— Вы уверены, что он это сказал? — спросил бывший следователь.
— Да.
— Что еще он говорил о яре? О своем вечере?
— Нет, больше… ничего.
И тогда Тарас Адамович объяснил ему.
Единственный трамвайный маршрут, пролегавший через яр — маршрут 20-го трамвая. Если художник часто ездил этим маршрутом, можно было надеяться на показания контролеров.
Конечно, Олег Щербак в ту ночь мог бродить по совсем другим киевским околицам или остаться ночевать дома и не тащиться пешком с Куреневки до самой Гоголевской. Мог бы, однако в тот вечер все произошло иначе.
Уже после возвращения в полицию, Тарас Адамович снова встретился с Олегом Щербаком и спросил:
— Зачем было тащиться ночью через яр?
— Не знаю. Не хотел оставаться в доме. Не мог, после того, как Марьяна… Я даже обрадовался, что пойду через яр — мне необходимо было успокоиться, пока не дойду до людных улиц.
— Получилось?
— Не очень.
— Расскажите о том, как вы доставляли девушек в дом.
Художник пожал плечами.
— Это оказалось не так уж сложно. По крайней мере, с Натальей. Кажется, она была влюблена в меня, — и добавил: Сейчас вряд ли. Я пригласил ее на природу. Будете смеяться — сказал, что покажу Киевскую Швейцарию, Репьяхов яр. Она согласилась. Потом я привел ее к дому и сказал, что хочу познакомить со своей бабушкой. Она спокойно зашла внутрь. Дальше было просто.
В доме из желтого кирпича полиция обнаружила подвал с выходом под полом одной из комнат.
— Вы знали, что нужно искать подвал? — спросил Щербак.
— Да. Вы сами сказали, что увидели Марьяну наверху. Из этого следует, что девушки находились где-то внизу. Мы обыскали подвал во дворе, потом искали в доме.
— Я пытался обустроить все так, чтобы им было удобно. Я не собирался…
— Убивать их?
Художник промолчал.
Под домом действительно было обустроено кое-какое жилище, по крайней мере, там было тепло.
— Бывший владелец разместил печь внизу — неизвестно почему. Я когда-то подумал о том, что если бы захотел держать кого-то в плену, то сделать это было бы несложно, — продолжил свой рассказ Щербак. — Поэтому отгородил печь и выход наверх стеной, установил дверь — провозился с этим довольно-таки долго, оббил стены деревянными панелями. Девушки не сразу поняли, что они под землей, так как видели только вход в отсек с печью. Не уверен, но, возможно, до побега Марьяны они даже не догадывались, где находятся. Наталья могла рассказать им только о доме.
— Как вы привели в дом Марьяну и Веру?
— С Марьяной было сложно. Я ей не нравился. Она игнорировала мои приглашения и открыто насмехалась. Но ведь она была одной из звезд Нижинской. Я следил за ней, ходил на все выступления в Интимном театре, был уверен, что должен это сделать. Меня знали в театре, я иногда гримировал актеров. Облюбовал дальнюю гримерную, которой редко пользовались, позвал туда Марьяну, купил цветы и пирожные в «Семадени». Заварил… — он умолк в нерешительности.
— Императорский связанный чай? — спросил Тарас Адамович.
Художник улыбнулся.
— Я сказал ей, что меня попросил кто-то из ее поклонников. Сказал специально со злостью, чтобы она подумала, что я ревную. Вероятно, она сама придумала, кто это мог быть. Я пытался подгадать так, чтобы цветок распустился именно в момент ее прихода. Она выпила чаю и уснула.
— Что было в чае? — спросил следователь.
— Т… таблетки… Купил у проститутки. Они такими иногда промышляют. Она сказала — действуют безотказно, человек почти сразу засыпает. Я боялся навредить, но она сказала, что все будет хорошо. Я решил, что Марьяна… сама виновата. И подмешал пилюлю в чай.
— Что было дальше?
Художник помолчал несколько минут — видимо, собираясь с мыслями, потом ответил:
— Я все продумал. Не верил, что получится, но спланировал и подумал: пусть все решит судьба. Если получится — выходит, я все делаю правильно. Она уснула, я надел на нее пальто моей бабушки, парик и загримировал. Сначала думал, что просто накину вуаль на шляпу, но потом решил, что если буду выглядеть подозрительно — к тому же я волновался — меня остановят и заглянут под вуаль. А тогда точно арестуют, если увидят девушку без сознания в седом парике. Поэтому я приклеил брови и нос, а еще — большую бородавку. Когда я выкатил коляску с Марьяной в коридор, понял, что у меня нет никакого объяснения для тех, кто может увидеть меня. Что делать, если кого-то встречу? А если меня спросят, куда и кого я везу?
