По дороге они почти не разговаривали. Ева продолжала поёживаться и обнимать себя за плечи, а когда её попытался обнять Одинцов – отстранилась, мотая головой: нет-нет-нет… Клара, наоборот, льнула к Мунину и смотрела на него с восхищением.

– Принимаем душ и собираем вещи, – скомандовал Одинцов. – Час на всё. Очень прошу не задерживаться.

Сам он провёл под душем всего пару минут. Бóльшая часть времени ушла на то, чтобы расплатиться за номера и купить в Интернете билеты на самолёт. Конечным пунктом путешествия был отель «Бейт-Иеремия» в Яффо. Там хранилось зеркало из обсидиана, добытое и сохранённое предками троицы, – сперва Джоном Ди, а потом бароном Одинцовым. Чёрное зеркало Урим и Туммим.

Одинцов увёз бы своих спутников куда угодно – главное, подальше от Англии. К счастью, мудрить с маршрутом не пришлось: четвёрка успевала на прямой ночной рейс в Израиль. После событий последних суток общаться со службой безопасности израильской компании «Эль-Аль» было бы намного сложнее и опаснее, чем в прошлый раз. Но с самолётом тоже повезло – он принадлежал компании «Вёрджин Атлантик Эйруэй», поэтому контроль удалось пройти без проблем.

Ближе к одиннадцати вечера лайнер с размашистой белой надписью Virgin на красном хвосте взмыл в небо из лондонского аэропорта «Хитроу» – и в шестом часу утра десятого августа коснулся посадочной полосы аэропорта «Бен-Гурион».

57. Про гармонию Вселенной

Четвёрка путешествовала бизнес-классом – к удовольствию Мунина и восторгу Клары. Ева держалась безучастно, а историк так горячо благодарил Одинцова, что неловко было раскрывать истинную причину широкого жеста: Одинцов брал билеты впритык, незадолго до вылета, и четырёх мест экономкласса уже не нашлось.

Мунин кипел энергией. Вместо отдыха в самолёте он раскрыл макбук и погрузился в работу. Перестрелка помешала рассуждениям троицы; историк стал систематизировать всё, до чего они додумались. Ева, глядя на Мунина, тоже вытащила компьютер. Клару сморило от пережитого и выпитого – девушка мирно посапывала на плече своего спасителя. Одинцову компьютер был ни к чему. Он медленно перебирал чётки, думая о ближайших перспективах.

Очевидно, Дефорж с британцами постараются скрыть в особняке следы пленников. Расследование похищения могло вскрыть неудобные подробности. Задача Дефоржа и его британских коллег решена. Лайтингер мёртв. Он – убийца экс-директора Интерпола и бывшего офицера МИ5. Этого достаточно. А поскорее замять дело помогут Ротшильды, которым не нужен скандал. Ведь дом, где настигли знаменитого гангстера, – их собственность; и Броуди, который связан с Лайтингером, – их приближённый…

По крайней мере, Дефорж точно не сразу выдаст Одинцова и компанию. А значит, есть время, чтобы окончательно разобраться с чёрным зеркалом.

Камни Вейнтрауба и документы, где описана их история, конечно, будут предъявлены мировому сообществу. Это вызовет фурор. Надо спокойно подождать, пока уляжется эйфория. Ни к чему торопиться и во всеуслышание трубить о том, что две древние реликвии, за которые отдала жизнь Жюстина, – не Урим и Туммим. Троице надо сперва доработать собственную версию. А дальше всё же придётся отвечать на вопросы любопытных следователей – про гибель Салтаханова, про взрывы в Кёльне… И тогда чёрное зеркало будет очень кстати. Если троица владеет ключом к расшифровке надписей на скрижалях и знает, как общаться с Ковчегом Завета, следователи станут вести себя в высшей степени деликатно…

Одинцов поделился этими соображениями с Евой и Муниным, стоя в очереди на паспортный контроль в аэропорту «Бен-Гурион».

– Вопрос в том, какие сейчас предъявлять паспорта, – сказал он и предложил ещё побыть туристами из Федерации Сент-Киттс и Невис в сопровождении немецкой подружки. – Это на случай международного розыска. Лучше пока не светиться. В банк тоже лезть не надо. Отель и аренда темплеров никуда не убегут… Конрад Карлович, у тебя и без того денег, как у дурака фантиков. А если вдруг не хватит, я подкину… по-отечески. Потерпишь?

Мунин крепче прижал к себе Клару и ответил:

– Потерплю.

