Гангрене было за пятьдесят, и он имел вид классического урки, отпетого босяка: выдвинутая вперед челюсть, низкий покатый лоб, маленькие мутные глазки, железные зубы, которые он не считал нужным по нынешней моде менять на металлокерамику. Высокий, сутулый, с длинными, как у орангутанга, почти до колен руками, он был весь расписан татуировками, которые раскрывали понимающему человеку все зигзаги пройденной им жизненной дороги. Одевался Гангрена затрапезно – мятые брюки неопределенного цвета, рубаха с длинными рукавами в любое время года. Он не следил за собой, иногда ударялся в многодневные запои с такими же урками в грязных, заплеванных притонах. Он около двадцати лет провел за решеткой и, как ни странно, чувствовал себя там лучше, чем на воле. Объяснялось это тем, что камерная жизнь примитивна, как жизнь животных, а Гангрена прекрасно разбирался в животном существовании зэков, так как сам являлся неотъемлемой частью этого душного, вонючего и опасного мира. Войдя во двор, он сразу срисовал бойцов Рыжего, хмыкнул многозначительно, покрутил головой, махнул рукой и вместе с Оскаленным вошел в офис.
В руке он, к удивлению братвы, держал не топор или обрез, которые бы удачно дополнили его образ, а маленький дешевый блокнот, который можно купить в любом канцелярском магазине.
– У ментов научился, – перехватив недоуменные взгляды, усмехнулся он. – Записываю, кто что говорит. Так точнее выходит…
Следов побоев и пыток на Оскаленном заметно не было, хотя лицо его раскраснелось от возбуждения. Бешеный и Губатый приветствовали возвращение кореша радостными криками и объятиями. Только Ворон остался сидеть, развалясь на диване в прежней вольготной позе. Так и положено сидеть хозяину.
– Так ты и есть Ворон? – прищурившись, негромко спросил Гангрена.
Ворон, не сдвигаясь с места, молча кивнул.
– Знаешь, кто я?
– Знаю.
– Базар есть. Пойдем, покатаемся!
– Я не телка, чтобы меня катать. Хочешь базарить – базарь здесь!
– Тогда пусть все нарисуют ноги!
Ворон кивнул, и братва вышла во двор, где ожидали Колхозник и Мясник. Между ними тут же завязался оживленный разговор.
Гангрена взял стул и сел напротив Ворона. Помолчал, внимательно ощупывая его взглядом.
– Что-то ты на батю не очень похож, – наконец сказал он. – Молот у нас в авторитете, и вопросов к нему никогда не было. Потому что он никогда косяков не упарывал…
– А я упорол, что ли? – хмуро спросил Ворон.
– Пока не знаю, – многозначительно покрутил головой Гангрена. – Начал ты круто: с пеленок зону топтал… но то не твоя заслуга – мамашкина. Она весь срок в ДээРе
[7] прокантовалась, а это, считай, санаторий! Многие бабы нарочно залетают от кого попало, чтобы туда соскочить…
– Ну, ты базар-то фильтруй! – резко бросил Ворон и сел ровно, наклонившись вперед и уперев кинжальный взгляд в мутные глазки собеседника. – Метешь метлой, как фраер локшовый!
– Да ты что, Воронок, огорчился! – Гангрена даже за сердце схватился, встал и пересел на диван, обнял, погладил по спине, будто успокаивая. – Я и в мыслях плохого не имел про Марусю! Просто бывает так: шалашовки всякие дают кому ни попадя – или нашему брату, арестанту, или конвойному, или вольнонаемному, да мало ли кому… Все, чтобы свое положение облегчить, а ребенка потом бросают, он им и сто лет не нужен… Так что не огорчайся, братское сердце, мы к тебе со всем уважением, это от бати к тебе перешло, он у нас в авторитете… Да и ты по малолетке круто отметился: пришил какого-то крысеныша, и в воспиталке
[8] себя поставил, как положено… Ну, да потом какое-то мутилово пошло, не о нем сейчас речь…
– Чего ты меня обнимаешь, как бабу? – Ворон попытался отодвинуться, но Гангрена не отпускал – рука орангутанга крепко обнимала его за плечи и не давала двинуться с места. – Руку убери, не понял?!
Двумя руками, с усилием, он освободился от непонятно какого объятия – дружеского или смертельного.
Гангрена причмокнул и немного помолчал, внимательным взглядом изучая Ворона.
– А речь сейчас о тебе, – продолжил он после многозначительной паузы. – Кто ты по жизни? Чем живешь? Чем дышишь?
– Такие вопросы в ментовке задают! – Ворон отодвинулся на полметра и уперся в диванную спинку.
– В ментовке тоже иногда дело спрашивают! Только им мы отзываться не обязаны, а среди своих ни у кого тайн нет…
– Точно нет?
– Правильным пацанам скрывать нечего, а кривых, да путаных я распознаю и выправляю, – назидательно сказал Гангрена. – Говорят, хорошо выходит!
– Выходит хорошо, а заходит хреново, как в том анекдоте! – презрительно бросил Ворон.
– Ты что? – нахмурился Гангрена. – Обоснуй!
– Баба лавэ занесла в СИЗО, ей муженька вывели в оперский кабинет, будто на допрос, покувыркались, она накормила его досыта, вернулся в хату, а там ты его в оборот взял: обнюхал, под ногтями поковырялся, только в жопу не залез… И объявил, что он наседка, вот его мусора и подкармливают! И честного фраера с твоей подачи задавили шнурком… Это правильно, по-твоему?
– Откуда узнал?! – Гангрена ощерился, мгновенно превратившись из доброго дядюшки в хищного зверя из камерных джунглей, которому не досталась положенная пайка мяса.
