол, шляются по замку лихие люди, а затем, не ровен час, постояльцы пропадают. В выражениях не стеснялся, слишком много принял. Жанна вела себя поскромнее, но Эльзу не защищала и напарника не одергивала. Она вставляла замечания по ходу, не слишком идущие вразрез с высказываниями Мостового. А чтобы не казаться такой уж бесстыжей, она застенчиво отводила глаза. Блондинка на их веселье не реагировала — она общалась с морем. Беззвучно шевелила губами — словно сообщала ему что-то сокровенное. Очень скоро Мостовой с Жанной замерзли. Брюнетка отняла у Мостового бутылку, строго заявив, что пить уже достаточно, впереди бессонная ночь, на которой он должен сосредоточить все свои жалкие усилия. Мостовой покладисто согласился, предложив поднакопить силёнок не порознь, а вместе — в уютной постели под толстым шерстяным одеялом; он знает одну такую, она совсем недалеко, по коридору направо. А горничная пускай им таскает кофе в кровать в немыслимых количествах — на то ее и прямая обязанность, а то совсем обленилась, крыса тощая...

Обнявшись, они пошли на посадку, а блондинка осталась — одна-одинешенька. Она смотрела в грозовую даль, ветерок теребил и раскручивал белокурые кудряшки...

Я не знаю, каково в таком состоянии заниматься любовью. Вероятность пасть бесславной смертью способна возбуждать. Или напротив — заморозить чувствительность. Мне трудно об этом судить.

Я набросила ветровку и отправилась на балкон — мимо бра с оплавленными огарками свечей. Самое время перестать грустить, а побыть немного психологом. Блондинка продолжала стоять, облокотившись на перила. Я пристроилась рядом. Она повернула ко мне черные от переживаний глаза.

— Вы плохо выглядите, — посочувствовала я.

— Не могла уснуть, — откликнулась блондинка. — Провалялась до обеда, глаз не сомкнула... Не знаю теперь, — она приторможенно пожала плечами, — как поведу себя ночью. Голова не работает.

— Вам надо поспать. До ночи время есть. Посмотрите на себя, Эльза, — вам необходимо отдохнуть, собраться с силами.

— Пустое. — Блондинка отрешенно улыбнулась. — Кому я теперь нужна? Я не нужна даже себе... Моя душа меня отторгает, вы понимаете? Сон не принесет покоя и вряд ли наполнит меня силами. Это потеря времени, Вера. Того времени, которое я могу прожить в ощущениях, осязая мир и окружающие меня предметы. Вот вас, например.

Она говорила очень тихо, тщательно пережевывая слова. Словно мыла наелась. Мне кажется, в ее голове уже происходили необратимые процессы — еще не безумие, но уже какие-то его первые ласточки. Слишком уж заупокойную чушь она несла.

— Вы всерьез настроены умирать, Эльза?

Она поджала губы, помолчала.

— Вы слишком плохо обо мне думаете, Вера. Я не улягусь им на блюдечко, я буду защищаться до конца. Что-нибудь придумаю. Но ведь расклад понятен? Какие у меня шансы?

— Но почему вы позволили убить Арсения?

— Я не позволяла, — вспыхнула она. — Я, в отличие от некоторых, не болтаюсь по ночам по замку, ища, кому бы отвернуть голову... Мы с Арсением решили переждать. Пусть другие повоюют. Тактика такая, понимаете? Рустам подловил Бурляка, Мостовой выбросил с балкона Рустама... Они, как пауки в банке, уничтожали друг друга. Я пряталась в комнате. На третьем этаже имеется пустая, там хитрый альков, а рядом труба с дымоходом. Если кто подкрадется, можно бросить ему в глаза золу и убежать... Арсений вышел на разведку, а потом примчался возбужденный и стал шептать, что своими глазами видел мертвого Рустама... Мол, теперь их осталось двое, и они будут методично обшаривать замок. Их нужно отвлечь. Я не успела ему возразить, он уже умчался...

— Как вы думаете, что с ним произошло?

— Не знаю, Вера... Подозреваю, он оступился, как Бурляк... Или кто-то подставил ему подножку снизу. Это Жанна, она любит пакостить исподтишка... Он упал, набил себе шишку. Подскочил Мостовой и полоснул лезвием... Видимо, потом они искали меня, но не успели до шести. Я просидела в нише всю ночь, трясясь от страха, ждала Арсения... Вы не поверите, Вера, меня можно обвинять во всех смертных грехах, но я никогда еще никого не убивала...

— Вам нужно вырваться из замка, Эльза, — решилась я. — Бежать в скалы и искать ближайший населенный пункт. Заявить в полицию, кричать во все горло. Эти «бобби» только на вид такие тяжеловесные. На деле британская полиция работает достаточно эффективно. Безобразия на своей территории они не потерпят. А когда узнают, что это русские творят бесчинство, они носами выроют землю... Давайте сбежим вместе, Эльза? Я понимаю, это трудно. Но лучше бежать вдвоем, чем одной. С двумя справиться труднее... Мы могли бы нейтрализовать Бригова, воспользоваться его рацией, выяснить, как охраняется перешеек...

— А вам-то зачем отсюда бежать? — Она покосилась на меня недоверчиво. Я объяснила. Она рассеянно выслушала и покачала головой.