К семи утра компания прикатила на такси в отель «Бейт-Иеремия». Номера для особенных гостей нашлись, но Штольберг, по словам портье, проходил обследование в клинике «Ихилов», – его возвращения ждали только завтра. Директорский кабинет с музеем был закрыт. Выдать троице чёрное зеркало не мог никто, кроме старика.

– Это даже к лучшему, – сказал Одинцов. – Давайте-ка вздремнём с дороги, а думать будем на свежую голову.

Компаньоны провели последние две ночи почти без сна. Отдохнуть действительно не мешало. Спали они крепко, но не слишком долго, и во втором часу дня собрались на любимом месте – у стола под фикусом.

Клара погладила шершавую серую кору на стволах дерева.

– Ста-арое…

– Наш прапрадед посадил, – откликнулся Мунин.

– Что значит – наш?

Мунин сделал жест в сторону Евы и Одинцова.

– Наш. И отель этот наш. И вообще мы родственники.

Клара обвела троицу недоверчивым взглядом, а когда все трое кивнули – мол, так и есть, – сказала со вздохом:

– Я уже ничему не удивляюсь…

На обед компании подали хамúн – ароматное и сытное жаркое из говядины с картошкой и фасолью. За едой о делах не говорили. Когда же на столе появился кофе, Одинцов закурил и деловито потёр руки.

– Ну, что, господа хорошие? Вернёмся к нашим баранам!

Ева начала с того места, на котором её вчера прервали. Лазер излучает волны света; они отражаются – и создают видимую голограмму. Человек излучает мыслеформы – тоже волны, только невидимые, и отражаются они так же, как свет.

– Как может работать чёрное зеркало? Давайте отталкиваться от положений холономной теории, – говорила она. – Не пространство зависит от суммы поведения его частей, а наоборот – каждая часть ведёт себя в зависимости от роли, которая отведена ей в пространстве…

Пространство едино и заодно с прочими волнами содержит абсолютно все возможные мыслеформы, сколько бы их ни было. Каждая мыслеформа индивидуальна и отличается от других так же, как отличается от других человек, который поддерживает эту мыслеформу своей энергией. Мыслеформы не нуждаются в координации с другими волнами: Вселенная скоординирована изначально.

– Кошка Шрёдингера, – сказал Мунин, который всё ещё переживал щелчок по носу, полученный от Вейнтрауба. – Суперпозиция. Одновременное существование всех возможностей. Кошка жива и мертва. Вероятности равные…

Историку не нравились рассуждения насчёт электричества и розетки. Он предложил пример из Ветхого Завета, который приводил Вейнтрауб со ссылкой на Книгу Эзры.

– Евреи хотели узнать, можно ли есть жертвенное мясо, – рассуждал Мунин. – Вариантов много. Можно есть, или нельзя есть, или можно с оговорками… Проблема в том, что вопрос исключительной важности; правильный ответ – только один, а идей по этому поводу – туча. Ведь людей много, и люди разные. Договориться между собой невозможно: кто-то всё равно будет недоволен, кто-то будет сомневаться… Доверить принятие решения даже самым умным – опасно. А вдруг ошибутся? Единственный выход – получить правильный ответ из Вселенной. Она-то находится в равновесии! То есть она гармонична, иначе всё давно рухнуло бы. Значит, пространство найдёт в себе и выдаст абсолютно правильный ответ на любой вопрос. Но для этого нужны Урим и Туммим с Ковчегом Завета…

– Нужен федиверзум, – вдруг сказал Одинцов.

Он уже успел пожалеть о своём недавнем выпаде в адрес Дилана Мэя. Старик вовсе не выжил из ума и говорил очень дельные вещи. Федиверзум устраняет границы для свободного обмена информацией. «Будущее не стелется перед нами, как дорога, – сказал Мэй. – Это наш собственный выбор, и до тех пор, пока мы не нарушаем законы Вселенной, мы формируем то будущее, которое хотим».

– Зеркало не нарушает законы, – согласилась Ева. – Оно по этим законам работает. Оно бесстрастно: хаос человеческих мыслей отражается в нём так же, как абсолют Вселенной…

Мэй говорил, что легче изобрести будущее, чем предсказать его. Мунин понимал это как разницу между владельцем и управляющим, о которой обмолвился во время выступления в Британской библиотеке. За спиной Ивана Грозного стояли предки – длинная вереница Рюриковичей, которые семьсот лет создавали Россию. Поэтому царь Иван считал себя хозяином страны, а выборного короля Стефана Батория – менеджером, которого наняли, чтобы управлять Польшей. Та же история с будущим: хозяин создаёт его сам, а менеджер лишь пытается предугадать, как будут развиваться события. Мэй прав, потому что первый получит именно то, что изобрёл, а второй наверняка ошибётся.