– Значит, попал в точку! – усмехнулся Ворон. – Ничего я не узнавал! Просто представил, что так могло быть! И угадал! А сколько у тебя таких косяков было – кто знает? Ты и сам не знаешь!
– Какой-то ты борзый, – огорченно сказал Гангрена. – Я к тебе с уважением, по-хорошему, а ты мои портянки нюхаешь… Сидишь на разборе, а у самого волына за ремешком сзади… Думаешь, ворона сильней кота?
– Бывает! – кивнул Ворон. – Я сам видел, как вороны заклевали двух кошек. Одну – на глушняк!
Гангрена засмеялся неприятным, булькающим смехом.
– Никогда не слышал, чтобы вороны ели кошек!
– Никто не говорит, что их съели. Просто завалили!
– И ты это к чему?!
– К тому, что хвостом не бей особо!
– Я не бью, хотя и волыну не ношу. – Гангрена криво и противно улыбнулся, выпустив на миг из рукава блестящее жало заточки, и тут же спрятал.
Понимай: показал для ума-разума…
– Это ты решил, что всех вокруг пальца обвел. А кто ты такой есть? Блатной? Тогда похвастай своими делами рисковыми и славными! Да скажи, кому ты в общак отстегиваешь? А если никому, то ты барыга, тогда почему за «крышу» не платишь? Почему под блатного косишь? Почему четких пацанов калечишь, да на всех углах волынами размахиваешь?
– Ты меньше меня щупай, а то не только пушку нащупаешь! Дела мои далеко отсюда, время придет – узнаешь… А кому я отстегиваю, спроси у Пита Лисицы…
Гангрена улыбнулся еще противней.
– Слышал я, что ты про Пита песни поёшь. Вроде, как в цвет выходит: с отцом твоим они кореша, да и сам Пит – вор по высшему уровню… Только где он? Сам-то знает, что ты им прикрываешься?
– Время придет – сам и скажет.
– Ну, ладно, подождем… Я слышал, в твоей хате завалили кого-то?
– Соседа. Я его пожить пустил.
– Пустил пожить, а получилось – умереть, – скорбно покивал головой Гангрена. – Всяко бывает. Бывает, нарочно подставляют, бывает, по дурости, бывает, по случайности. А у тебя как вышло?
– Не знаю. Не подставлял я его – это точно.
– Верю, верю, – заулыбался Гангрена доброй улыбкой. Во всяком случае, он сам считал, что она добрая. – На тебя никто и не думает.
– А о чем тогда вообще этот базар? Ты же не за мою жизнь побазарить пришёл?
Гангрена засопел обиженно.
– Ну, почему бы и не поговорить за жизнь с сыном старого друга? Хотя… Прав ты, не пустой базар гонять я заявился. Есть, друг мой ситный, одна непонятка: кто-то продал ментам пацана нашего – Пашку Бузу. Ну, и брательника его заодно. Брательника мусора шлепнули, а Пашку в богатяновскую тюрьму запихнули, ему тоже стенка светит… И вот вопрос встал, простой, до невозможности: какой же гад это сделал?
Теперь мутные глазки заблестели каким-то дъявольским огнем, и свет от этого страшного огня проник в самую душу Ворона.
– Про Пашку знали только двое – Короткий и Оскаленный, – продолжал Гангрена. – Короткий вздернулся, видно совесть замучила, а Оскаленный ничего не знает… Если ему, конечно, поверить. Но я-то никому не верю!
Гангрена по-свойски подмигнул.
– Кроме тебя, конечно. Вот и решил с тобой по душам побазарить…
– А чего со мной базарить? Меня в это время в Тиходонске вообще не было!
– Не было, – кивнул Гангрена, не отводя прожигающего взгляда. – Но когда появился, Оскаленный тебе все и обсказал!
– Да что он обсказал?! Мы прилетели, по дороге из аэропорта менты остановили, проверили документы, все шмотки перетрясли… Я спросил: «А что ж такое?» Оскаленный пояснил: «Мол, было нападение на магазин». Вот и все!
– Ну, а ещё Оскаленный тебе что говорил? – настороженно спросил Гангрена. Он весь подобрался, стал чутким и внимательным.
– Да, ничего!
– Вре-е-е-шь, братское сердце! А про то, что Пашка к нему заходил, маслята спрашивал? Говорил?!
– Ни про какого Пашку базара не было! Имен он вообще никаких не называл. Сказал: приходил один черт, просил маслят для «ТТ», он не дал и тот ушел. Всё!
Гангрена кивнул и заглянул в свой блокнотик.
– Да, так он и мне сказал. Значит, не брешешь. А кто это слышал?
Ворон пожал плечами.
– Джузеппе сзади сидел… Слышал, или не слышал – не знаю, мотор шумел, да и Оскаленный говорил тихо, мне в самое ухо…
– А этот твой Джузеппе, он из местных? Что-то не припомню такого.
– Ну, вообще-то не наш, лет пять назад приехал, да и по большей части со мной на выезде работает. А только вернулись, нас Оскаленный и встретил.
– Надо мне с ним поговорить. Он где сейчас?
– Во дворе ждёт.
Гангрена встал с дивана, подошёл к двери, открыл, оглянулся напоследок.
– Ну, бывай! Пока…
Через минуту со двора раздался его глуховатый голос.
– Заходите все! Кроме Джузеппе. Кто Джузеппе?
– Ну, я…
– Не нукай, не запряг. Идешь со мной! – Гангрена, не оборачиваясь, направился к подворотне. Джузеппе, осмотревшись, поплелся за ним. Колхозник и Мясник двинулись следом.