Мне повезло — пока я гримировал, представление закончилось, толпа заполнила весь холл. Мне помогли спустить коляску на первый этаж, я покатил ее в направлении трамвайной остановки. В трамвае никто не обращал на нас никакого внимания, так я добрался домой и понял — удалось! С Верой все было почти так же, разве что волновался я уже меньше. И заранее знал, что выеду в холл, когда вся толпа будет уже там.
Он помолчал и добавил:
— Я видел в тот вечер ее сестру. Она не заметила меня или не обратила внимания на мужчину со старухой в инвалидной коляске. Хотя она заставила меня нервничать — прошла совсем рядом, я даже подумал — сейчас заглянет ей в лицо и узнает даже в гриме. Не заглянула. Судьба и в этот раз была на моей стороне.
Тарас Адамович спросил:
— Зачем три девушки? Когда это должно было прекратиться?
Художник посмотрел сквозь него и сказал, будто сам себе:
— Когда бы они прекратили. Я хотел, чтобы балет стал таким, как раньше, чтобы люди снова увидели его красоту. Утонченность, а не вульгарность. Невесомость, а не резкость и акробатику. Неужели вы не поняли?
В центральной комнате дома из желтого кирпича они убрали с пола ковер, под которым нашли дверцу — вход на лестницу, ведущую вниз. Несколько полицейских спустились в люк, Тарас Адамович остался наверху. Он понимал, что ему сейчас проще, чем Мире на улице, но также чувствовал, как ожидание сжимает горло стальным обручем. Хотелось разорвать его одним движением, спуститься вниз, увидеть все собственными глазами. Откуда-то из-под пола послышались возгласы. Потом вынырнула голова полицейского, он улыбнулся и сказал:
— Живы!
Наверное, Тарас Адамович улыбнулся ему в ответ, Репойто-Дубяго взмахом руки отправил посланца с добрым известием к Мире и Менчицу.
Тарас Адамович с первого взгляда понял, которая из них Вера Томашевич. Мира ни разу не показала ему фотографию, но даже если бы он не видел ее на портрете Олега Щербака, все равно узнал бы. Эта хрупкая темноволосая девушка с бледным лицом была чем-то неуловимо похожа на свою сестру.
Вера Томашевич улыбнулась. За ее плечом всхлипывала вторая узница — Наталья Скиба. Он проводил их до калитки, услышал, как Репойто-Дубяго справляется об их самочувствии, говорит, что вместе с ними прибыл врач. Вера Томашевич спокойно шла рядом, чуть щурясь от солнца. И только когда вышла за калитку дома, в котором провела более двух месяцев, почти упала в объятия сестры.
Начальник сыскной части Киевской городской полиции усадил девушек в автомобиль и еще раз спросил у Тараса Адамовича:
— Уверен?
— Да.
— Есть еще автомобили и извозчики. Выбирай, что хочешь.
— Нет, я проедусь на трамвае. Тем более что этот маршрут вот-вот пустят в объезд по Глубочицкой. Сегодня едва ли не последний мой шанс полюбоваться видами Киевской Швейцарии — так, кажется, ее называют?
— Именно так. Что же, встретимся на Владимирской. Здесь — кивнул Репойто-Дубяго на двор — пока продолжат работать эксперты. Отчеты можно будет прочесть уже сегодня вечером.
Тарас Адамович кивнул. Проводив автомобиль взглядом, он оглянулся на Якова Менчица.
— Вы остаетесь?
— Нет. Я еду на Владимирскую — возьму показания у девушек, когда они будут готовы говорить.
— Можете составить мне компанию, — улыбнулся бывший следователь, — я собрался…
— Ехать на трамвае. С удовольствием присоединюсь к вам, — сказал Менчиц.
Вдвоем они не спеша направились к трамвайной остановке, думая каждый о своем. Первым нарушил молчание молодой следователь.
— Дело не завершено, — то ли спрашивал, то ли утверждал он.
— Совершенно верно, — подтвердил Тарас Адамович.
— Мира знает?
— Нет, но я не уверен, что Мира стремится наказать виновных. Для нее главнее всего было найти сестру. Возможно, именно это непреодолимое ее стремление смогло переломить ход столь непростой истории.