Еве пришли на ум слова Бориса, сказанные в гостях у Вейнтрауба. Бывший муж признался, что после развода ходил к психоаналитику, и тот научил его визуализировать желаемое. «Это работает! – уверял Борис. – Я очень хотел тебя увидеть, тысячу раз представлял себе нашу встречу, и вот – пожалуйста». Борису казалось, что в этой малой части он изобрёл своё будущее…

– Андроги`н, первый совершенный человек у Платона, помните? – говорил Мунин, в азарте навалившись грудью на стол и размахивая руками. – Адам существовал в полной гармонии со Вселенной, потому что сам был абсолютно гармоничен. А когда он разделился, гармония нарушилась.

Одинцову это напомнило про голографическую плёнку, которую можно резать снова и снова: изображение останется целым, но качество будет ухудшаться с каждым новым разрезом.

– В этом смысле очень показательна аксиома Коула, – заметила Ева. – Количество интеллекта – величина постоянная. Если интеллект сосредоточен в одном Адаме – он там абсолютно весь, целиком. А если обрезки распределить на миллиарды землян… Словом, я нам не завидую.

– Вот сейчас обидно было, – насупился Мунин, и Ева поспешила его утешить:

– Я не сказала, что распределение равномерное. Речь о том, что интеллекта не становится больше с увеличением числа людей. Сколько было при сотворении мира, столько и осталось. Интеллект Адама равен интеллекту всего нынешнего человечества. Смирись.

– Мэй говорил, что в библейские времена великие истины открывались простым пастухам, а сегодня их не понимают даже выпускники университетов, – напомнил Одинцов. – Значит, дело не в ущербном образовании. Просто народу с тех пор стало в тысячу раз больше, а интеллекта каждому досталось в тысячу раз меньше…

Мунин погрозил Одинцову пальцем.

– Не надо передёргивать! Мэй совсем другое имел в виду. Систему образования придумали ущербные люди, которым невыгодно растить кого-то умнее себя. Середняки хотят, чтобы все были середняками. А тех, у кого мозгов хотя бы как у пастуха времён царя Давида, система выдавливает… или вообще уничтожает.

Клара не встревала в разговор, но слушала, раскрыв рот, и стрекотала клавишами макбука. Собеседники по необходимости переходили с русского на английский. Когда Мунин в двух словах пояснял Кларе, о чём речь, или ей удавалось выхватить из потока речи термин вроде аксиомы Коула, – девушка спешно искала формулировку в Интернете…

…а троица шаг за шагом подбиралась к тому, как же всё-таки работало чёрное зеркало Урим и Туммим.

Одинцов, много знавший о Востоке, говорил про мудрость буддистов: мир – это сумма человеческих представлений о мире. Например, все думают, что небо голубое. Но если все подумают, что небо зелёное, – оно станет зелёным.

Ева говорила про авторов Кёльнского собора: они не предвидели будущее, они его изобретали. Грандиозный проект запустил ход и задал направление последующих событий на сотни лет вперёд. Многовековая людская суета была хаотичной только с виду: поколения строителей – от каменщика до императора – участвовали в абсолютно строгом, предопределённом процессе.

– Дилан Мэй был прав насчёт искусственного интеллекта, – говорил Мунин. – Это не умение быстро считать, а умение вытащить из Вселенной очередное знание. Заставить её развернуть ответ на нужный вопрос – и благодаря этому изобрести колесо, или готическую архитектуру, или что угодно ещё.

– А мы, значит, с вами – обрезки голограммы, – задумчиво сказал Одинцов. – Объединились втроём и чуть-чуть улучшили качество изображения.

Мунин возмутился.

– Ничего себе чуть-чуть! У нас всё видно, как на ладони! Правильно сделали, что объединились! – Он повторил мысль Евы, оброненную между делом в прошлых разговорах: – Потому что если разрéзать великую картину на миллион кусочков, можно в самых мелких деталях описать один кусочек, но такое описание не даст никакого представления обо всём шедевре…

– …а в нашем случае шедевр – это всё человечество, – кивнула Ева.

«Когда двое делают одно и то же, это не одно и то же», – цитировал Броуди слова древнего римлянина. А когда одно и то же делают сотни, тысячи и миллионы людей – это тем более не одно и то же, потому что люди разные. В поисках ответа на вопрос, который жизненно важен для всех, надо учитывать всех. Отражать и суммировать мыслеформы каждого – только так получается абсолютно правильный ответ.