— Я сочувствую вам, Вера. Но вы не понимаете, с кем связались. Эта Фирма — хищный монстр. Она найдет вас даже на дне океана. С того дня, как вы подписали контракт, за вами осуществляется постоянное негласное наблюдение. Вы можете нарушить условия договора, но тогда вас вынут из-под земли и убьют раньше срока. Уж раз вы поимели глупость с ними связаться, вы обязаны пройти до конца. Выиграть — вот ваш единственный шанс...

— Я не заключала с ними никакого контракта, — проворчала я.

— Вот вы и бегите, если есть желание. А мне нельзя, пустое это... Я с равным успехом могу пойти в туалет и утопиться в унитазе. Это будет менее болезненно... Не волнуйтесь обо мне, Вера, думайте лучше о себе. А я буду бороться до конца, у меня есть нож... А уж если хотите оказать посильную помощь, подскажите, как мне подловить одного из них. Обещаю, Вера, если вы мне поможете, я отдам вам половину причитающейся мне суммы...

Щедрая душа эта Россия. Она сама не ведает, что несет. Какая выгода мне с ее половины, если уже завтра меня «призовут» в набитый покойниками склеп? И вообще, хорошенькая ситуация: Вера Владимировна Полякова — честная девушка и порядочный член мирового сообщества — будет обсуждать с незнакомой женщиной план убийства человека. Чем его, дескать, лучше грохнуть — этажеркой или канделябром. И где по этому случаю сподручнее засесть. А план моего спасения при этом никто обсуждать отчего-то не хочет.

Шанс из тысячи по понятным причинам не сработал. Мне осталось лишь вбить самой себе в голову, что бежать из замка не получится, пора перестать циклиться на побеге, а думать о другом.

— Зачем вы так влипли, Эльза? — в Сердцах воскликнула я. — Почему вы подписали контракт? Неужели до такой степени надоела жизнь?

Она не вспыхнула и не отбилась резкостью на резкость. К моему удивлению, она немного подумала, а затем тихим голосом заговорила о причинах, побудивших ее на столь безобразный поступок.

Мне осталось только слушать.

Она прожила в параллельном мире двадцать семь недолгих лет. В этом мире было тепло, уютно и совсем не страшно. И имя у Эльзы было другое. Более человечное. А затем ее мир соприкоснулся с нашим. Она даже не подозревала, что у ее любимого муженька обширная запущенная гематома. Он сам о том не ведал. Перед смертью вспомнил, что ушиб однажды в юности голову. На воротах стоял — и то ли перекладина штанги оказалась слишком низкой, то ли сам слишком высоким, но ловил он мяч и треснулся макушкой о стальную трубу В смерти мужа свекровь обвинила Эльзу — довела невестка сыночка. В качестве отмщения отняла квартиру в элитном особняке в роскошной парковой зоне, машину RAV-4 и дачу под Петергофом. Мол, живи как знаешь. Ни дня не работавшей Эльзе пришлось вспомнить, что когда-то она окончила физкультурный институт. Устроилась тренером на лыжную базу. Получала какие-то тысячи рублей. Травоядной стала. Через год умерла мама, сидящая с близняшками Дашей и Ксюшей, а еще через месяц — жестокая авария, когда контейнеровоз с пьяным водителем завалился на не успевшее увернуться такси... Две попытки к самоубийству не принесли положительного результата. Брошенный в ванну тостер позорно сгорел, не причинив Эльзе вреда. Кувыркнуться с моста помешал рыбак в камуфляже, удивший рыбку под фермами. Вытащил за волосы отчаянно сопротивляющуюся девицу. Он и вдолбил ей в голову, поскольку имел немалый жизненный опыт, что второй жизни не будет и нужно довольствоваться тем, что есть. А также объяснил популярно, что есть другие грани жизни, невидимые обывателю, на которых общепринятые ценности тихо отдыхают. Через полгода в банде рэпперов, терзающих северо-запад Петербурга, было отмечено появление радикальной блондинки, специализирующейся на локализации «очкастых частных собственников» с их последующим доведением до греха. Месяц спустя банду обложили. Трупы собирали по всему шоссе. Но осталась блондинка, вовремя ублажившая важного опера. С тех пор она стала другая. Переворот в сознании привел к ожесточению. Решила жить для себя — покуда получается. А перестанет получаться — к чертям собачьим такую жизнь. Отсюда и интерес к деньгам. Жизнь без денег — вздор. Счастья нет, а есть одни лишь деньги. Но под крыло к богатому спонсору она не хочет, ей не нужен постоянный любовник, поскольку с некоторых пор Эльза начала испытывать ненависть ко всем людям. Ей хочется быть одной. Независимой. Либо не быть. А одной в этой жизни ей таких денег не заработать.

— Каких денег? — перебила я.

— Двести пятьдесят, — чуть помедлив, призналась Эльза. — На двоих пятьсот. Не рублей, не думайте.

Да уж не думаю. Я в очередной раз подивилась грандиозности проекта. Если только выигрышный фонд составляет пол-лимона, то какие барыши огребает Фирма! Сколько народу участвует, какие ставки на кону! А какие беспрецедентные меры безопасности! Куда уж тут визиту президента в какую-нибудь недружественную страну (Чечню, например). И в таких условиях тотального контроля я собиралась сбежать?