Они вышли на улицу с гремящими трамваями, где их ждала неновая серая «Волга ГАЗ – 24». Колхозник сел за руль, Джузеппе посадили рядом, а Гангрена и Мясник забрались на заднее сиденье, чтобы полностью контролировать ситуацию.
«Вот суки, – подумал Джузеппе. – Сзади можно и петлю накинуть, и шило сквозь спинку сиденья в сердце вогнать… А что я им своей пикой сделаю?»
Всю дорогу Гангрена и Мясник о чем-то тихо разговаривали, иногда переходя на шепот. Джузеппе не смог разобрать ни одного слова. «Волга» проехалась по Старопочтовой, свернула на Южный проспект, выскочила на мост и через несколько минут уже мчалась по левому берегу. Довольно скоро Колхозник по проселку свернул в лесополосу и остановил машину на небольшой полянке.
– Выходи! – скомандовал Гангрена, хлопая дверцей и, продираясь сквозь кусты, направился неизвестно куда. Джузеппе, нехотя выполнил команду. Гангрена, не оборачиваясь, шёл по пыльной траве, подтягивая одну ногу и нелепо болтая свободно висящими вдоль туловища руками. Со спины он был совсем не страшен, особенно для тех, кто его не знал. Джузеппе же был о нём наслышан, поэтому плёлся за Гангреной с щемящим чувством тревоги внутри. Они отошли недалеко, метров на сорок, но кусты и деревья отгородили их от машины многими километрами. Казалось, они одни на всем свете. Гангрена остановился, неожиданно резко развернулся и посмотрел в глаза Джузеппе.
– Ты слышал наш разговор с Мясником?
– Нет, вы же шептались.
– По-моему, он перегнул палку, когда говорил о твоей матери, – испытующе заглядывая в глаза, сказал Гангрена. – На самом деле он так не думает…
– Не знаю. Я же ничего не слышал.
– А, ну да, я забыл… А что рассказывал Оскаленный Ворону, когда вас встретил?
– Про что? – не понял Джузеппе.
– Про то, почему менты всех подряд шмонают.
– Да ничего, – пожал плечами Джузеппе. – Ругал ментов, да и всё.
– Подумай лучше, – подозрительно вежливо сказал Гангрена, и это не сулило ничего хорошего. – Что конкретно Оскаленный сказал Ворону: из-за чего такой кипеж по городу?
– Из-за чего, я не понял. Они тихо говорили, мне сзади не слышно было. Вот как вас сейчас. Да и неинтересно. Шмонают и шмонают! Мы же пустые приехали, нам-то чё?!
Гангрена ещё с минуту молча смотрел на Джузеппе, потом, не говоря ни слова, развернулся и пошел назад.
– Эй, а мне куда? – спросил сбитый с толку Джузеппе.
– Куда, куда! – выматерился Гангрена. – Садись в машину!
Гангрена записал что-то в своем блокнотике, и они вернулись в город. Заходить в офис третий раз за день Гангрена не стал. Джузеппе высадили на трамвайной линии, у подворотни, и «Волга» уехала. Тяжело переставляя ноги, он вошел во двор. Десяток новичков по-прежнему сидел у кирпичной стены в глубине двора, но уже не на корточках, а на скамейках, очевидно, притащенных из ближайшего сквера. На такой же скамейке сидели старушки у подъезда. Если обновка их и обрадовала, то внешне это никак не проявлялось.
– Сколько можно сюда ходить! Прямо, как цыганский табор! – прокомментировали они появление Джузеппе. Зато коллеги встретили его радостно, Ворон сразу объявил отбой и отпустил всех лишних. Они остались втроем: Ворон, Оскаленный и Джузеппе.
– Ну, что? – спросил Ворон.
– Ничего. Вывез меня на левбердон и расспрашивал, что тебе рассказал Оскаленный, когда вез из аэропорта, – буркнул Джузеппе.
– А ты что? – вмешался Оскаленный.
– А что я? Я ничего не слышал, так и сказал.
– Вот, – повернулся Ворон к Оскаленному. – Не слышал – и точка! А ты все подробности расписал!
Оскаленный встал, со скрипом отодвинув стул, прошелся по комнате взад-вперед и остановился напротив Ворона.
– Знаешь, Ворон, не в падлу будь тебе сказано, но с Гангреной шутки плохи! Если заврешься, или запутаешься, или ошибешься – даже в мелочи, так сразу на ноже окажешься! Или в петле, как Короткий. Правда, теперь Гангрена слухи распускает, что тот сам повесился… Только я вешаться и топиться не хочу. Потому, извиняй – все рассказал, как было!
– Да там ничего и не было! – зло рявкнул Ворон.
– Так и рассказал, что ничего не было! Короче, всю правду рассказал! Потому что не забывай: я второй после Короткого на подозрении. Где сейчас Короткий – все знают! А Гангрена просто так ничего не оставляет…
– Хватит каркать! – раздражённо бросил Ворон. – Мы в чём-то виноваты? Нет! Ну и всё!
Но уверенности в его голосе совсем не чувствовалось.
– А я и не каркаю, – ответил Оскаленный. – Может, пойдем выпьем? Нервы расслабим?
– Пойдем, – подумав, сказал Ворон. – Но ненадолго. Чтобы мозги не пропивать!
Расслаблять нервы он собирался позже, при помощи Марины. Но сообщать об этом всем было не обязательно.