– Я вчера не хотела говорить про передачу информации, потому что не помнила всего, что нужно, надо было почитать кое-что, – сказала Ева. – Информации нужен носитель, частицы или волны – это одно и то же. Носитель не может двигаться быстрее скорости света. Информация из глубин Космоса попадёт к нам только через сотни тысяч или миллионы лет. Но Урим и Туммим передают её мгновенно. А как? – Ева улыбнулась Мунину: – Это знание из Вселенной вытащили китайцы…

Нашлось экспериментальное доказательство тому, что мгновенная связь возможна, если она происходит без передачи частиц.

Квантовая система с нестабильной частицей – это ящик с кошкой Шрёдингера. Частица распалась – кошка мертва, не распалась – кошка жива. Пока ящик закрыт, для наблюдателя она жива и мертва в равной вероятности. Узнать точный ответ можно, только если открыть ящик. Система застывает: кошка оказывается либо живой, либо мёртвой. Открыли в первый раз – увидели, что кошка живая. Открыли во второй раз – увидели, что мёртвая. Открыли в третий, в четвёртый, в сотый… Чем чаще это происходит, тем чаще застывает система, и каждый раз кошка находится в одном определённом состоянии. Если открывать ящик очень-очень часто, – это практически то же самое, что открыть и больше не закрывать. Система застынет в том состоянии, в котором была в момент, когда ящик открыли в самый первый раз.

– И кошка… то есть частица как носитель информации уже не важна, – говорила Ева. – Важно только то, распалась она или не распалась. В первом случае света нет, это логический ноль, абсолютная темнота. Во втором – свет есть, это логическая единица…

Когда Ева забиралась в научные дебри, мозги у Одинцова быстро вскипали.

– Проще никак? – по обыкновению спросил он.

– Если частица никуда не летит, её скорость не влияет на скорость передачи информации, – сказала Ева. – А единица или ноль, свет или тьма, да или нет – это двоичный код, которым можно зашифровать всё что угодно и мгновенно передать по квантовому каналу. Так понятнее?

Мунин, покосившись на Клару, осторожно кивнул заодно с Одинцовым, а Ева добавила, что человеческие мыслеформы и сами люди связаны не потому, что непосредственно влияют друг на друга. Их связывают единые законы мироздания, нарушить которые никому не под силу.

– Любые физические явления, события, поступки, мысли – всё что угодно происходит из единой основы. Любое изменение в одной части Вселенной мгновенно изменяет все остальные части.

– Нет человека, который был бы как остров, сам по себе, – торжественно произнёс Мунин знаменитые слова Джона Донна. – Каждый человек есть часть материка, часть суши; и если волной снесёт в море береговой утёс, меньше станет Европа…

Это было похоже на пароль, и Одинцов закончил цитату, но без патетики:

– Я един со всем человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе… Получается, Вселенная через Урим и Туммим давала ответ, который не нарушал мировую гармонию. Например, запрещала есть жертвенное мясо…

– …или разрешала совать пальцы в розетку, – смилостивился Мунин.

58. Про тайну с продолжением

Разговор вышел долгим, и к этому времени уже стемнело. Над столами во дворе отеля зажглись уютные светильники. В переплетении ветвей фикуса вспыхнула россыпь лампочек. Одинцов глядел на их созвездие, щурясь от дыма сигареты. Мир определённо был един, и всё в нём было взаимосвязано. Даже дерево здесь появилось не просто так. Полтораста лет назад его посадил предок троицы – обладатель фамильного перстня и носитель древней тайны. А теперь фикус шуршал над головами трёх потомков барона, которые собираются вернуть эту тайну людям.

Фикус… Одинцов усмехнулся. Благословенные будды получали откровения под деревьями – от простой акации до экзотического белого манго. А принц Гаутама Сиддхартха обрёл полное просветление, сидя под фикусом, – и стал Буддой Шакьямуни. Равнять себя с буддами Одинцову в голову не приходило, но и отделаться от мысли о взаимопроникновении всего, что существует в мире, он уже не мог.

Близилось время ужина. Ева попросила кельнера принести зелёный чай и меню, а Мунин взялся за формулировку результата рассуждений троицы.

– Мы с Кларой гуманитарии, – заявил он. – Если я смогу объяснить, и она поймёт, значит, всё правильно, и другим тоже получится объяснить. Значит, смотри. Урим и Туммим – это интеллектуальный мост от человека к мирозданию…

Мунин отодвинул свой стул подальше от Клары, чтобы случайно не задеть её рукой: увлекаясь, он не мог разговаривать без жестикуляции.