Молодой следователь остановился.
— Что вы имеете в виду?
— Напрасно игнорировать тот факт, что нашему борцу за искусство необыкновенно везло в течение всей этой истории.
Менчиц молчал. Тарас Адамович улыбнулся:
— Однако вы ведь не станете отрицать, что не заметили, как в какой-то момент незаурядно стало везти нам. Интересные повороты, неосмотрительные фразы, странные встречи, удача, которая кажется неуловимой, а потом внезапно падает тебе просто в руки, — он оглянулся на Менчица. Тот стоял посреди улицы и мечтательно смотрел куда-то вдаль, туда, где солнце начинало скатываться за Репьяхов яр.
— А вы сейчас, между прочим, не о той ли блондинке под вуалью думаете, которую нам так и не удалось задержать? — спросил Тарас Адамович.
Молодой следователь улыбнулся и ответил:
— Нет. Мне кажется, удача выглядит совсем не так.
Они ехали в вагоне трамвая вдоль обрыва, любовались закатом солнца и говорили о варенье и отпечатках пальцев, грузинском чае и визите императора, Вере Томашевич, которая, наверное, теперь будет танцевать какую-то вакханку в балете Нижинской, и о кофе в «Семадени», намеренно избегая лишь одной темы — у обоих следователей было подозрение, что похититель балерин художник Олег Щербак работал не один.
XXX
Самое страшное преступление в мире
Тарас Адамович помнил, какой вид имела киевская сыскная часть до того, как Георгий Рудой впервые переступил порог здания на Владимирской, 15. В то время ею руководил помощник полицмейстера, совмещая обязанности главного следователя с основной должностью. По коридорам сыскной части слонялись несколько отправленных для этой работы городовых, а делопроизводство состояло из двух журналов. Первый, «Настольный реестр», называли «темным», туда вносили информацию о подозрительных лицах и они канули в Лету на его запыленных страницах. Второй, «Сыскной алфавит», представлял собой алфавитный список всех, находившихся в розыске. Из технических средств работы в участке был фотоаппарат, однако никто не знал наверняка, исправен ли он. Георгий Рудой, в возрасте двадцати восьми лет, признанный негодным к военной службе по причине слезной фистулы левого глаза и коризного процесса носовых костей, в августе 1901 года получил должность начальника сыскной части Киевской городской полиции.
Август — удивительный месяц, месяц невероятно красивого звездного неба и метеоритных дождей. Олег Щербак похитил балерину Веру Томашевич тоже в августе.
Георгий Рудой проработал на указанной должности с 1901 по 1907 год. Ему удалось сделать невозможное — полностью реорганизовать сыскную часть, однако после того, как полицмейстера Цихоцкого, покровительством которого пользовался Рудой, обвинили в злоупотреблениях по службе, начальника сыскной части перевели на другую должность.
После реорганизации Рудого сыскное отделение Киевской городской полиции насчитывало двадцать шесть штатных работников. На третьем этаже дома на Владимирской разместились: заведующий, два околоточных надзирателя, пять чиновников, которые числились в штате городской полиции, шестнадцать городовых, полицейский фотограф «со своим материалом», переводчик с иностранных языков и даже дрессировщик собак.
А еще в сыскной части время от времени появлялись вольнонаемные тайные агенты, число которых не было постоянным. Кроме четырех столов — следственного, стола происшествий, личного задержания, а также справок и наблюдений, в структуру розыскной части входил антропометрический кабинет, на который Георгий Михайлович возлагал большие надежды. Появление кабинета в 1902 году в стенах Киевской городской полиции стало началом создания криминалистических подразделений в других украинских городах. Когда Рудого переводили на другую должность, Тарас Адамович понимал, кого теряет Киев. Большинство его коллег тоже это понимали.
Зато Министерство путей сообщения в его лице получило в свое распоряжение талантливого, неутомимого и преданного делу заведующего агентурой розыска грузов при Управлении Юго-Западной железной дороги. Георгий Рудой остался верен своей профессии следователя, хотя ему и пришлось переквалифицироваться из городского в транспортного.
В прошлом году в письме к Тарасу Адамовичу он сообщил, что поселился в Фастове Васильковского уезда Киевской губернии в небольшом имении — имел четыре десятины земли и водно-турбинную мельницу в селе Романовка Сквирского уезда.