Блондинка продолжала свой тягучий, неудобоваримый рассказ. Она покончила с криминалом, но не потому, что совесть встала в позу, а потому, что пуще смерти боится тюрьмы. В один прекрасный день в снимаемую ею каморку пришел агент — невзрачный мужчина среднего роста и возраста. Он не стал говорить, что ей выпала редкая удача участвовать в единственном и неповторимом розыгрыше, за что она должна выложить... а сразу изложил суть. Оговорив заранее, что никакого розыгрыша здесь нет. Дело серьезное. «Вы в отличной форме, — убеждал агент ошарашенную женщину. — У вас получится». Туман застилал глаза, перспективы окрыляли, а смерть... Да что такое смерть? Она уже дважды побывала на ее пороге и с тех пор не испытывает священного трепета перед этим страшноватым словом...

— Что вы знаете о делах Фирмы? — поинтересовалась я. — Кто они?

— Нам опасно знать об этой Фирме, — усмехнулась блондинка. — Предприимчивые, организованные люди. Говорят, с порядочной репутацией. Мухлежа не допускают. Либо смерть, либо обеспеченная жизнь. Категоричное неразглашение контракта. Можно отказаться от участия в Игре — до подписания договора. И опять же категоричное неразглашение. О смерти не сообщается, и трупы на руки родственникам не выдаются. В лучшем случае человек считается без вести пропавшим.

Она замолчала и зябко передернула плечами. Продолжительное пребывание на холодном ветру не слишком здорово сказывается на здоровье. Менингит можно получить — и до старости промучиться. Я не стала ей об этом говорить.



Время мчалось, как курьер по мощеной римской дороге. Выхода не было — я металась по комнате, выходила в коридор, опять металась, бросалась плашмя на кровать и лихорадочно думала, думала... Часовые стрелки переползали от одной цифры к другой. Я спускалась вниз, выходила на террасу. Обошла замок с южной стороны, мимо кладбища, поглазела на охраняемый перешеек, как на недосягаемую морковку. Побрела обратно, заметив у террасы тощую задницу горничной. Эта курва следила за мной, дабы упасти от новых глупостей... Я опять валялась, дергалась, регулярно смотрела на часы и на полном серьезе собралась уж пробраться в донжон — поискать пресловутую лестницу во чреве внешней стены, уводящую в подземный ход, а оттуда — на волю, в пампасы... И с какого перепуга я забила себе в голову, что она там есть? Сразу двое жандармов — горничная и дворецкий — перехватили меня в вестибюле донжона. Угрюмо поинтересовались, далеко ли я держу путь. Не требуются ли мне сопровождающие. Кровь прилила к лицу — как к костяным пластинам разъяренного стегозавра! Но и они не выглядели дохлыми заморышами.

— Пройдите, пожалуйста, в жилую башню, — гадко проскрипел дворецкий, — и перестаньте путаться под ногами.

Я сдалась — со всеми регалиями и штандартами. Вывесила белый флаг, забилась в угол тахты и тихо заскулила. Незадолго до явления горничной с подносом меня обрадовал посещением Бригов — как всегда голубоглазый, презентабельный и немрачный.

— Скверно выглядите, Вера Владимировна, — покачал он головой, рассматривая мою оторванную от кровати физиономию.

Я выглядела как последнее чмо. Покорность судьбе вовсе не означала, что разгладились мои морщины, растянулись круги под глазами и разом высохли слезы.

— Можете спокойно ложиться спать, Вера Владимировна, — жизнеутверждающе объявил Бригов. — Утро вечера мудренее. И не тряситесь, ради бога, всю ночь под дверью — к вам никто не войдет.

— А утром? — не удержалась я от больного вопроса.

— Лучше и не думайте об этом, — симпатично улыбнулся Бригов. — Будут разного рода формальности, уборочные процедуры. Не забивайте голову мусором, Вера Владимировна. Доброй вам ночи и приятных снов.

— Подождите, Вадим. — Я приподнялась с кровати. — А скажите... как вы избавляетесь от тел проигравших? Ведь это, наверное, непросто — чужое государство... Неужели не приходится держать ответ за свои злодеяния?

Он окинул меня спокойным взглядом — дескать, хами, подруга, недолго тебе осталось.

— Тела увозятся морем до Скелфилда, перегружаются в фургон и сжигаются в одном из промышленных отвалов под Шилдсом,— более чем исчерпывающе ответил он. — Вам от этого будет веселее спать, Вера Владимировна?

— Но это же не по-людски...

— Возможно. — Бригов пожал плечами. — Во всяком случае, мертвые не потеют. А что вы считаете по-людски, Вера Владимировна? Официальные «альтернативные» похороны? Когда вас собирают по мешочкам и вышвыривают на орбиту — в качестве вечного космического мусора? Или когда ваш труп сжигают, угольки сметают в кучку и в химических лабораториях за бешеные бабки синтезируют в алмазы, из которых мастерят перстни на пальцы безутешным родственникам? Этот мир превращается в паноптикум, дорогая, и не надо искать в нем единственного, виновного за все злодея.

Бригов громко фыркнул и направился к двери.