– Чёрное зеркало – это средство двусторонней связи со Вселенной, – говорил Мунин. – А во Вселенной у всего есть волновая сущность. У элементарных частиц, у изображений, у звуков, у электрических импульсов, которые позволяют человеку чувствовать и думать… Любую из этих сущностей можно превратить в голограмму. Поток волн расщепляется на два луча: один идёт прямо, другой отражается в зеркале, а когда они снова встречаются – происходит наложение, возникает паттерн, и его фиксируют на плёнке.

Одна и та же плёнка может содержать множество паттернов. Ты сама нам показывала. Направляешь на плёнку луч под определённым углом – и видишь голову Нефертити. Направляешь луч под другим углом – и видишь копьё Лонгина…

Пространство едино. Вселенная – это бесконечная голографическая плёнка, на которой зафиксированы абсолютно все возможные паттерны. В том числе и паттерны всех ответов на все вопросы.

Допустим, ты у себя в музее задаёшь вопрос: «Как выглядит голова Нефертити?». Направляешь луч на плёнку, но вместо Нефертити видишь копьё или ничего не видишь. Это неправильный ответ, потому что луч направлен под неправильным углом…

Мыслеформа имеет волновую сущность, как и луч лазера. Только лазер питается электричеством, а мыслеформу подпитывает энергией человек. Её нельзя увидеть, но с её помощью точно так же можно задать вопрос и получить ответ. Мыслеформы всех, для кого этот вопрос имеет жизненную важность, образуют луч; зеркало отражает его под правильным углом на голографическую плёнку Вселенной, и она с помощью того же зеркала даёт правильный ответ.

Почему угол и ответ правильные? Потому что человек на них не влияет, и ошибке взяться неоткуда. Зеркало работает так, как требуют законы мироздания, а не так, как кому-то хочется. Но если вопрос не про изображение египетской царицы, а про то, можно ли есть жертвенное мясо, – как выглядит правильный ответ?

До того как задан вопрос, есть два равновероятных ответа: да или нет. Они находятся в суперпозиции, подобно кошке Шрёдингера в закрытом ящике, которая жива и мертва одновременно. Когда зеркало направляет Вселенной луч из человеческих мыслеформ с вопросом, Вселенная замирает, и в тот же миг открывается ящик с ответом, ведь на доставку информации не нужно времени. Свет в зеркале означает – да, тьма означает – нет. Свет и Совершенство, Урим и Туммим.

А хитрость в том, что люди своими мыслеформами сами определяют будущее. Зеркало лишь отражает волны, из которых складывается вопрос, и показывает ответ, но не влияет на людей так же, как они не влияют на работу зеркала. И получается, что чёрное зеркало Урим и Туммим – это идеальная дорога в два конца. Мост от человеческого Хаоса ко вселенскому Абсолюту – и обратно.

Мунин замолчал. Повисшую тишину нарушали только цикады в кроне фикуса и негромкие звуки, доносившиеся от столов поодаль, за которыми ужинали другие постояльцы отеля.

– Браво, – сказала Ева.

– Гигант! – поддержал её Одинцов. – Только в Торе, если я правильно помню, написано про три варианта: да, нет и без ответа.

Ева сделала тонкими пальцами неопределённый жест, словно прогоняла мошек.

– Без ответа – значит, не свет и не тьма. В зеркале отражается тот, кто в него смотрит. Оно выглядит, как обычное зеркало, понятно же.

– Угу. Это если ящик с кошкой заклинило или он пустой, – сказал Одинцов, но шутку никто не оценил.

За ужином Клара спросила:

– Если всё так хорошо работало, почему люди перестали использовать Урим и Туммим?

Ева и Мунин молча переглянулись. Они ели через силу и выглядели очень усталыми: подпитывать энергией свои мыслеформы – задача не из простых. Одинцов пришёл на помощь компаньонам.

– Кто-то умный сказал: чтобы поступать справедливо, надо знать совсем немногое, но чтобы основательно творить несправедливость, надо хорошенько изучить законы… Раньше схема как работала? Когда возникал важный вопрос, люди собирались в нужное время в нужном месте – и получали ответ через Урим и Туммим. Для этого много знать не надо. Всё по справедливости. Но кое-кого такая схема не устраивала. Политиков, религиозных деятелей, бизнесменов… или как они тогда назывались? Им чёрное зеркало здорово мешало.

– Почему? – распахнула глаза Клара. – Удобно же, когда на каждый важный вопрос есть правильный ответ.