Очевидно, его фастовский шахматный партнер Григорий Сильвестрович не отправил Миру Томашевич к Георгию Рудому по одной причине — тот пребывал на службе, имение пустовало. Судьбе было угодно так, чтобы сестра пропавшей балерины пришла в подольский домик Тараса Адамовича, спрятанный в тени благоухающего яблоневого сада.
Интересно, дома ли сейчас Георгий Михайлович? Или же опять где-нибудь в отъезде — по делам Юго-Западной железной дороги? Они прибыли в Фастов втроем — Тарас Адамович в сопровождении двух сестер Томашевич. Счастливая Мира рассказывала Вере о хозяйке дома, Марте, жене Сильвестра Григорьевича. Вера сдержанно отвечала на вопросы, изредка шутила, однако бывший следователь чувствовал горькую иронию, проскальзывавшую в ее шутках, едва заметный намек на усталость или боль. Почти одиннадцать недель заточения не миновали для балерины бесследно. А для кого бы миновали?
С ее похитителем Тарас Адамович снова говорил в кабинете для допросов. Олег Щербак не изменил выражения лица, когда услышал о том, что полиция обнаружила в его доме двух девушек и освободила их. Где-то в глубине зрачков промелькнуло что-то знакомое, то, что Тарас Адамович воспринял за облегчение. Бывший следователь молча положил на стол папку и пододвинул ее подозреваемому.
— Что это? — спросил Щербак.
— Откройте — и увидите.
— А если не захочу открывать?
— Это ваш выбор. Однако, думаю, вам стоит знать то, что известно мне.
Художник осторожно прикоснулся к папке кончиками тонких пальцев, откинул прядь волос со лба и сказал, прищурившись:
— Думаю, это самое страшное преступление в мире.
Тарас Адамович вопросительно посмотрел на него. Художник объяснил:
— Если ограбить человека или ранить, все можно исправить — вернуть вещи, заплатить за лечение. Преступления страшны своей непоправимостью. Вы сейчас совершаете самое страшное.
— Что именно?
— Лишаете меня незнания. Если я открою сейчас папку и прочту то, что в ней, вы не сможете этого исправить.
— Не смогу, — Тарас Адамович задумчиво посмотрел на него. — Думаю, вы правы относительно преступления. Я в самом деле сейчас совершаю нечто непоправимое, потому что вы не сможете смотреть на вещи так, как смотрели раньше. И да, я лишаю вас права на незнание. Но, — бывший следователь посмотрел в глаза художнику, — делаю это без малейшего сожаления.
В Фастове Тарас Адамович спрыгнул с повозки на развилке дорог и сказал сестрам:
— Сильвестру Григорьевичу и жене — приветствие.
— Вы и сами сможете сказать им это, — заметила Мира.
— Только вечером. Сначала хочу навестить старого друга.
Извозчик хлестнул коня, бывший следователь зашагал в противоположную сторону. В фастовском доме старого друга Георгия Михайловича Рудого он бывал несколько раз. Впервые — не по делу, а просто потому, что было время и возможность заехать с визитом. Густой, не слишком ухоженный сад выглядывал из-за ограды имения бывшего начальника сыскной части Киевской городской полиции. Тарас Адамович открыл калитку и пошел по ведущей к дому тропинке.
Уже за столом, угощаясь яствами и удивительным медовым напитком, обжигающим горло, он отвечал на вопросы хозяина.
— Преступление с переодеванием? — спрашивал Георгий Рудой и улыбался. — Помнишь Ланге из Одессы? Он любил переодеваться, когда раскрывал дела. Даже в женское платье наряжался, а иногда и платком закрывал себе усы.
Говорил и пододвигал гостю какой-то особенный паштет, подливал в рюмку медового пламени.
— Чей мед? — спрашивал гость.
— А ты не знаешь? С пасеки Сильвестра Григорьевича, — напомнил хозяин об их общем друге.
Пили, вспоминали. Георгий Рудой спрашивал:
— Как обнаружил похитителя?
— Сначала похитителя, потом — убийцу, — ответил Тарас Адамович.
— Художник убил девушку? — качнул головой хозяин.
— Художник, — кивнул Тарас Адамович, мысленно возвращаясь в обшарпанный кабинет для допросов…
Олег Щербак открыл папку, посмотрел на бумаги.
— Отчет эксперта судебной медицины? Зачем?
— Для ознакомления, — ответил бывший следователь.
Подозреваемый погрузился в чтение, быстро пробегал глазами строчки, казалось, просматривал отчет по диагонали. Тарас Адамович следил за ним, не сводя глаз, старался не пропустить малейшего изменения в лице, движения мышцы или нервного дрожания губ.