Глава 7
Государственный обвинитель
Июль 1991 г., Тиходонск
В этот день Тиходонск изнывал от зноя. Было не просто жарко, а душно, как будто перед грозовым дождём. Ворон, Джузеппе и Оскаленный встретились в пивном баре на Богатяновке за час до начала суда. Судить должны были Серого, подрезавшего в драке цыган – Губана и Коня, которые ходили под Цыгой – крупнейшим наркоторговцем в городе.
– Они его два квартала гнали, до самого дома, он во двор заскочил, они следом! – с возмущением рассказывал Оскаленный. – Серый дверь не успевал отпереть, они и налетели! У них тоже ножи были, они бы его и заколбасили на глушняк, только он резко дал оборотку – Губана дважды в живот, а Коня в грудь… Правда, ножей у них потом вроде как не оказалось, вот Серому и пришили покушение на убийство двоих, а по этой статье вплоть до расстрела корячится…
– К дождю парит, – сказал Джузеппе и жадно пригубил холодное пиво. Он не слишком зацикливался на предстоящем процессе. И вообще никогда не задумывался о будущем.
– Что с терпилами? – спросил Ворон.
– Всё нормально, как на собаках зажило. Уже через пару недель водку пили…
– Вопросы все порешали?
– Лаве я занёс обоим, да и Цыге перепало. Все довольны, претензий ни у кого нет. Лепила
[9] говорит, что чавелы тоже виноваты, так что статью дадут другую и срок небольшой.
– А за что вообще срок? Серый оборонялся и за это больше двух месяцев уже на нарах парится… Его вообще должны выпустить! Что за лепила? Ему нормально занесли?
– Забелин. Один из самых крутых в городе и тариф такой, что не подходи! Ну, и его не обидели…
– Лишь бы толк был от его крутости!
– Да всё нормально будет!
– Ладно, допиваем и поехали!
– Может, повторим? – предложил Джузеппе. – Время еще есть.
– Время всегда вначале есть, а потом его нет! Так мы весь процесс проссым. Выпустят Серого, мы это и отметим, как положено!
– Правильно! – поддержал Оскаленный. – Вначале дело, а пьянка потом!
Дом правосудия располагался на Индустриальной, в нескольких кварталах от коммуналки Ворона. Через несколько минут они подъехали к месту, Оскаленный запарковал «Ниву» на служебной стоянке, как будто всю жизнь работал судьей областного суда. В старинном здании с затейливым фронтоном и балкончиком над входом располагались и суд, и прокуратура, и коллегия адвокатов и, вдобавок, судебная экспертиза. Словом, еще то, осиное гнездо…
Они прошли сквозь вымощенный кафелем большой гулкий вестибюль с громоздкими квадратными колонами и прошли во второй зал, возле которого переминалась с ноги на ногу группа цыган, окружившая потерпевших по делу. Их было человек восемь – в черных рубашках, черных брюках, нечищеных черных туфлях, небритые, – они выглядели весьма мрачно.
– Здорово, джавелла! – доброжелательно обратился к ним Ворон. Губан и Конь ответили, остальные смотрели настороженно и без особой расположенности.
– Ну, и хрен с вами, – негромко сказал Ворон. – А мы пойдем места займем!
В недавно отремонтированном зале кондиционера не было. Открытые форточки на зарешеченных окнах от духоты не спасали никак, казалось, воздух в помещении просто исчез. У окна, расстегнув рубашки почти до пояса, томились три свидетеля маргинального вида. Серый был уже на скамье подсудимых. Рядом с клеткой, как и положено, стояли два вэвэшника
[10]. Увидев вошедшую братву, Серый попытался улыбнуться, но вышло неестественно – чувствовалось, что он волнуется.
Седовласый худощавый мужчина в светлом костюме и галстуке, с кожаным портфелем в левой руке, бочком приблизился к вошедшей троице и церемонно поздоровался.
– Это адвокат, – представил Оскаленный. – А это наш старший, Константин Егорович.
– Очень приятно, Константин Егорович, – кивнул мужчина. – Забелин!
– Какие перспективы? – внушительно спросил Ворон.
– Я тщательно проработал вопрос, – тихо сказал адвокат. – Наша позиция отрицает покушение на убийство, признавая наличие превышения пределов необходимой обороны. Это легкая статья, так что, скорей всего, будет вынесен условный приговор.
– Скорей всего, или наверняка?
– Наверняка никогда нельзя сказать заранее. Наша позиция, гм… Находит понимание. Но если обвинение будет поддерживать прокурор Головко – а это настоящий зверь, с которым нельзя договориться, – то приговор может быть любым. Все-таки опасные для жизни ранения двум потерпевшим, да еще в пьяном виде…
Ворон хотел было спросить, что это за «зверь» такой, к которому нельзя найти подход, но в это время в зал вошли цыгане, число которых заметно увеличилось, и разговор пришлось свернуть. В помещении сразу стало шумно, они ходили по залу, выбирая места, так же тщательно, как выигрышные лотерейные билеты или козырные карты в хорошо знакомой колоде. Наконец, Губан и Конь прошли на первый ряд, остальные небритые мужчины, переговариваясь на своем языке и переглядываясь, заняли места в конце зала. Ворон с товарищами сели во втором ряду, рядом с пожилой женщиной – матерью Серого. Секретарь суда – невзрачная девушка с жидкими волосами, собранными в короткий хвостик, – заняла своё место за небольшим столиком рядом с массивным судейским столом. Больше в зале заседаний никого не было – для прессы и обывателей такие процессы малоинтересны.
«На лавках нет надписей, – осмотревшись, с удивлением отметил про себя Ворон. – Наверное, тем, кто здесь бывает, не до выцарапывания нецензурщины в такие моменты. А может, просто мебель новая…»
– Встать, суд идёт! – объявила секретарь.