— Подождите, Вадим, не уходите, — заикаясь, бормотала я. — Скажите, а зачем вам журналистка? Это же полная дикость — писать репортаж о массовых убийствах. Неужели эти некрологи с раздеванием кто-то будет читать?

— Разумеется, дикость, — согласился Бригов. — Но вы не представляете — читают. Собираются, как истинные джентльмены в Лондонском клубе, курят дорогие сигары, дуют «Белую лошадь», обсуждают увиденное и прочитанное, изучают перспективу на дальнейшую Игру, исследуют биографии и личные дела участников, прикидывают, на кого можно ставить, на кого нет... Кроме того, преследуется двойная цель. Вера Владимировна Полякова — человек, насколько я знаю, близкий к руководству. Ее репортаж — это не только развлекательное чтиво, но и подробный дополнительный отчет перед... советом директоров. Вы отлично знаете, Вера Владимировна, что материалы талантливого репортера порой ценнее и информативнее любой видеозаписи. К сожалению, настоящая В. В. Полякова проявила несознательность. Пошла на злой умысел. Проще сказать, она нас покинула, за что в недалеком будущем поплатится. Спокойной ночи, Вера Владимировна...

Ночь надвигалась, принося с собой панический ужас. Логика не работала. Слова Бригова о безопасности в ночи не успокаивали. Мысль о том, что случится со мной завтра, заслоняла другая: что случится со мной сегодня?.. Пусть рассудком я прекрасно понимала, что моя жизнь в решающую ночь с ноля до шести никого не волнует, но душа не верила. Она металась, словно волк по загородке, изводя мои последние нервы. В начале одиннадцатого я попыталась уснуть. И задремала, как вдруг представила, что буду лежать здесь вот такая, беззащитная, всем гостям и монстрам открытая, — и подскочила с твердой мыслью: не дамся! Я вновь начала кружить по замкнутому пространству. Для обеспечения спокойствия грядущей ночи мне срочно требовалось оружие. Любое. Стреляющее, падающее, грозное, примитивное. Желательно тяжелое. Но в багаже у меня тяжелее фена с фотоаппаратом ничего не было. Я принялась осмысленно ходить по апартаментам и присматриваться к тому, чем располагаю. Железный поднос на столе (был графин, да сплыл — горничная забрала). Настенное зеркальце над рукомойником. Чугунная лампа с абажуром! Подоконник (можно вырвать с мясом и по хребту кому-нибудь, по хребту...). Стол с увесистыми ножками. Последние мне понравились больше всего. Идеальные дубины, которыми не грех и череп проломить. По счастью, этот массивный предмет обстановки не попадал в зону действия видеокамеры. Я сделала вид, будто направилась к окну, а сама забралась под стол и принялась изучать принцип крепежа ножек. Устройство достаточно современное: два паза с обратной стороны столешницы и по массивному винту на каждую ногу. Этот стол лишь со стороны казался умопомрачительно старым. В реальности ему не было и века. Я принялась теребить винты, рассчитывая, что не все закреплены намертво. Один и вправду держался в гнезде довольно разболтанно. К несчастью, эта ножка была на самом виду. Но иных вариантов не наблюдалось. Я попыталась раскрутить крепеж. И промучилась, наверное, с полчаса, пока не догадалась вставить в прорезь головки кромку браслета от часов. Крепежное изделие со скрипом сделало несколько витков и выпало из гнезда. Приподняв плечом толстенную столешницу, я вывела ножку из паза — увесистую, удобно сидящую в руке дубинку, для ублажения глаза эстета украшенную волнистой резьбой. Дефект стола, правда, стал бросаться в глаза. Но и тут я нашла выход. Чтобы прикрыть колченогость, натянула до пола скатерть. Получилось немного неряшливо, но в целом приемлемо. А чтобы какому-нибудь рьяному блюстителю порядка не вздумалось вернуть скатерть обратно, приволокла на стол дорожную сумку, вытряхнула из нее дополнительно несколько тряпок и побросала их тут же, на столе.

Но чувства комфорта не прибавилось. На часах без четверти двенадцать. Время «Ч» не за горами. Видеокамера в углу перестала меня донимать — пусть подсматривают. От них не будет зла. Ответственные за съемку и те, что рыщут по ночному замку, — совершенно разные люди. Этой ночью надо бояться местных...

Я соорудила из пододеяльника вполне правдоподобную «куклу», под дверь поставила поднос в качестве сигнализатора (вошедший уронит, будет много звона). А сама скрючилась на полу за тахтой, обняла дубинку...

Ночью и впрямь что-то зрело за моей дверью. Там таился неведомый ужас. Никому нельзя верить, никому!..

Я очнулась в той же скрюченной позе, холодея от страха. Тело затекло, почти не двигалось. Я прислушалась — под дверью снова ходили! На часах начало первого, Игра только началась. Незнакомец проследовал мимо моей комнаты, затем вернулся. Я с хрустом распрямила затекшие ноги, поднялась, точно на ходулях. Дверь с неназойливым шуршанием начала открываться. Словно пестрая лента, извиваясь, вползала ко мне в комнату...

Я метнулась за портьеру, застыла с поднятой дубинкой. Полагаете, возможно описать мои чувства в ту минуту? Но одно я знала твердо: как склонится этот ублюдок над моей «куклой», выброшусь из своего укрытия и отоварю что есть мочи по хребтине...

