Эндрю Хантер Мюррей

ВЕЧНЫЙ ДЕНЬ

И посмотрел на воздух и увидел, что воздух неподвижен, посмотрел на небесный свод и увидел, что он остановился и птицы небесные в полете остановились, посмотрел на землю и увидел поставленный сосуд и работников, возлежавших подле, и руки их были около сосуда, и вкушающие не вкушали, и берущие не брали, и подносящие ко рту не подносили, и лица всех были обращены к небу. И увидел овец, которых гнали, но которые стояли. И пастух поднял руку, чтобы гнать их, но рука осталась поднятой. И посмотрел на течение реки и увидел, что козлы прикасались к воде, но не пили, и все в этот миг остановилось.


Протоевангелие Иакова (стих XVIII)


ПРОЛОГ

Июнь



Два часа ночи, а сигнала все нет.

Сидя в тесном кабинете, американец устало ждал серию отрывистых сигналов, знаменующую выход Лондона на связь.

Кондиционеры снова вышли из строя, и в здании стояла страшная жара — свариться можно было заживо. Все разошлись, и вот он, последний оставшийся на рабочем месте, сидел да крутил ручки передатчиков, чтобы хоть как-то скоротать время до сеанса связи. Придется, видимо, ночевать в конторе. Он и до дому-то добраться не успеет, как надо будет ехать обратно.

Он глотнул остывшего кофе и в который раз перечитал полученную днем сводку, отводившую его отделу всего два месяца.

Наконец минут через пятнадцать тишину прорезало характерное ритмичное попискивание — Лондон вышел на связь.

Александр Красовицкий, Евгения Кужавская

Дело пропавшей балерины

* * *

Тарас Адамович Галушко, 61 год, бывший помощник главного следователя сыскной части Киевской городской полиции, в отставке



Мира Томашевич, 21 год, курсистка Киевских высших женских курсов, сестра пропавшей балерины



Яков Менчиц, 25 лет, совмещает работу следователя и работника антропометрического кабинета в сыскной части Киевской городской полиции



Олег Щербак, 26 лет, художник, поклонник пропавшей Веры Томашевич



Сергей Назимов, штабс-капитан первой запасной роты, резерва первого стрелкового полка, поклонник пропавшей Веры Томашевич



Барбара Злотик, 21 год, балерина



Бронислава Нижинская, прима-балерина Киевской оперы



Вера Томашевич, 19 лет, любимица Брониславы Нижинской, пропавшая балерина

I

Мира



Терпкая киевская осень пахла яблоками. А особенно в этом доме, где в тени сада их легкий, игривый аромат путал мысли нечастых посетителей еще в августе. А уж в сентябре, когда хозяин начинал колдовать над будущим вареньем, нарезая твердые желтоватые плоды тоненькими ломтиками, он напитывался созревшей густотой и господствовал повсеместно. Воздух, насыщенный опьяняющими запахами, дурманил утомленных летними хлопотами ос, кружащих в предвкушении вкусной поживы над корзинами, полными яблок. Они садились на сладкие ломтики, но тут же взлетали, напуганные решительностью, с которой мужчина взмахивал рукой, отгоняя назойливых дармоедок.

Тринадцатый трамвай, проезжая мимо Олеговской, весело звякнул, останавливаясь вблизи эпицентра яблочного аромата. Через мгновение, словно вторя ему, скрипнула калитка.

— Доброе утро, Тарас Адамович!

Голос звонкий, как трамвайный звонок. Еще не взрослый, уже не детский. Худощавый парнишка на секунду остановился у калитки, потом стремительно зашагал по ровной, выложенной плиткой дорожке, построенной еще отцом нынешнего владельца дома, господином Адамом Владимировичем Галушко. Протянул газету, улыбнулся. Тарас Адамович улыбнулся в ответ, снял с плеча чистое полотенце, вытер широкую ладонь, оставив на полотенце следы от яблочного сока. Снова забросил его на плечо, встал, чтобы взять газету.

— Время для утреннего кофе, — сказал он, согнав с полотенца тут же присосавшуюся к следам яблочного сока осу, — будешь?

Парнишка, указав на набитую прессой сумку, отрицательно качнул головой. Утро — время разносчиков газет, его не тратят попусту на кофе даже с бывшим следователем сыскной части Киевской городской полиции Тарасом Адамовичем Галушко. Хозяин дома прищурил глаз:

— В другой раз?

— Если позволите. Благодарю за приглашение, — вежливо молвил парнишка, порывисто обернулся и чуть ли не стремглав подался к калитке. А дальше — в центр, туда, где вскоре забурлит жизнь города, который сейчас только пробуждается.