В зал вошёл судья с нетолстой папкой уголовного дела под мышкой – круглолицый лысеющий мужчина средних лет в белой шведке, обнажающей волосатые руки. Следом семенили народные заседатели – полная женщина в цветастом платье, и молодой мужчина в светлом костюме и не подходящей к нему розовой рубашке с расстегнутым воротом. Вид у состава суда был совершенно обыденный и простецкий, особенно в сравнении с идущим следом представителем прокуратуры. В летнем бежевом двубортном пиджаке из льна, с блестящими золотом пуговицами и четырьмя звёздочками в петлицах, модельной походкой не шла, а плыла молодая красивая дама. Длинная шея, горделиво поднятый подбородок, уложенные в пучок блестящие волосы цвета воронова крыла… Строгий мундир и удлиненная на два пальца ниже колена юбка не могли скрыть стройность фигуры и красоту ног в черных форменных туфлях, даже наоборот – по контрасту подчёркивали женские достоинства прокурора.
Главные участники процесса заняли свои места, председательствующий, привычно оглядев зал, заученной скороговоркой произнес:
– Прошу садиться… Слушается дело по обвинению… Суд в составе…
Ворон слышал только обрывки фраз. Он чувствовал себя, как на ринге, после пропущенного удара в голову. Нокдаун. Нет, нокаут!
– Садись! – потянул его за рукав Джузеппе. – Чего окаменел?
Но Ворон продолжал стоять, как памятник обведенному вокруг пальца простофиле.
– …государственное обвинение поддерживает помощник прокурора области… – выловило из потока слов затуманенное сознание. – Юрист первого класса, Головко Марина Андреевна…
Ноги подогнулись, и Ворон то ли сел, то ли упал на безупречно чистую, без выцарапанных скабрезностей и слов, которые теснились у него в голове, лакированную скамью. Как загипнотизированный, он продолжал безотрывно смотреть на прокурора. Судья что-то говорил, Серый, прокурор и адвокат поочерёдно коротко отвечали… Но смысла сказанного Ворон не понимал.
До пацанов постепенно доходило.
– Гля. – Джузеппе толкнул его локтем в бок. – На ту телку похожа, из Карны. Помнишь?
– Ни хрена себе! – в изумлении покачал головой Оскаленный и повернулся к бригадиру. – Похоже, Костян, измену ты поймал лютую!
– Тишина в зале! – Судья недовольно постучал ручкой по столу, и они замолчали. Ворон спрятался за Конем. Но юрист первого класса Головко не смотрела в его сторону. И за всё время судебного процесса не взглянула на Ворона ни разу. Оскаленный подумал было даже, что это не та, а просто очень похожая девушка, но вид нокаутированного Ворона наглядно подтверждал: никакой ошибки тут нет!
Процесс двигался по рельсам раз и навсегда установленной процедуры. Допросили Серого, он признал вину, но заявил, что убивать противников не хотел, а просто оборонялся от нападения. Допросили потерпевших, те показали, что сами были зачинщиками драки, преследовали подсудимого и забежали за ним во двор, где и получили ножевые ранения, но чувствуют свою вину и претензий не имеют. Свидетели подтвердили картину произошедшего, дополнив ее тем, что подсудимый, нанося ножевые удары кричал: «Я вас, гадов, поубиваю!» Серый при этом пояснил, что возможно, он такое и кричал в горячке, но умысла на убийства не имел. Адвокат его в этом поддержал. Но прокурор Головко въедливыми вопросами стала выяснять: какую все-таки цель, кроме убийства, преследовал подсудимый, нанося удары ножом в жизненно важные органы потерпевших и при этом обещая их убить? Серый объяснить ничего не смог, вконец запутался и, махнув рукой, сел на место. Получалось, что никакой другой цели, кроме убийства в его действиях не было, и быть не могло.
«Цепкая ментовка!» – думал Ворон, который понемногу пришел в себя и был готов продолжать бой. Но в отличие от схватки смешанного стиля в судебном состязании его участие не было предусмотрено. Он мог только наблюдать.
«То-то она меня так ловко за язык хватала, за каждое слово цеплялась, каждую мелочь подмечала», – тупо вспоминал он, рассматривая государственного обвинителя и пытаясь вспомнить, как она выглядит под одеждой. Но у него ничего не выходило. Очевидно, официальный мундир не пропускал не только нескромных взглядов, но и откровенных визуальных воспоминаний.
Ворон даже усомнился: неужели это ее он совсем недавно крутил в постели, как хотел, ставил в любые позы и целовал во все места?! Неужели на ней хотел жениться?! Вот ведь сука двуличная!
Огласили акт криминалистической экспертизы о том, что складной нож, изъятый у Сероштанова имеет длину клинка двенадцать сантиметров, с односторонней заточкой и острием, позволяющим наносить колющие удары. Потом огласили заключения судебно-медицинских экспертиз, согласно которым потерпевшим причинены тяжкие телесные повреждения, опасные для жизни в момент нанесения, а характер ранений совпадает с формой и конфигурацией клинка ножа, изъятого у Сероштанова. Допросили судебно-медицинского эксперта, при этом прокурор задавал точные вопросы, которые вскрывали объективные признаки умысла виновного, как большой скальпель паталогоанатома вскрывает труп. И он добился цели: эксперт признал, что ранения полученные Губаном и Конем должны были привести к их смерти, если бы не вовремя оказанная медицинская помощь.