Он молчал, этот ублюдок. Открывал мою дверь — словно пальцем давил на чашу весов.

Лента вползала, раздирала ядовитую пасть... Пот хлестал с меня вселенским потопом — откуда его столько во мне? От мочки уха до немытых пяток — повсюду, выходя на ударную мощь, работали потовые железы!..

Совместно с дверью двигался посеребренный поднос. Преодолев критическую точку (в которой нет производной), он замер на секунду и сорвался в свободном падении. Шмякнулся на каменный пол, весело прозвенев. Дверь перестала отворяться; воцарилась тишина — как в склепе, набитом покойниками. Замерев, я отсчитывала секунды. Рука устала сжимать над головой три килограмма плотного дерева. Это то же самое, что сжимать двуручный рыцарский меч!..

Снова раздались шаги — человек пошел дальше. Попугать меня решил. А сам-то хоть испугался?..

Переждав лихое время, я высунула нос из-за портьеры. Никого не было. Выделялась вертикальная черная полоса между краем двери и косяком — мертвое пространство до включения в «цепь» сигнализатора...

Я вышмыгнула из-за пыльной шторины, подбежала к двери и плотно ее прикрыла. Снова установила поднос, придав ему более вертикальное положение. Ушла за тахту, скрючилась в позу бедной родственницы. Не менее получаса я просидела без сна, ласково поглаживая дубинку: до чего ж ты хороша, умница, и куда бы я без тебя в этом подлом мире...

А затем опять пришел сон. Он всегда является к измученному человеку, в какой бы позе тот ни находился — хоть на голове, с вытаращенными глазами и сигарой во рту. Меня сморило, как таракана, я привалилась к стене, прижала голову к дрожащим коленям и уснула...

Глава восьмая

А очнулась я утром в понедельник, когда окончились выходные и на большей части планеты воцарился тяжелый будний день. «Ты живая, а это гордо», — похвалила я себя. Процесс моего поднятия с пола сопровождался опасным скручиванием суставов, ломотой в позвоночнике и жалобным несмолкаемым стоном. Но я не смогла не отметить необычные изменения во внешних условиях. По подоконнику бегали солнечные зайчики! Пусть маленькие, но достаточно прыткие. Я задвинула дубинку под кровать и, держась за спину, как старая бабка, доковыляла до окна. Море по злой иронии с утра пораньше не буйствовало. Испускало короткую волну, которая лениво смачивала камни. В прорехах между облаками поднималось солнце. Прекрасная погода для данной части света и текущего времени года. Вот только мне с нее какой навар?

Закрыв глаза, чтобы не видеть своего отражения, я тщательно отдраила зубы. Должно же быть на моем теле хоть одно чистое место? Я смочила лицо, вытерла домашним полотенцем и отправилась на очередную плаху. В коридоре — обыденная утренняя картина: полумрак, растекшийся воск на подложках жирандолей. Ни одного трупа. Ни одного жандарма. (Я с удивлением недавно узнала, что «жандарм» в переводе с французского — «человек с ружьем»). Зато тишина — знатная. Или уши у меня заложило? А вдруг я одна осталась в этом уютном домике? — подумала я. Было бы очень мило. Рассосались все, кто был — кто по склепам, кто по чердакам в качестве новоявленных симпатичных привидений без моторчика. И не осталось никого... Прекрасное название для статьи. Или даже для романа. Вот кому бы только его продать, поскольку сама я романов не пишу, терпения не хватает, я их даже не читаю, кроме «Бесконечной шайки» Хмелевской, которую полагаю символом своего несостоявшегося замужества и постоянно держу на видном месте.

А правильно ли я поступила, что оставила в покое дубинку? — вдруг засомневалась я. Мало ли что. От привидения отмахнуться или от оборотня какого. Домик вместительный, здесь всякого дерьма... Но вертача — к неудаче. А я еще не потеряла надежду найти в этой жизни свою удачу. Я отправилась к южной лестнице. Застыла, как былинный лентяй на перепутье. Словно пробки из ушей повылетали — еще минуту назад меня окружала глухая ватная тишина. А теперь пространство заполнилось звуками. Я услышала крики чаек, плеск прибоя, человеческие голоса... Голоса доносились не снизу, что было бы разумно, не сбоку, что было бы понятно, а сверху, что было странно. То есть где-то в районе третьего этажа, где обитали Бригов и кое-кто еще, о ком пока не будем... Я побрела навстречу разговорам, как бабочка на свет.

В коридоре третьего этажа никого не было, но голоса раздавались в этой стороне. Я шла верной дорогой. Они стали отчетливее, ближе. Различались интонации Бригова, возбужденный женский голос. Я подергала дверь местного «столоначальника». Заперто. По делам-с ушли. Следующей была комната Мостового, где намедни тощая горничная изображала хорька в капкане. Последняя на этой стороне — комната Арсения, но туда бы я не пошла ни за какие коврижки. Бухтеж доносился из комнаты Мостового. Зачем ходить напрасно? Я отворила дверь и вошла.