– Ничего не удобно, – возразил Одинцов. – Как политик может управлять людьми, которые слушают не его, а Вселенную? Допустим, царь захотел объявить соседям войну. Народ задумался о войне, посмотрел в зеркало, а там полный мрак. Логический ноль, как Ева говорит. Значит, никакой войны. Крупному бизнесу нужны новые рынки, а Вселенная говорит – нет. И с ней не поспоришь. Значит, что получается?.. Соль передай, пожалуйста… Получается конфликт власти и народного большинства. Власть придумывает законы, чтобы с их помощью получить ещё больше власти. Во все времена власть хочет денег! О справедливости, как ты понимаешь, речь не идёт. Но пока есть Урим и Туммим, эти трюки удаются только по мелочи, а когда доходит до чего-то по-настоящему важного – люди смотрят в зеркало и видят, как всё есть на самом деле. Власть теряет смысл. Зачем нужен высокий пост, если он не приносит выгоды? Обязанностей много, а возможностей мало…

Клара по молодости на такие темы ещё не задумывалась.

– О’кей, пусть власти не нравилось, как работает Урим и Туммим, – сказала она. – Но люди-то знали, что надо делать, когда появляется серьёзный вопрос. Как власть могла спрятать зеркало от людей?

– Ну, если очень захотеть… – начал Одинцов, но его перебил Мунин:

– Во-первых, зеркалом оперировал не кто угодно, а царь или первосвященник. То есть представитель власти, так?.. И во-вторых, со временем изменили даже Тору. Сначала был один текст, общий для всех, потом появились две редакции – иудейская и самаритянская, а теперь там вообще ошибок столько, что неизвестно, как вернуться к самому первому варианту. Одна надежда на Еву с коллегами. Когда они скрижали расшифруют, всё снова встанет на свои места.

– Тора объясняет законы мироздания, – согласилась Ева. – Её изменять – всё равно что для разных стран установить разное число «пи». В Германии три целых четырнадцать сотых, а в Италии восемь с половиной. Бред.

Когда компания закончила ужинать, Одинцов сказал:

– Мы с вами ещё кое-что забыли. Если Урим и Туммим – это чёрное зеркало, зачем тогда нужны были камни Вейнтрауба?

– Всё, я больше не могу. – Ева широко зевнула, едва успев прикрыть рот рукой. – Спать.

– Ага, я тоже, – с неожиданной готовностью поддержала её Клара.

Женщины встали из-за стола и двинулись к отелю.

– Я с вами! – крикнул Мунин им вслед, а Одинцову сказал:

– Ева обещала выяснить про камни. Мы все с ног валимся. Ну правда, давайте уже завтра закончим…

– Как будто у меня был выбор, – пробурчал Одинцов, когда все ушли.

Он тоже чувствовал навалившуюся усталость и, докурив последнюю сигарету, отправился в свой номер.

Штольберг приехал к семи утра. В этот ранний час четвёрка гостей уже собралась у стойки регистрации.

– Как прошёл отдых, молодые люди? – бодро спросил старик. – Как Италия? Что-то вы совсем не загорели.

– С погодой не повезло, – мигом соврал Мунин.

– Н-да? Странно… – Штольберг перевёл взгляд на Клару, изучая пирсинг и татуировки на открытых руках. – Кто-нибудь познакомит меня с этой милой леди?

Кларе было поручено отвлекать Штольберга, чтобы он не заметил особенного внимания троицы к чёрному зеркалу. Мало ли, зачем потомки барона Одинцова хотят взглянуть на остатки прадедовской коллекции…

Со своей задачей Клара отлично справилась. Она произнесла длинную тираду на немецком, в которой троица сумела разобрать только её имя. Старик просиял, тоже заговорил на родном языке, взял девушку под локоток и повёл в свой кабинет, через плечо поманив остальных: догоняйте!

В кабинете Штольберг без возражений выдал Одинцову ключ от старого шкафа и продолжал щебетать с Кларой, усадив её перед своим столом. Одинцов отпер скрипнувшие дверцы, и Ева бережно сняла с полки чёрное зеркало в золотой рамке с древним чеканным орнаментом.

– Надо его в банк отвезти, – прошептал Мунин, осторожно коснувшись камня. – Арендуем сейф…

Одинцов недоумённо взглянул на него:

– Зачем? Оно здесь полтораста лет спокойно стоит. При турках, при англичанах… Две мировых войны за это время прошли, а ему хоть бы что. Зачем лишний раз таскать с места на место? И чего ты шепчешь?

– Не знаю, – смутился Мунин. Он кашлянул в кулак и заговорил чуть громче: – Как-то не верится даже, что это Урим и Туммим. Давайте его про что-нибудь спросим!

– Не надо делать то, чего не надо, – назидательно сказал Одинцов.