Кость приносил газету каждое утро в определенное время — такова была договоренность. За пунктуальность Тарас Адамович платил с излишком, никогда не требуя сдачи. И за сообразительность, ведь кроме традиционного «Кіевлянина», парнишка частенько прихватывал в типографии, где работал, другие газеты, если новости в них могли заинтересовать бывшего следователя. Подросток рано осиротел, и его забрала к себе тетка, жившая неподалеку.

Тарас Адамович бережно накрыл полотенцем ведро с нарезанными яблоками и поспешил к дому, где в уюте аккуратной кухни его ждала старая джезва — дедово наследство.

В кухне идеальная чистота, как в лаборатории. Для Тараса Адамовича это и есть лаборатория. Здесь он исследует и экспериментирует. Смешивает вкусы и ароматы. Соседские мальчишки — постоянные участники экспериментов и первые дегустаторы — как осы, слетаются во двор бывшего следователя снимать пробу с варенья.

Медную джезву, потускневшую от времени и державших ее рук, дед Тараса Адамовича привез в качестве военного трофея вместе с воспоминаниями о неимоверно вкусном кофе, который он пил где-то вдали от родного города. Воспоминания о войне он оставил в Закавказье. Внук не расспрашивал, дед не спешил делиться пережитым. Под его суровое молчание Тарас Галушко старательно размалывал зерна в мелкий порошок, отмерял ровно три ложки в холодное медное брюхо джезвы. Дед мыл ее в ледяной воде, кофе нередко варил, предварительно растопив лед. Внуку велел джезву на открытый огонь не ставить, только в песок.

Деда, много лет тому назад обретшего вечный покой на Щекавицком кладбище рядом с могилой сына — отца Тараса Адамовича, он часто вспоминал, смешивая песок с солью и окуная джезву в их жаркие объятия. Так кофе нагревался, но не закипал. Потом наливал его в маленькую чашечку доверху. Плетеное кресло-качалка на просторной веранде, газета и кофе — традиционное начало дня вплоть до морозов.

В джезве напитка на три чашечки. Первую Тарас Адамович обычно выпивает, пробегая глазами заголовки. Вторую — обдумывая прочитанное. Третью можно предложить гостю — парнишке, приносящему газеты, поздоровавшемуся через забор соседу, значительно реже — старым друзьям, которые уже давно не беспокоят Тараса Адамовича до десяти утра.

Лучше всего — управиться со всеми делами в саду и дождаться, когда солнце повиснет над колокольней Флоровского монастыря, а воздух станет густым и горячим. Полуденный кофе особенный. В такое время Тарас Адамович снимает соломенную шляпу и оставляет ее на колышке у дверей. Возвращается к джезве, выливает остатки уже холодного кофе в чашечку, добавляет молоко и сливки. Напиток холодит и одновременно бодрит.

Холодный кофе со сливками предпочитает его французский шахматный партнер по переписке Арно Лефевр, называя напиток le mazagran. Попивая мазагран, Тарас Адамович читает письма от мосье Лефевра.

Нынче они изрядно задерживаются: ждать приходится неделями. Потому и читать их следует не спеша — в знак уважения к работе почтовой службы в условиях войны. Последнее письмо от почитателя холодного кофе со сливками Тарас Адамович не распечатывал со вчера.

В нем ход, который может решить судьбу их партии, рассказы о парижской погоде и балете, шутки о знакомых и размышления о войне. Мосье Лефевр называет себя коллегой Тараса Адамовича, хоть оба они уже давно оставили службу в полиции. Он пишет аккуратным, почти женским почерком, при этом нередко удивляя Тараса Адамовича неожиданными атаками на шахматной доске. Французский нрав.

Время за хлопотами в саду летит незаметно. Поставив на небольшой столик чашечку с кофе, Тарас Адамович берет в руки канцелярский нож и привычным движением руки аккуратно вскрывает конверт. Достает долгожданное письмо, откладывает в сторону нож, а сам откидывается в кресле. Холодный кофе и тень на веранде отвоевывают для него прохладу в полуденную пору еще по-летнему знойного сентября. Сквозь полусонную тишину во двор долетает робкий звон трамвая и необычный для этого времени скрип калитки.

Рука Тараса Адамовича застывает в воздухе. Мазагран в чашечке содрогается от неожиданности. Ворона с ветки соседнего дерева укоризненно поглядывает на фигуру незнакомки, которая замерла, едва ступив на дорожку. Полдень — не самое лучшее время для визитов. Кто решился нарушить устоявшийся распорядок, давно введенный для себя хозяином дома?

Девушка. Стройная и изящная. Она остановилась у калитки, вздрогнув от громогласного карканья, взволнованно перевела дыхание.





Тарас Адамович поставил чашечку на стол, вздохнул. Кем бы она ни была, послание мосье Лефевра придется отложить. Он положил конверт на стол, задержав на несколько секунд кончики пальцев на аккуратном прямоугольнике.