Этот зал был похлеще моего. Самый простор для летающих привидений и прочей нечисти. Но сегодня здесь решили обосноваться живые. Все до единого, кто остался в замке, собрались в комнате Мостового. Они прекратили говорить и дружно выставились на меня. Опять нависло неприличное безмолвие. Бригов явно выступал в качестве разводящего. Он не менялся — за все дни нашего пребывания в замке это был один и тот же человек: деловой, с аккуратным проборчиком, в неизменном шевиотовом костюме и надраенных остроносых ботинках. Благоухающий «Бустером». Менялись только сорочки. Сегодня он выбрал голубую, с тонким воротом. С этаким спортивно-развлекательным душком.

Он стоял посреди комнаты, заложив руки за спину, и смотрел на меня открытым доброжелательным взглядом. У правой стены в шеренгу выстроилась местная жандармерия — дворецкий с шиншиллой. Словно по команде «равняйсь» развернув головы, они смотрели на меня. Винтер держал на караул щетку с длинной рукоятью, а вооружение горничной составляло ведро с водой, тряпка, траурно приспущенная в воду, и вместительный мешок для пищевых отходов. Они здорово напоминали почетный караул. На кровати у стены слева, неестественно выпрямив спину и сложив на колени ладони, сидела ... Эльза. Невредимая и практически живая. Только немного неподвижная. Из кресла на западной стороне искрился идиотской улыбочкой Мостовой. Метрах в трех правее, прислонясь к окну и скрестив на груди руки, стояла Жанна.

Вроде все. Я уж было обрадовалась — этой ночью не убили никого, у меня в запасе целые сутки.

— А вот и Вера Владимировна, — сказал Бригов. — Вы успели как раз к разбору полетов.

— Предпочла бы к шапочному разбору, — буркнула я. — Чего это вы тут веселитесь?

— Мы не веселимся, — лучась самодовольством, сообщила Жанна. — Мы собранны, серьезны и подводим итоги тактических учений с применением поражающих веществ.

— А чего он тогда лыбится? — кивнула я на Мостового.

— Ничего, — подала голос Эльза. — Он мертв.



Приглядевшись к охваченному сочным восторгом лицу, я уныло констатировала: улыбка — это кривая гримаса, перекосившая бывшего футболиста в момент агонии. Возможно, он улыбался перед смертью, что и определило дальнейшее движение мышц. Присмотрясь еще внимательнее, я выявила, что его лицо даже трудно назвать лицом. Это известняковый обелиск, иссеченный морщинами и вздувшимися венами. Смерть настала внезапно, перекрыв дыхательные пути за считанные мгновения, благодаря чему он и не успел измениться в лице.

— Укол строфантином, — благодушно пояснил Бригов. — Моментальная парализация и удушение.

Я бросила изумленный взгляд на Жанну. Брюнетка юмористически всплеснула руками — мол, что поделаешь, судьба. Я растерянно обернулась к Эльзе. Блондинка застенчиво улыбнулась.

— Замечательная интрига, — ухмыльнулся Бригов. — Коварный женский план. Давно не получал такого удовольствия. Вы провели даже меня, дорогие дамы. И когда вы, спрашивается, начнете беречь наших мужчин? — Плотоядно ухмыляясь, Бригов принялся вышагивать по середине зала. — Но я не даю вам штрафного свистка или желтой карточки по причине мужской солидарности, я скромно помалкиваю. Итак, нарушений правил не отмечено, Игра состоялась, победители названы. Поздравляю вас, милые дамы. Никто не вправе отнять у вас заработанные деньги. А теперь давайте пробежимся с самого начала — для закрепления, так сказать, пройденного. — Он остановил свои вышагивания и устремил на меня блеск своих веселых глаз. — Благодаря некоторым особам, не будем показывать пальцем, мы не имеем в штате придворного летописца, поэтому закреплять придется совместно. Предлагаю всем напрячь свои мнемоспособности. Итак, Жанна сговаривается с Эльзой о проведении совместных плановых мероприятий. Вы не могли познакомиться в России, дамы. Это запрещено правилами и невозможно технически. Следовательно, судьба свела вас в замке. Это правильный ответ?

— Это правильный ответ, — подтвердила Жанна. — Я сумела всунуть ей в руку записку, где подробно обосновала преимущества моего плана.

— Это звучит подозрительно, — недоверчиво хмыкнул Бригов. — Но другого толкования у вас, полагаю, нет, да оно и не надо. Согласимся. Итак, в ночь с пятницы на субботу коварный и непредсказуемый Рустам ибн... как его? — совершает акт вандализма, возвращая, впрочем, по завершении дела сдвинутую ступень на место. Бурляк разбивается затылком. Рустаму без разницы, кого ухлопать: он парой не обзавелся. Других значительных событий этой ночью не происходит: участники Игры сдержанны и присматриваются. Кто-то прячется, кто-то совершает короткие разведывательные вылазки. Ночь с субботы на воскресенье. Окрыленный успехом Рустам, с холодным оружием наперевес, совершает вояж по замку.

— Его видел Мостовой, — вступила Жанна, — но поостерегся к нему подходить на открытом пространстве. Слишком юркий. Мы с Мостовым разминулись в ту ночь, должны были встретиться на лоджии... Рустам прошел по вестибюлю, поднялся по северной лестнице на третий этаж, спустился по южной до второго...