Бывший начальник сыскной части Харьковской городской полиции титулярный советник Виталий Владимирович фон Ланге, много лет проработавший в Одессе и оставивший мемуары о своей работе, вспоминал, как расследовал однажды убийство старика-птичника Синицына.
У того была своя будка на рынке, и слыл он в городе скрягой и человеком денежным. Воры, проникнув в его квартиру, обчистили ее, но денег не нашли — старик всегда носил их при себе. В ту же ночь на него напали, убили и ограбили. Ланге был следователем, утром присутствовавшим на месте происшествия, наблюдал, как местный пристав опрашивает свидетелей. Взгляд Ланге остановился на известном грабителе по кличке Голдыш. Сработала интуиция. Он подошел к мужчине и спросил:
— А не ты, случаем, старикана-то угробил?
Голдыш, отрицая свою причастность к преступлению, обиженно сказал:
— Ваше благородие, вы разве не знаете мою специальность? Замок взломать, шапку с головы содрать, пьяного обшарить. Я в своей жизни курицы не зарезал, а то бедного старика жизни лишить.
— А его и не зарезали, — заметил Ланге.
Позже следователь написал в мемуарах, что бегающие глаза, судорожность губ и лица — все вместе подсказывало ему, что убийцей Синицына был не кто иной, как Голдыш. Он крайне сожалел, что не арестовал его сразу.
Когда Олег Щербак начал читать отчет, принесенный Тарасом Адамовичем, лицо его было спокойно. Потом глаза художника перестали бегать по строчкам, замерли в одной точке. Тарас Адамович заметил, как медленно, будто проступает изображение на фотокарточке, каменеет подозреваемый. Позеленевший цвет кожи состарил его лет на десять. Он более не походил на Париса, или наоборот — стал похож на Париса, осознавшего, что ему не избежать сражения с Гектором. Вот только Олег Щербак убегать не собирался. Он поднял глаза от папки и с упреком посмотрел на Тараса Адамовича. Сказал, словно каркнул:
— Она же… упала. Она убегала и упала.
— Нет, — ответил Тарас Адамович, — эксперт, осматривавший тело, абсолютно уверен, что смерть наступила не от удара головой.
Щербак молчал и, казалось, не слышал его. Бывший следователь сказал:
— А это и есть второе самое страшное преступление. Как вы сказали — страшное своей непоправимостью. Если забрать у человека право на незнание — вам вряд ли удастся это исправить. Однако если забрать право на жизнь — сработает тот же закон.
Художника бросило в дрожь…
— Что было дальше? — спросил Рудой.
— Он согнулся пополам и его вырвало.
— И все?
— А потом он назвал имя убийцы.
— Ты знал это с самого начала?
— Что именно?
— Что у него был сообщник?
— Не совсем. Я постоянно ловил себя на мысли, что он не похож на убийцу и не столь хладнокровен, чтобы покрывать убийцу.
— Зато достаточно хладнокровен, чтобы похищать девушек и гримировать их под свою мертвую бабку, — заметил Рудой.
Тарас Адамович не спорил, ему было о чем рассказать:
— Одна из девушек погибла. По версии нашего подозреваемого — упала и ударилась обо что-то головой. Но он говорил не слишком уверенно, я понял, что со смертью Марьяны не все так просто. Эксперты, которые осматривали тело, подтвердили мою обеспокоенность: девушка была задушена. Кроме того, арестованный не спешил называть адрес дома, где прятал девушек. Я не верил, что ему до такой степени безразлична их судьба, — ведь они могли умереть, от жажды, например. Из этого следовало, что есть еще некто, имеющий доступ к подвалу.
Тарас Адамович задумчиво посмотрел в окно. С этого ракурса сад выглядел еще более заброшенным, чем с улицы, вероятно, хозяина не слишком заботило его состояние.
После того как Олег Щербак прочел отчет, он рассказал ему все, что знал. Терять незнание оказалось весьма болезненным процессом, подозреваемый не сразу поверил в случившееся.
— Почему же? Разве не он проделал почти всю работу?
— Он верил в свою миссию по спасению балета. В то, что судьба указывает ему правильный путь.
— Фаталисты скучны, — пожал плечами Рудой.
— Его сообщника трудно назвать фаталистом. Он как раз из тех, кто пытается взять судьбу в свои руки.
— И кто же он?