— Господин Галушко! — послышался робкий голосок.

Вот и все. Она не ошиблась адресом, последняя надежда на спокойствие и продолжение партии улетучилась, как старая ворона, почти сочувственно каркнувшая ему на прощанье.

— Тарас Адамович, — опять молвила девушка.

Он медленно поднялся, сделал несколько шагов и встал на пороге веранды, хотя девушка, по всей вероятности, заметила его сквозь распахнутые настежь окна. Незнакомка, расценив это как приглашение, двинулась вперед. Остановившись в двух шагах от крыльца, подняла на хозяина огромные синие глаза, еще раз повторила:

— Тарас Адамович…

— Что ж, вы угадали, — вздохнул он.

Девушка удивленно захлопала ресницами.

— Это я, Тарас Адамович Галушко.

Совсем юная, но вряд ли гимназистка. Нет, постарше. Знает его имя, выходит, кто-то дал ей адрес. Вряд ли она пришла сюда за рецептом консервированных томатов. Волнуется, хотя разговор не начинает. Он еще раз посмотрел на нежданную гостью, жестом пригласил войти во двор. Уныло скользнул взглядом по конверту с письмом от мосье Лефевра, пододвинул девушке стул. Она села за столик и тоже взглянула на конверт.

— Письмо, — отметила гостья увиденное словом.

— О, это от моего старого знакомого, — он подхватил конверт и, прежде чем она успела что-то сказать, добавил: — Вы же не откажетесь от чая? Могу предложить вам неплохой выбор варенья к нему.

Девушка чуть заметно кивнула, хозяин еще раз внимательно посмотрел на ее лицо и исчез за дверью, ведущей в дом.

Чай на травах, варенье из крыжовника, несколько листочков свежей мяты — она успокаивает. А этой опечаленной незнакомке в короне из русых волос и влажным блеском синих глаз непременно следует успокоиться. Тревога и боль вошли в аккуратный дворик Тараса Адамовича вместе с девушкой и по-хозяйски уселись на веранде, отвоевывая себе пространство. Хозяин поставил на столик фаянсовую чашку с теплым напитком, рядом — розетку с крыжовниковым вареньем.

— Благодарю, — глухо молвила девушка.

— Рецепт я нашел в записях своей бабушки, — степенно начал он.

Гостья подняла на него широко раскрытые глаза и отвела в сторону руку с чашкой, которую уже успела поднести к губам.

— Я о варенье, — спокойно сказал Тарас Адамович. — Крыжовник — он капризный. Нужно выбрать сорт, затем дождаться спелости.

— Прошу прощения, — сказала девушка.

— О, все в порядке, — улыбнулся мужчина, и, не обращая внимания на то, что она уже открыла рот для следующей реплики, продолжил: — Естественно, я мог бы добавить другие ягоды, тогда крыжовник раскрыл бы свой вкус иначе. Однако я — сторонник моновкусов.

Девушка отпила чаю, аккуратно поставила чашку на стол и сказала:

— Ваш адрес мне дал Сильвестр Григорьевич Богач.

Мысленно пообещав заставить Сильвестра Григорьевича горько пожалеть о содеянном — вот еще выдумал! — раздавать адреса шахматных партнеров разным девчонкам, Тарас Адамович заметил:

— Сильвестр Григорьевич, кстати, наоборот — любит, когда в варенье смешиваются разные вкусы. Но ведь варенье — не борщ. Чтобы оно удалось на славу, хватит и одного вида ягод. Что скажете?

— Наверное, вы правы. Понимаете, я к вам пришла… Мне посоветовали… Сильвестр Григорьевич…

— Тот еще советчик, скажу я вам.

— Моя сестра исчезла, — вдруг четко молвила гостья. Она не расплакалась и не впала в истерику, чего больше всего боялся бывший следователь. Слезы смущают, создают ненужный хаос. Он медленно пододвинул к ней наполненную лакомством розетку и, обреченно вздохнув, посоветовал:

— Попробуйте рассказать все по порядку. Я выслушаю вас.

Ворона с соседнего дерева снова скептически каркнула. Девушка отставила чашку и тихонько начала:

— Меня зовут Мирослава Томашевич. Мы с сестрой уже полтора года живем в Киеве, снимаем квартиру в доме по ул. Большая Подвальная, 34. Я учусь на Высших женских курсах.

Хозяин удивленно поднял брови.

— Юридический факультет, — добавила гостья. — Сестра — балерина в городском театре.

Девушка на мгновение запнулась.

— И она исчезла?

— Да. Сильвестр Григорьевич сказал, что вы можете помочь ее разыскать.

— Сильвестр Григорьевич — выдумщик, — качнул головой Тарас Адамович.