В своей речи юрист первого класса Головко очень профессионально и убедительно проанализировала все доказательства по делу: подсудимый Сероштанов, ранее отбывавший наказание за особо злостное хулиганство, находясь в состоянии опьянения, в ходе обоюдного конфликта, закончившегося дракой, нанес опасным колюще-режущим оружием – ножом с длиной клинка 12 сантиметров, проникающие ранения в жизненно важные органы гражданам Губину и Коновалову, при этом высказывая намерение убить обоих. В результате, потерпевшим причинены тяжкие телесные повреждения, которые неминуемо привели бы к смерти, если бы не своевременно оказанная медицинская помощь. Таким образом, действия Сероштанова правильно квалифицированы, как покушение на убийство двух лиц. Отсутствие претензий у потерпевших не меняет оценки содеянного в силу принципа публичности советского уголовного процесса, согласно которому позиция потерпевшего имеет юридическое значение лишь по делам частного обвинения. Вместе с тем, с учетом всех обстоятельств дела, в том числе и с учетом мнения потерпевших, государственное обвинение не ставит вопрос о максимально возможном наказании – смертной казни или пятнадцати годах лишения свободы, а считает возможным просить о назначении Сероштанову двенадцати лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.
На фоне выступления гособвинителя, речь адвоката Забелина казалась беспомощным блеянием овцы, почуявшей бродящего вокруг овчарни волка. А предложение перейти на статью о превышении необходимой обороны и ограничиться условной мерой наказания вызвало лишь презрительные улыбки у народных заседателей. Губан и Конь пытались выкрикивать, что они сами виноваты, и Серого надо оправдать, но судья сделал им замечание и пригрозил удалением из зала.
В результате, после короткого перерыва огласили приговор – одиннадцать лет в колонии строгого режима. Серый обессилено плюхнулся на скамью подсудимых, а его мать громко, с причитаниями, заплакала. Судебное заседание закончилось.
Серого в наручниках конвой вывел через специальную дверь. Губан и Конь подошли к Ворону, настороженные соплеменники окружили их полукругом.
– Мы все что надо сделали? Как договаривались? Вопросов к нам нет?
– Нет, – качнул головой Ворон. Обстановка разрядилась и небритые мужчины, оживленно переговариваясь, вышли из зала.
В вестибюле коллег Серого ждал адвокат.
– Я сделал все что мог, – промямлил он, испуганно глядя то на Оскаленного, то на Ворона. – Если бы другой прокурор, я бы перевел на другую статью… Но это еще не конец, я буду обжаловать…
– Обосрался, так и молчи, – презрительно бросил на ходу Оскаленный. – Плохому танцору всегда яйца мешают! Причем здесь прокурор? Чего ты стрелки переводишь?
– Так она же любовница Жирова, потому и творит, что хочет! Судьи боятся против нее идти, да и все остальные!
Ворон остановился, будто ударился о колонну, схватил адвоката за галстук, притянул к самому лицу.
– Кто этот Жиров?!
– Вы разве не знаете? – испугался адвокат. – Прокурор области! Теперь вы понимаете мое положение?
Ворон оттолкнул его в сторону, и они вышли на улицу. С неба срывались крупные, но пока еще редкие капли дождя. Они остановились на высоком крыльце с колоннами по всем четырем сторонам, под резным балкончиком, с которого хорошо приветствовать идущие мимо колонны юристов в День профессионального праздника. Но такие вещи в Тиходонске не практиковались. Зато от дождя балкон защищал хорошо. Взглянув на затянутое тучами небо, Джузеппе стал закуривать.
– Ты не обижайся, Костян, но я должен тебя объявить! – глядя в сторону, сказал Оскаленный.
– А что случилось? – спросил Джузеппе, глубоко затянувшись.
Ему никто не ответил.
– Должен – объявляй! – пожал плечами Ворон.
– Ну, а как иначе? Смолчу – и с меня спрос будет! А ты знаешь, что почем…
– Ключи дай. – Ворон протянул согнутую ковшиком ладонь. И, подбросив аккуратно вложенные Оскаленным два ключа, спросил: – Ствол в тачке есть?
– Есть, под водительским сиденьем.
– Тогда ждите меня в офисе.
Джузеппе хотел что-то спросить, скорей всего, уточнить – до какого времени ждать, но взглянув в окаменевшее лицо Ворона, передумал. И правильно сделал.
Не обращая внимания на дождь, Ворон прошел к «Ниве» и забрался внутрь. Пистолет он нащупал легко, как только сунул руку под сиденье. Извлек, чуть оттянул затвор, убедившись, что патрон в стволе и, не включая предохранителя, сунул оружие на место, под специально пришитую широкую резинку. Лучше всего стрелять сразу, как только она выйдет – прямо между рядами золотых пуговиц на ненавистном мундире, превращающем любимую девушку Марину в бессердечную юридическую машину – юриста первого класса Головко…
Дождь никак не мог набрать силу – брызгал, прекращался, снова брызгал… Рабочий день заканчивался, и на ступени стайками и по одному выходил юридический люд: солидные судьи и прокуроры, девчонки-секретари, эксперты… Та, которую он ждал, появилась внезапно, и он ее не сразу узнал, потому что был настроен на прокурорскую форму, а она вышла в блузе с открытыми плечами, мини-юбке и своих любимых босоножках на шпильке, – как всегда элегантная, если не считать грубой, бабской сумки через плечо – коричневой, с нелепым клапаном кармана сбоку. Она спустилась по ступенькам, увлеченно возясь с заевшим зонтом, а он подъехал вплотную, и, перегнувшись, распахнул прямо перед ней пассажирскую дверцу:
– Садитесь, товарищ прокурор, подвезу!
Марина подняла голову, они встретились глазами, но лицо ее не изменилось: правда, не появилось дружеской улыбки, но и отрицательных эмоций не появилось тоже.