— Тоже художник, Ярослав Корчинский. Тот самый, которого я встретил в Интимном театре, он еще помогал с гримом дублерше Веры Томашевич.
— Как я понял по твоему тону, этот балет спасать не собирался.
— Нет, его мотивы избиты и прозаичны — стремление отомстить сопернику. Потому он подстрекал Щербака похитить балерину, чтобы вывести на чистую воду несостоятельность таланта Нижинской. На самом деле, Марьяна отказала ему, а штабс-капитан Сергей Назимов еще и оконфузил, не пропустив в кофейню «Семадени». Корчинский был в гриме и форме солдата — разыгрывал Марьяну, с которой у офицера был роман до встречи с Верой Томашевич. Назимов узнал его и сказал, что в изысканную швейцарскую кофейню рядовых не пропускают.
— И это все?
— Да. Просто он думал, что первой Щербак похитит Марьяну Залевскую. Однако у них оказались разные взгляды относительно таланта балерин.
Тарас Адамович вздохнул. Он должен был бы подумать об этом раньше, еще когда впервые побывал за кулисами Интимного театра. Корчинский и Щербак были не просто друзьями, а еще и одноклассниками в гимназии, потом вместе учились в Рисовальной школе Мурашко. Какое-то время снимали вместе квартиру.
Он ведь подловил Щербака на вранье еще тогда, когда тот ворвался к нему в дом и пытался изображать из себя ухажера, переживающего за судьбу пропавшей девушки. Если бы он… Если Тарас Адамович когда-нибудь засядет за мемуары, то, вероятно, будет писать нечто подобное витиеватым фразам фон Ланге, мол, как жаль, что я не арестовал его тут же, с места в карьер. И отгонял навязчивые мысли традиционным: «Ты уже не полицейский. Частное лицо никого не может арестовать». Но тогда, тогда Марьяна, возможно, была бы жива.
Ярослав Корчинский отвечал на вопросы бесцветным голосом. Наверное, не слишком верил в то, что его все же арестовали. Первые два похищения не привлекли ничьего внимания, поэтому он был уверен, что третье также сойдет им с рук. О том, что случилось с Марьяной, он не говорил до тех пор, пока его сообщник не дал подробных показаний о том вечере.
— Я не знаю, как она сбежала, — говорил Олег Щербак, — не могу понять. Дверь запиралась на замок, открыть его можно было только снаружи.
На его вопрос ответил Корчинский. Тарас Адамович объяснил Щербаку:
— Он выпустил ее. Кажется, он считал это игрой. Девушка вышла из заточения на свободу… Корчинский надеялся, что Марьяна отблагодарит его за освобождение.
— А она?
— Оттолкнула его, попыталась убежать. Расскажите то, что вы видели.
— Я… Я испугался или просто… оцепенел. Марьяна куда-то бежала. Платье на ней было разорвано, я тогда не понял, почему. Она была в слезах. Кричала, что приведет сюда полицию. Я остался на месте, он побежал за ней. Сказал, что вернет ее. Я боялся, что ее крики услышат, хотя соседние дома были далеко. Я не могу точно сказать, сколько времени прошло. Говорил себе, что нужно спуститься вниз — проверить остальных девушек, но не мог шевельнуться. А потом…
— Он вернулся?
— Он нес ее на руках. Я подумал, что она потеряла сознание. Я хотел верить в то, что она потеряла сознание. Но потом я увидел кровь на голове. Он сказал, что она упала и ударилась о камень.
— Вы хотели в это верить?
— Да. Очень хотел. И поверил.
Вера Томашевич дополнила протоколы и отчеты подробностями о своем похищении и пребывании в подвале. Девушка говорила холодно, без лишних эмоциональных возгласов, просто излагала факты, иногда дополняя их собственными предположениями. Тарас Адамович даже подумал, что совсем иначе представлял себе балерину, любимицу Брониславы Нижинской. От Веры веяло тревожным предчувствием, она выбирала для себя темные платья, подчеркивавшие бледный овал ее лица. К ним не подходила брошка с ярким георгином, но она больше и не носила ее.
В доме старого друга Сильвестра Григорьевича тепло и уютно. Вероятно, Марта сейчас угощает девушек свежими пирожками — она пекла их с самыми невероятными начинками. Тарас Адамович предпочитал айвовую. Теперь можно возобновить переписку с Сильвестром Григорьевичем, завершить так внезапно оборвавшуюся партию. Сказать что-нибудь теплое, что подбодрило бы шахматного партнера — так как Сильвестр Григорьевич может чувствовать себя неловко после последнего столь категоричного письма о том, что партия откладывается. Рудой отвлек его от размышлений:
— Тарас Адамович…
Что-то в его тоне расшевелило усыпленное в глубине сознания подозрение.