— Постоял у моей двери, — буркнула я, — потом куда-то побежал.

— Он увидел, как я свернула на лоджию, и припустил за мной, — кивнула Жанна. — Бросился, когда я собиралась забиться за вазу. Я сумела выбить у него нож, но он нырнул мне под ноги, забросил за перила, я успела схватить какую-то балясину...

— Он сразу убежал, — допустил Бригов, — подозревая, что рядом с вами обязательно будет Мостовой. А при отсутствии ножа в схватке с этим здоровилой он заведомо в проигрыше.

— Я видела, как Рустам исчез на лестнице, — вспомнила я.

— А затем меня вытащила Вера, — продолжала Жанна. — Прибежал Мостовой, схватил меня за руку, и мы укрылись в моей комнате.

— Вы могли бы безотложно избавиться от своего Мостового, — задумчиво подметил Бригов.

— Глупость, — фыркнула Жанна. — Покуда оставались Рустам с Арсением, я должна была молиться на Мостового. Не забывайте, и того и другого ликвидировал Мостовой... Равно и Эльза не могла отделаться от своего Арсения, покуда по замку разгуливает Рустам. Все логично. Поплутав по замку, Рустам возвращается. Мы сидим у меня в комнате, а рядом кипят события. Он бросается на Веру, понимает, что не на ту напал, оставляет ее без сознания и уходит. Мостовой соображает, что Рустаму ничто не мешает заглянуть на лоджию, поискать свой нож, а заодно убедиться, что я успешно разбилась. Он крадется на лоджию, наблюдает какое-то время, как этот маньяк шарит по полу, а затем набрасывается и швыряет легкого Рустама за перила...

— В это время я выхожу на террасу и получаю по кумполу трупом, — вздохнула я.

— А это ваша характерная особенность, Вера Владимировна, — хихикнул Бригов, — всегда оказываться в неположенном месте в неположенное время. Однако что мы наблюдаем, друзья мои. В то время когда другие ведут активный образ жизни, не давая себе зачахнуть, двое последних героев — Эльза и Арсений — чего-то выжидают. И только к завершению второй ночи, повторюсь, с субботы на воскресенье, их союз внезапно дает трещину. Мы вас слушаем внимательно, Эльза. Что произошло?

— Мы прятались на третьем этаже, — негромко сказала Эльза, — в пустой комнате с альковом и огромным камином. В пять ночи по договоренности с Жанной мне предстояло провести акцию. Я ее провела. Я не могла убить Арсения. В этом случае Мостовой включил бы голову. Я должна была его подставить, принести на блюдечке...

— И вы ударили его лбом...

— Я толкнула его — на мраморную облицовку камина... За затылок, и со всей силы... Он не ожидал. Я взяла его за руки и потащила вниз — по северной лестнице. Оставила в вестибюле. Ближе к шести тем же маршрутом Жанне предстояло провести Мостового и убедить, если будут подозрения, что Арсений сам оступился и набил себе шишку. Ведь он не был мертв — он был без сознания!.. Я вообще никого никогда не убивала... — последние слова Эльзы, вероятно, предназначались мне — как человеку, которому намедни она вешала лапшу на уши.

— А Мостовой доверчиво принял вариацию и полоснул Арсения по горлу, — подытожил Бригов.— Но, возвращаясь к прежней теме, Жанна, что мешало вам именно в этот момент всадить в Мостового строфантин и счастливо завершить Игру? Не поверю, что у вас его при себе не было.

Жанна задумчиво пожала плечами:

— Из вас неважный Зигмунд Фрейд, Вадим. Я бы выделила две причины. Обе странные, но это психология. Нелегко совершить поступок сегодня, если ты его распланировал на завтра. Тем более если поступок — убить человека. Это трудно, когда впервые... Причина номер два — я должна была увидеть живую Эльзу. Вам смешно, но это нынче — в свете дня, когда все расставлено по своим местам. Прошлой ночью меня терзали сомнения. Если я останусь одна, я не увижу денег как своих ушей.

— Я бы выделила и третью причину, — тихо сказала Эльза. — Да, я могла убить Арсения. А Жанна могла убить Мостового. Но план есть план, а эти действия пошли бы ему вразрез. Случайность чревата, любые отклонения от плана могут привести к беде. Мы не хотели пороть горячку. Зачем спешить, если все завязано? Будет день, будет ночь, и все в итоге разрешится...

— Но смотрелись вы вчера неважно, — заметил Бригов. — Обладай вы даже супер яркой артистической натурой, такую бледность передать невозможно. Вы боялись далеко не понарошку — вы боялись погибнуть.

— Я боялась,— подумав, призналась Эльза.

— Да чего уж там, — махнула рукой Жанна, — ясен пень. Она не исключала моего коварства. Ведь не секрет, что после гибели Арсения я становлюсь хозяйкой этой медной горы. Я могла вертеть событиями, как мне вздумается. Я распоряжалась лишь своим хотением — оставаться ли в паре с Мостовым или реализовывать совместный с Эльзой план по устранению Мостового. Она не могла сбрасывать со счетов, что я намеренно ввела ее в заблуждение, вывела из Игры Арсения, и теперь осталось самое простое — убрать ее...

— И вы оказались честны перед вашей новой подругой, — уважительно произнес Бригов.