– Что ж, это очень кстати! – сказала она, как ответила бы шапочному знакомому, решившему оказать любезность и спасти прокурора от дождя.
Ворон был уверен, что она его видела в зале и могла предположить эту встречу, а следовательно, взять охрану или, если адвокат не соврал, попроситься в машину к своему влиятельному покровителю… Но она ничего этого не сделала, а спокойно села в знакомую «Ниву», только поспешно одернула задравшуюся юбку и припечатала ее сверху тяжелой коричневой сумкой, закрывшей голые колени. Словно сургучную печать на конверте поставила, отрезая доступ к содержимому, пусть уже и известному…
Вместо того чтобы плавно тронуться, «Нива» скакнула с места, как бывает у неопытных водителей, слишком резко отпускающих сцепление. Нервы! Мотор заглох, и Ворон повторил маневр «трогание с места на ровной поверхности» – на этот раз удачно.
– Наконец-то я узнал, чем занимается скрытная девушка Марина, – процедил он, ведя машину по Индустриальной.
– А я уже давно узнала про знаменитого спортсмена Константина Воронова, который еще в несовершеннолетнем возрасте получил восемь лет за убийство и провел год в воспитательной колонии. Но потом вроде бы объявился настоящий, взрослый убийца, он взял вину на себя, дело пересмотрели и Костю оправдали. А настоящему убийце, если он действительно настоящий убийца, даже срок не добавили, потому что у него и так была «пятнашка»… Вот интересное совпадение! – В голосе прокурора звучали издевательские нотки.
– На Маяковского, 88 что делала? Или меня с толку сбивала?
– Ты догадлив! Прибежала за несколько минут до твоего появления. Надо сказать, ты оказался доверчивым. Даже слишком, для человека твоей профессии…
– Имеешь в виду спортсмена?
– Нет. Хватит эвфемизмов. Имею в виду бандита.
– Это еще что за слово?
– Бандит?
– Нет, другое. Мудреное, как говорит один мой наставник.
– Вот у него и спроси.
– Ты единственная, кто увидела во мне доверчивость. И только благодаря моему отношению к тебе.
«Нива» свернула на Южный проспект и направилась вниз, к мосту. Справа остались фешенебельные дома из желтого кирпича. Ворон кивнул на них.
– Говорят, простые смертные тут не живут. Но тебе, наверное, помог главный прокурор? Как ценному кадру?
– Да, в известной степени, это так. А куда ты меня везешь? – вдруг холодно спросила юрист первого класса Головко.
– На природу. Ты же любишь выезжать на левбердон? Знаешь там все базы отдыха и кабаки…
– Ты преувеличиваешь. К тому же, сейчас не время для прогулок. И настроения нет, и погода неподходящая.
– Мы не будем гулять. Просто поговорим по душам.
– А ты спросил меня: хочу ли я с тобой говорить по душам, да еще на природе?
– Нет.
– Тогда разворачивайся обратно!
– Здесь нельзя разворачиваться!
Разговор прекратился. «Нива» быстро проскочила не очень загруженный мост, съехала на Левобережное шоссе и через несколько сотен метров, не обращая внимания на запрещающий знак, свернула по проселку в рощу. Небо, наконец, разразилось летним тиходонским ливнем, тяжелые капли барабанили по крыше, вода заливала лобовое стекло таким потоком, что щетки на максимальной скорости плохо с ним справлялись. Стало темно, порывы ветра раскачивали деревья и срывали с них пучки листьев. Гремел гром, черные тучи просекались длинными зигзагообразными молниями.
Ворон не знал, куда он едет и, главное, зачем. Волна злости и обиды спала, только что-то жгло внутри, да угнетало ощущение предательства и обмана. Офаршмаченный пацан – больше не пацан, а он так и не выстрелил, не смыл позора ментовской кровью… Надо вновь собраться с духом, чтобы сделать то, что обязан. А пока он просто вел машину между деревьями и кустарниками, чтобы быть занятым вождением и не думать о том, как поступить в следующую минуту.
Поперек дороги была прокопана канава, и Ворон резко затормозил, – машину занесло и развернуло на мокрых листьях. Все-таки физические препятствия действуют более эффективно, чем дорожные знаки. Хотя вряд ли этим можно хвалиться. Он выключил двигатель, щетки нелепо замерли на середине своего радиуса. Тишина не наступила: выл ветер, забрасывая листьями ветровое стекло, угрожающим крещендо стучал дождь, одновременно обещая и торопя трагическую развязку сегодняшнего спектакля. Ветки кустов царапали кузов, как недовольные вторжением призраки…
– Ну, и зачем ты меня сюда привез? – довольно спокойно для своего положения поинтересовалась прокурор Головко.
Ворон рывком развернулся к ней.
– Но ведь все шло так хорошо, почему ты вела себя, как змея за пазухой?!
– Я вела себя, как обычно. – Она пожала плечами. – Что змеиного я сделала? Ужалила тебя хоть раз?
– Ты выведала про меня всё, что хотела, а сама скрывала – кто ты есть! Хотя знала, что нам нельзя водить дружбу с такими, как ты!
– Кому «нам»? Спортсменам? – со слегка замаскированной издевкой спросила Марина.
Ворон махнул рукой.
– Хватит играть в слова, ты давно знаешь, кто я! Разве не честней было сказать: так и так, я прокурор, наши пути расходятся!
– А ты этого хотел?
Он помолчал.
– Нет.
– Ну, и я не хотела…
– Теперь у братвы глаза открылись! Пацаны знали, что я за тебя вписываюсь, а сегодня увидели, как ты засудила Серого ни за что! За это с меня обязательно спросят!