— Ты же не хочешь сказать… — начал бывший следователь.
Заведующий агентурой по розыску грузов при Управлении Юго-Западной железной дороги Георгий Рудой утвердительно кивнул:
— Как раз хочу.
— Я больше не следователь.
— Ага, еще вспомни сейчас о саде и огороде, — улыбнулся бывший начальник сыскной части.
— Вспомню. Тем более я не самый лучший следователь для работы на железной дороге.
— Вот это как раз и хорошо, потому что я буду говорить с тобой не о железной дороге. На железной дороге я как-нибудь и сам справлюсь, — он решительно сдвинул рюмки и плеснул в них хмельного меда. — Что касается сада и огорода, тут все просто, Тарас Адамович: приближается зима.
— Появится возможность навести порядок в бумагах, продолжить прерванные партии.
— Ты же говорил, у тебя секретарша.
— Я нашел ее сестру, думаю, Мира Томашевич…
Рудой махнул рукой:
— Думаю, Мира Томашевич подписала контракт — ты слишком педантичен, чтобы договариваться на словах. Уверен, там нет точной даты окончания ее работы. И осмелюсь предположить — девушка с радостью согласится помогать тебе с бумажной работой, если ты вдруг возьмешься за другое расследование. Или я ошибаюсь?
Вряд ли он ошибался. Георгий Рудой внимательно смотрел на бывшего коллегу. Тарас Адамович сказал:
— В чем суть дела?
— А вот тут, Тарас Адамович, вынужден предупредить: охотно расскажу тебе, и все-таки я уверен, что, выслушав мой рассказ, ты не сможешь отказаться. Предлагаю тебе еще раз все хорошенько взвесить. Если и впрямь захочешь узнать — приходи, и, что тут говорить — я лишу тебя права на незнание. Самое страшное преступление — так он сказал? Это и в самом деле самое страшное преступление.
Марта хлопочет, накрывает на стол, Сильвестр Григорьевич обнимает Тараса Адамовича, предлагает сразу засесть за шахматную доску. Хозяйка останавливает мужа, приглашает гостя к столу, говорит, что хозяин, кажется, не в своем уме, если вместо угощения предлагает двигать фигуры на доске.
Стол ломится от угощений. В огромной макитре — вареники. Сейчас не время для вареников с вишнями, но с начинками Марта любит экспериментировать. По правую руку от него — тарелка с паштетом.
— Из телячьей печенки, — говорит Марта, проследив за его взглядом. Подставляет на стол глубокую миску с любимой колотухой Сильвестра Григорьевича. На других блюдах — запеченные цыплята, галушки, брынза, сырные клецки, тушеная тыква и капуста. Между кушаньями краснеют маринованные томаты — не зря, вероятно, Марта выдумала какой-то особенный рецепт и теперь имеет возможность похвастаться. Гречневые голубцы и пышки, коржи и пироги, рыбные крученики и творожная бабка.
Бывший следователь поискал глазами легендарное блюдо хозяйки — пирожки с калиной — может, спрятались за макитрами и тарелками? Сильвестр Григорьевич улыбается, говорит, что еще немного и будет готово главное кушанье — молочный поросенок.
Тарас Адамович забывает о пирожках, слушает щебет Марты о томатах, пробует. И вправду вкусные, с горчинкой, но сладкие. Марта сообщает, что никогда не выдаст ему секрет, но почти сразу перечисляет все составляющие. Он сидит напротив сестер. Они похожи и в то же время не похожи. Мира чуть выше, серьезней. Вера более хрупкая, с темными волосами, удивительным разрезом грустных голубых глаз. Однако в этих глазах, где-то глубоко-глубоко, сияют лукавые искорки, едва заметные за дымкой печали. Странное сочетание.
Марта благодарит, заверяет: не сомневалась, что Вера вернется. Девушки улыбаются. Мира — счастливо. Вера — механически. Интересно, что там со второй девушкой, Натальей? Сильвестр Григорьевич рассказывает о пасеке, нахваливает мед. Расспрашивает друга о городских новостях, Марта — о визите императора. Он что-то отвечает, однако мысли его заняты другим. Он думает о Вере Томашевич.