— Ну конечно, — рассмеялась и зарделась Жанна. — Я подбросила пенсовую монетку, добилась того, чтобы она улеглась на орла, и в ноль часов одну минуту отправила Мостового к праотцам. Уколола его булавкой, смоченной в строфантине, он даже голову не успел повернуть. Так и умер, не прозрев, бедняжка...

— А потом вы с Эльзой шатались по замку и на радостях пугали людей, — проворчала я.

— Это Эльза, — фыркнула, махнув рукой, Жанна. — Искала, с кем поделиться. Бродила, охренев от счастья, пока не уснула...

— Послушайте, Вадим, — обернулась я к Бритову, — признайтесь честно, каково ваше личное отношение к людям, которые ради денег готовы убивать друг дружку — с кем спали, с кем делили хлеб, задушевную беседу, кому симпатизировали, в конце концов? Ответьте как человек, а не как работник Фирмы. Подумайте.

— Да с брезгливостью, чего уж там, — признался на весь зал Бригов. — Мочилась ли ты на ночь, Дездемона?.. Хоть задумайся.

Жанна застыла с открытым ртом. Нахмурила свои нарядные выщипанные брови. Эльза уткнулась в пол.

— Но спешу вам заметить, дорогая Вера Владимировна, эти люди нас кормят, поэтому периодически мы должны оказывать им знаки внимания. Особенно в начале Игры. Да и, грех не признаться, этим людям свойственна некоторая доля отваги.

— А к себе вы как относитесь?

Он оскалил свой белозубый рот:

— Философски, дорогая Вера Владимировна. Есть такая профессия — родину зачищать, слышали? Санитарные функции: дезинфекция, травля, хлорирование... Не будете же вы отрицать, что, освобождая российские города от некоторого количества «лишних людей», мы проводим своего рода санитарные мероприятия? Мы не убийцы, Вера Владимировна. Убийцы — это те, что сидят перед вами — уничтожившие тех, с кем спали, ели, болтали, кому симпатизировали. А мы — лишь регуляторы потока, понимаете мысль?

— Вы взрослый человек, Бригов, а несете... В России восемь миллионов наркоманов, одиннадцать миллионов инвалидов — давайте их тоже посчитаем лишними людьми, ну что вам стоит?..

— Ладно, достаточно. — Бригов оборвал беседу и резко вскинул руку с часами. — Вы тоже взрослый человек, уважаемая судья, и должны понимать, что раздумья о морально-этической стороне дела — не главное, что вас должно заботить. Благодарю вас за внимание, господа. Вы славно поработали. А теперь прошу всех разойтись и заняться насущными делами.



Меня рвало — интенсивно и многократно. Страхом, желчью, вечерним кормом... После длительного общения со смывным устройством снизошли прозрение и голод. Как благодать Божья. Завтра вечером у меня самолет из Хитроу, но, похоже, я никуда не лечу. По этому случаю нужно срочно подкрепиться (не страхом единым...) и подумать о том, как достойно встретить судьбу. Чтобы не было мучительно больно там вдали в астрале.

Насытившийся Бригов, добродушно икая, поднимался из кухни на свой этаж. Я пропустила его, как «Запорожец» крутую иномарку — за пол-остановки. Отошла за колонну и стала терпеливо ждать, пока их сиятельство прошествуют наверх. В левом «брюшном» кармане у меня покоилась фотокамера. Я дала себе слово, что на этот раз, с третьей попытки, пусть меня треснет, но я ее использую.

Дворецкий недавно вернулся с улицы. Он скинул плащ, повесил его на гвоздик у печки, но переобуться еще не успел. В помещении этот длинный вурдалак носил лакированные туфли, а когда выходил в непогоду, менял их на громоздкие полуботинки в стиле «я разорен». Он стоял у печки в этих прочных дерьмодавах и почтительно внимал в рацию. Покосился на меня неласково, как бы говоря «пошла вон», но ничего не сказал. Продолжал внимать. Я самостоятельно добрела до плиты и наложила себе яичницы с колбасой (единственный плюс во всей этой истории — не надо готовить). К тому времени, когда дворецкий вдоволь наслушался в свою рацию и проскрипел «я понял», я уже вовсю трапезничала. Он посмотрел на меня исподлобья, но опять ничего не сказал, ушел куда-то к плите и загремел духовкой. Я допивала кофе, когда он ссыпал в печь остатки угля и начал выгружать из навесных ящиков посуду. А ботиночки-то не поменял, обратила я внимание.

Допив кофе и любезно поблагодарив («пошла вон», — говорила его спина), я вышла в вестибюль. По северной лестнице как раз поднималась горничная. С мылом душистым и полотенцем пушистым. Голова с носом уже исчезла, остались «кавалерийские» ножки. Через несколько мгновений пропали и они. Не будь разиней, встрепенулась интересная мысль, — это то мгновение, которого ты ожидала. Оно не прекрасно, но оно остановилось... Лучшей ситуации не выдумать. Бригов наверху, горничная — туда же, дворецкий занят с посудой. Я перебежала вестибюль и вышла на террасу. Победительниц «конкурса» нигде не было видно. Прогулочным шагом я дошла до торца здания, поозиралась и побежала к могильнику...