– Ну пожалуйста! Это же не опасно. А потом нам не дадут, – канючил историк, но Одинцов строго прикрикнул:

– Уймись! Мы всё равно не знаем, как оно работает. Понять принцип – одно дело, а использовать – совсем другое. Чёрт его знает, – опасно, не опасно… И Ковчега у нас нет, а зеркало с ним в комплекте.

– У тамплиеров оно и без Ковчега работало. А мы чем хуже тамплиеров?

– Мы лучше. Когда рассекретим – физики будут головы ломать вместе со всеми остальными. Можешь попроситься в компанию. А пока пусть стоит, – твёрдо сказал Одинцов.

Пока мужчины препирались, Ева не выпускала зеркало из рук. Кончиками тонких пальцев она задумчиво гладила идеальную поверхность и разглядывала своё отражение в чёрном стекле.

– Можно, я его хотя бы подержу? – попросил Мунин.

Ева вручила ему зеркало и сказала:

– Я догадываюсь, зачем были нужны камни. Поверхность слегка вогнутая. Камни могут задавать кривизну. Это шаблоны. Вы же не слышали про теорему Мёнье?.. Тогда нет смысла объяснять подробности. Идём отсюда. Оно притягивает.

Мунин не мог заставить себя расстаться с зеркалом. Он искал повод подержать его хотя бы ещё немного.

– А я… Я тогда знаю, зачем у Джона Ди было второе зеркало.

– Зачем? – хором спросили Ева и Одинцов.

– Это заготовка. Тамплиеры увезли Урим и Туммим в Южную Америку. Они пробовали сделать ещё одно зеркало из подходящих кусков обсидиана. Экспериментировали, но без шаблонов ничего не получалось. Потом Джон Ди забрал зеркало и заготовку в Англию. Может быть, он рассчитывал получить шаблоны. Их же хранили родственники Ричарда Львиное Сердце – помните, Вейнтрауб говорил?.. Или надеялся обойтись без камней. Но у Джона тоже ничего не вышло. Поэтому второй чёрный круг так и остался декоративным.

Одинцов забрал у Мунина зеркало, поставил обратно в шкаф и запер дверцы на ключ.

– Вот так, – сказал он.

Компания выполнила задачу, заданную Вейнтраубом, а самодеятельности Одинцов не терпел.

Штольберг с сожалением отпустил Клару, и компания вышла во двор. Клара тут же принялась теребить Мунина:

– Ты же его трогал, я видела! Ну скажи, скажи: что ты чувствовал?

– Зеркало как зеркало… Каменное, – отводя глаза, сказал Мунин.

– А мне можно будет? – Клара обвела троицу умоляющим взглядом. – Я же археолог. Вы не представляете, что это для меня значит… Можно?

Одинцов тоже взглянул на компаньонов.

– Можно, конечно. Мы же пока никуда не уезжаем. Зайдёте через денёк с Конрадом Карловичем к Штольбергу документы посмотреть, сядете в кабинете – он же их выносить не даёт, – и возьмёте хоть зеркало, хоть изразцы, чтобы описания сравнить. Не проблема.

– Спасибо! – От полноты чувств Клара неожиданно поцеловала Одинцова в щёку, а Мунин спросил:

– И что теперь?

– Предлагаю проветриться, – сказал Одинцов. – Конрад Карлович, ты в прошлый приезд грозился нам экскурсию по старому Яффо устроить. Самое время.

– Сперва завтрак, – сказал расчётливый Мунин: шведский стол входил в стоимость номера.

Компания набрала еды на тарелки и расположилась под фикусом.

– Ты плохо себя чувствуешь? – заботливо спросила Клара у Евы.

– Нет, просто думаю. Есть ещё мысль насчёт камней Вейнтрауба. Я нашла кое-что. Камни могли быть минеральными гармонизаторами…

По словам Евы, у каждого минерала есть своя частота внутренних колебаний. Они способны взаимодействовать с человеком на волновом уровне. Резонансная терапия показывает, что у человека частота вибрационного тела – от пятидесяти до восьмидесяти гигагерц. Ближе к нижней границе обсидиан с частотой пятьдесят пять, большинство других ближе к верхней, а частоту выше, чем у человека, имеют разве что алмаз, янтарь и бирюза. Когда учёные доберутся до камней Вейнтрауба, выяснится, на какой частоте они излучали. Но если тот, кто оперировал с зеркалом, зажимал их в кулаки, – резонанс вполне мог способствовать получению наилучшего результата.