Хозяйка дома заваривает кипятком душистые травы. Кажется, он нигде не пил такого чая, как у Марты. Удивительный чай, с чабрецом и мятой. Других трав ему распознать не удается, а Марта не спешит открывать свои колдовские секреты. Вера с теплой чашкой душистого напитка стоит у окна, смотрит, как кружатся в воздухе первые в этом году снежинки. Может быть, сейчас они кружатся и над Киевом.
— Как вы себя чувствуете? — задал Тарас Адамович Вере банальный вопрос, на который она, вероятно, отвечала уже сто тысяч раз.
Она чуть медлит, потом произносит:
— Не знаю… Как-то. Что с ними будет?
Он понимает: она спрашивает о Щербаке и Корчинском. Однако бывший следователь не уверен, что именно девушка хочет услышать в ответ.
— Суд. Возможно — Сибирь. Точно не знаю.
— Приговоры будут одинаковыми?
— Не обязательно. Возможно, Корчинскому грозит более суровый. Марьяна… — объяснил Тарас Адамович.
Она молчала. Он спросил:
— Почему вы поинтересовались?
— Не знаю, как объяснить. Думаю об этом постоянно. Мне не сложно понять мотивы Яся — у него была личная неприязнь ко мне или Назимову, наверное — к Марьяне. Может быть, это мы виноваты в том, что случилось?
— Нет, Вера. Виновный всегда тот, кто совершает преступление.
Она смотрела в окно, будто не слыша его.
— Почему вы спросили?
Бывший следователь отставил чашку, которую до этого держал в руках.
— Не знаю. Просто думаю, что если кто-то совершает преступление по личным мотивам — это… это можно понять как-то… по-человечески. Возможно, мне не следовало насмехаться над ним, не позволять Назимову… Марьяна могла быть излишне сурова с поклонниками, которых не считала… достойными. Но когда кто-то запирает тебя в подвал, хотя не имеет никакого мотива лично против тебя… Понимаете, Олег был мне другом. Он рассказывал смешные истории, помогал делать грим. Мы вместе ходили на каток, гуляли в Шато де Флер. Это были не романтичные отношения, нет, но… Зачем он это сделал? — спросила она, обратившись к Тарасу Адамовичу. И, не ожидая ответа, продолжила: — Когда кто-то совершает преступление без личной ненависти к тебе — вот что страшно.
Он внимательно посмотрел на нее.
— Самое страшное в мире преступление, — медленно произнес, будто сам себе.
— Да, — кивнула она, — самое страшное.
Он молчал. Девушка переменила тему разговора:
— Наталья сказала, что вернется в театр. Кажется, уже приходила на репетиции.
— А вы?
— Я? — она поднесла к губам чашку, глотнула напитка. — Тоже вернусь. Я не знаю, как это — не танцевать. Он и так отобрал у меня балет на два с половиной месяца.
Тарас Адамович посмотрел в окно, заметил, как земля покрылась тонким белым слоем, как снег повалил хлопьями. Подумал о том, что Олег Щербак не хотел отбирать у Веры балет. Напротив — хотел забрать Веру из балета. А вслух сказал:
— Рад, что вы вернетесь на сцену.
— Я говорила с Брониславой Нижинской. Она вспоминала о вас. Я рассказала ей об Олеге, о том, зачем он это делал.
Он перевел взгляд с окна на девушку.
— Она сказала, что хочет открыть собственную балетную студию, потому что ставить хореографию с балеринами, которые прошли классическую школу, иногда почти невозможно. Для своей хореографии она собирается обучать неподготовленных танцовщиц.
— Интересно.
— Да, — лицо ее просветлело, — балет изменяется. Не искажается, как он считает — нет! Обновляется и трансформируется. Когда-то балерины танцевали в туфельках на каблуках. Когда на сцене впервые появились балерины на пуантах, не все восприняли это с восторгом. Были и те, кто считал, что балет перестает быть балетом. Я вернусь в театр, — она улыбнулась. — А что будете делать вы?
Бывший следователь не ожидал такого вопроса, он улыбнулся балерине и ответил:
— Вернусь к своему другу, который припас для меня новое дело, — сознался он. — Однако сначала я должен поговорить с вашей сестрой.
Балерина Вера Томашевич с пониманием посмотрела в глаза бывшему следователю. Он глотнул ароматного колдовского чаю хозяйки дома и отправился во двор, где Мира Томашевич в пальтишке с пышной меховой оторочкой любовалась сказкой первого снега.