– Ты-то причем? Судил суд, а я поддерживала обвинение. И не сказала ничего лишнего. Он полностью заслужил свой приговор и еще легко отделался – статья ведь расстрельная!
– Так он же оборонялся! Губану с Конем занесли деньги, обиды не держат, просят освободить… А ему бах – одиннадцать лет! За что? Где справедливость? Не вынул бы шабер – его бы похоронили, а тем козлам дали столько же, сколько ему! Тебе один хрен, кого сажать, а кого хоронить, но Серый – наш друг! Нам не все равно!
– Наверное, мы с тобой друг друга не поймем. – Марина отвернулась. – Но судебная практика не признает преступной самообороны. Нож, тяжелые ранения… Любой суд в стране вынес бы такой же приговор!
– А что, он должен был их на словах уговаривать? – Ворон стал злиться. Они с прокуроршей говорили на разных языках.
– «Одумайтесь, пацаны, это против закона»! – шутовским тоном произнес Ворон. – Только про закон ни у нас не говорят, ни у вас! Такое слово вообще не в ходу, это лабуда для лохов!
– Но мы стараемся этой «лабуды» придерживаться! А вы на нее плюете!
Ворон пришел в ярость.
– Расскажи Серому про ваш закон! И про вашу справедливость! Через одиннадцать лет, если он выживет!
«ПМ» из-под сиденья сам выпрыгнул ему в руку и уперся в бок прокурора Головко. Железом он почувствовал ребра и тут же вспомнил хрупкую девичью фигуру со всеми ее изгибами, выпуклостями и впадинами, что на миг парализовало, нахлынувшую было решимость. И тут же он ощутил, что-то твердое в области солнечного сплетения. Это был такой же «ПМ», только вынырнул он из бокового кармана дурацкой коричневой сумки, и держала его тонкая рука юриста первого класса Головко. Держала уверенно и умело, предохранитель спустить не забыла… Да и лицо у нее было соответствующее: сразу понятно – нажмет и не поморщится…
Кристоффер Хольст
– Не ожидал, Костя? Думал, привез овцу на закланье? – Ствол сильнее уперся в солнечное сплетение, видно, она тоже разозлилась. – И что дальше?
Летний сон в алых тонах
А хрен его знает, что дальше! Это не дешевое кино, где можно выбить наведенное в упор оружие. Тем более в такой тесноте. Дальше либо два выстрела и два трупа, либо расход по-хорошему… Но где тут «хорошее»?
Christoffer Holst
Сзади послышался треск, как будто кто-то наступил на сухую ветку, что-то тяжелое плюхнулось на землю, и сразу вокруг машины выросли темные угрожающие силуэты.
Sweet, Red Summer Dreams
– Запрись, Маша! – Ворон мгновенно заблокировал дверь, завёл движок, включил заднюю передачу, вдавил педаль газа… Напрасно: «Нива» вздрогнула и бессильно заглохла – бревно под колёса бросили, суки!
Вспыхнул яркий фонарь, по боковому стеклу ударили чем-то железным, но не разбили.
© Christoffer Holst, 2019
– Ну, ты и резкий, лошара! – произнёс гнусавый, возможно, нарочито измененный голос. – Но больше не рыпайся, мозги выбью! Выходите, голубки, в тачиле все равно не отсидитесь!
© Савина Е., перевод на русский язык, 2021
Ворон прищурился, заслонился левой рукой от слепящего света. Кажется, трое. Что-то держат в руках, похоже, волыны… Он чуть приоткрыл окно.
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
– Слышь, пацаны, вы попутали. Я – Ворон! – громко сказал он. – Свет убери!
* * *
– Чё? – хрипло спросил гнусавый. – Своей вороной командуй! Ну-ка, пусть открывает клювик!
Кто-то безуспешно дергал дверь Марины и матерился тонким голосом.
Глава первая
– Открывай, шлюха, хуже будет! – И сразу стали бить в окно чем-то тяжелым. Стекло не выдержало – посыпались осколки.
– Пацаны, не лезьте в блудную! – как можно внушительней произнес Ворон. – Меня не знаете, так Оскаленного знать должны, Бешеного… Это мои люди…
Канун праздника летнего солнцестояния, 2017
– Да мне по хрен кто ты, и кто там у тебя скалится! Будешь тихо сопеть, лавэ отдашь – может, и отпустим. А вороне твоей придется поработать…
Сильный удар разбил и водительское стекло, рука в перчатке выключила блокиратор, двери распахнулись одновременно, гнусавый упёр обрез Ворону в щеку:
Чудесным теплым днем я поднимаюсь на борт судна и отправляюсь навстречу новой жизни.
– Вынимай ключи, живо! Башку снесу!
Судно, которое увезет меня прочь от всего, что было. К чему-то совершенно новому.
С другой стороны кто-то вцепился Марине в волосы и, по-прежнему тонко матерясь, тащил наружу.
Прочь от всего, что вместили последние месяцы.
– Быстрей, цаца, а то нос отрежу!
От всех слез, от всех бессонных ночей, проведенных перед телевизором в компании мороженого. Или как оно там должно выглядеть. Во всяком случае, я всегда именно так представляла себе расставание. Ну ладно, возможно, кто-нибудь на моем месте махнул бы в Австралию, прыгнул с тарзанки или пустился бы вплавь по Нилу на крокодиле, чтобы вновь обрести себя. Но что может быть лучше проверенного киношного способа справиться с навалившимся отчаянием – выплакать все слезы, которые необходимо выплакать, и съесть все мороженое, которое необходимо съесть. Очень-очень много мороженого.