– Тогда понятно, почему на пекторали у первосвященника были разные камни, – заметил Одинцов. – Не потому, что цвет разный или ценность разная, а потому что разные частоты. Двенадцать разных колен Израилевых. Двенадцать разных частот, кому какая ближе…

– Слишком однобоко, – проворчал Мунин, уплетая завтрак. – Там наверняка целый комплекс причин, это же символика. Хотя частоты… хм… Почему нет? Кстати, если гид в Иерусалиме был прав, и камни подавали какие-то сигналы, они могли не мигать лампочками, а работать на своих частотах… – Он запнулся под внимательными взглядами компаньонов. – Ну, если свет – волна, то здесь ведь тоже волны, только невидимые… Я что-то не то говорю?

– Всё правильно говоришь, – с уважением кивнула Ева, и Одинцов очередной раз подивился сообразительности историка, который обычно бравировал незнанием физики с математикой…

…а ещё Одинцов подумал, что теперь самые большие опасности позади, а значит, пора восстанавливать отношения с Евой: она по-прежнему его сторонилась.

День обещал быть жарким. Компания не спеша брела по улочкам старого Яффо, глазея по сторонам.

– Можете выбрать любой ресторан, – сказал Одинцов. – Приглашаю вас всех, будем кутить. Да, если кто забыл, напоминаю, что завтра у меня день рождения… Конрад Карлович, у Шрёдингера твоего любимого тоже. С тебя тост про кошку.

– А точно! – оживился Мунин. – Файлы Зубакина должны были уничтожиться двенадцатого августа, и вообще всё должно было кончиться. Вот оно и кончилось.

– Не говори гоп, – дружески посоветовал Одинцов, но историк не унимался:

– Помните майсу, которую гид рассказывал? Когда человек мог исцелять больных, но всю жизнь потратил на подготовку врачей и больниц, а сам никого так и не вылечил… Это же про нас! Работаем только на будущее…

– Мы его изобретаем, потому что предсказать не можем, – без особой иронии откликнулся Одинцов, и Мунин замолчал…

…правда, ненадолго: вскоре он уже рассказывал спутникам про Яффо – самый старый город на планете, в котором четыре тысячи лет не прекращалась жизнь. Компания услышала и про красавицу Андромеду, прикованную к скале у здешнего берега, и про Иону, бежавшего из Яффо, но возвращённого в чреве кита; и про царя Соломона, получавшего через местный порт ливанские кедры для строительства Первого Храма; и про Александра Македонского…

Компания наслаждалась возможностью гулять без оглядки. Мунин продолжал играть роль экскурсовода. Увлекая спутников, он свернул с улицы Яфет в какой-то узкий переулочек, – и четвёрка оказалась в Абраша-парке. Там историк двинулся по дорожкам среди ухоженных зелёных лужаек с такой уверенностью, как будто ходил здесь каждый день. Он привёл компанию на холм, откуда хорошо просматривалось бирюзовое море в ослепительных солнечных бликах, и объявил:

– Прошу! Мост желаний.

Холм разрезáла надвое расщелина с автомобильной дорогой, изгибавшейся по дну. Через расщелину был перекинут узкий деревянный мост с высокими перилами.

– Обратите внимание на северный поручень моста, – подражая манере гидов, сказал Мунин. – Там закреплены бронзовые барабаны с двенадцатью знаками Зодиака. Древняя легенда гласит: если положить руку на свой знак, посмотреть на море и загадать желание, оно непременно сбудется. – Историк не удержался от смеха и, потеряв серьёзность, прибавил: – Эту древнюю легенду, насколько я понимаю, сочинили в местном отделе по развитию туризма. Так что желания насчёт денег загадывать бессмысленно, бюджета наверняка нет.

– Я Скорпион! – сообщила Клара и пошла по мосту в поисках своего знака.

Одинцов сочувственно взглянул на Мунина.

– Повезло тебе…

– Ничего, разберёмся! – бодро ответил Мунин, а Ева положила руку на бронзовое изображение Рыб.

– Ты же вроде Близнецы, – удивился Одинцов.

– От июля до марта девять месяцев, – сказала Клара, похлопывая барабан со Скорпионом. – А март – это Рыбы. До чего же вы, мужчины, недогадливые…

Одинцов нахмурился.

– В каком смысле?

Клара вскинула брови и подняла глаза к выгоревшему небу, а Ева, закусив губу, посмотрела на Одинцова сквозь навернувшиеся слёзы.

– В самом прямом смысле, – сказала она. – И что? Да, я очень устала, я плохо одета, мне тридцать восемь лет… и я беременна.

Мужчины от этой новости всегда шалеют, но реагируют по-разному. Ошалевший Одинцов сглотнул и сказал:

– Я вызову такси.