— Но… вы же — следователь Галушко? Сильвестр Григорьевич сказал, что вы — самый лучший…

— Если Сильвестр Григорьевич имел в виду нашу с ним партию в шахматы, то тут я с ним не спорю.

Девушка невольно улыбнулась, хотя улыбка получилась невеселой.

— Она выступала в небольшом пластическом этюде в Интимном театре, я вошла к ней в гримерную после выступления, однако ее там не оказалось. Вторая балерина сказала, что Вера вышла минуту назад, я ее искала, однако… — она крепко сжала пальцами фаянсовую чашку. — Я ее не нашла. Знала уже тогда — что-то случилось. Искала в театре, расспрашивала знакомых, потом ждала ее дома — Вера не вернулась… Я…

— Как давно это было?

— Неделя прошла, — опустила глаза.

Томашевич. Вероятно, полька. Стройная, как будто сама из балета. Но балерина… Балерина. Мосье Лефевр писал ему о русском балете в Париже, упоминая c’est magnifique[1] чуть ли не в каждом предложении. Однако Тарас Адамович, говоря о балеринах, употребил бы другое слово — frivole[2]. Мадемуазель Томашевич пропала или просто забыла о времени?

— Вы тоже так думаете?

— Как?

— Как в полиции. Что она просто где-то развлекается?

Выходит, она уже была в полиции.

— Да, уже была. Почти сразу. Следователи сказали, что балерины… они не исчезают надолго.

— Вам предложили подождать?

— Да. Но… Вера никогда бы не поступила со мной так. Она не исчезла бы без предупреждения. Я знаю, что-то случилось.

Ее уверенность была абсолютной. Или же это просто попытка оправдать сестру?

— Понимаете…

— Просто Мира.

— Понимаете, Мира, я — не следователь. Уже давно.

— Сильвестр Григорьевич сказал, что бывших следователей не бывает, — уверенно сказала девушка.

Сильвестр Григорьевич уже наговорил на скорый и болезненный мат в три хода в их партии.

Вслух спросил:

— А Сильвестр Григорьевич…

— Он муж подруги нашей матери.

Стало быть, Марта. Жена Сильвестра Григорьевича могла принудить мужа к любому обещанию. Как же он сразу не догадался! Марта нередко делилась с ним рецептами консервированных томатов, щебетала о ценах на сахар или рассказывала городские сплетни, однако впечатление легкости и легкомысленности разговоров с ней было обманчивым. Марта управляла Сильвестром Григорьевичем железной рукой. Но его шахматный партнер — из Фастова. Неужели этой хрупкой сестре балерины не нашлось к кому обратиться в Киеве?

Чай был выпит. Девушка отставила чашку с одиноким листочком мяты, прилипшим на донышке. Интимный театр — это где-то на Крещатике? Тарас Адамович не слишком интересовался богемной жизнью Киева. Изредка мог провести вечер в Опере, однако в последнее время предпочитал домашний уют, партии в шахматы с далекими партнерами или размеренный труд в саду. Здесь тишину могли нарушить разве что звонкие голоса соседских ребятишек, слетавшихся на лакомства, — смаковать вареньем, приготовленным по новым рецептам. Мальчишки были дегустаторами строгими: анализировали его поиски, улавливали малейшие оттенки вкусов, давали советы, пересыпая их собственными либо придуманными историями и смехом, а потом так же быстро разлетались, оставляя хозяина с новыми идеями для экспериментов. С ними было легко и весело. Они не требовали от него разыскивать сестер-балерин. Не пронизывали болезненным взглядом синих глаз. Не говорили дрожащим голосом «бывших следователей не бывает». Бывают. Мосье Лефевр — тоже бывший следователь. C’est magnifique он писал не только о балете или мазагране, но и о своем решении уйти из полиции.

Тарас Адамович устало прикрыл глаза, вспоминая свой последний день на службе. Его поздравляли, с ним прощались. Даже вручили именные часы, хотя гравер и ошибся, выгравировав вместо «Галушко» — «Галушка». Тарас Адамович не обиделся, но часы не носил, спрятав их подальше в ящик стола.

А вскоре и сам он укрылся от городской киевской суеты в своем доме-крепости, со всех сторон окруженном надежными стенами из роскошных яблонь. Обустраивал глубокий, выкопанный еще дедом подвал, возделывал огород и сад. Консервировал томаты даже тогда, когда в сентябре 1911-го прозвучал выстрел в Оперном театре — прошел всего год, как следователь Галушко оставил службу. Театры… Ох уж эти театры.

— Вы не поможете мне, — не спросила — констатировала девушка.

Что тут скажешь?

— Бывшие следователи бывают, Мира. Один из них перед вами.

Она медленно покачала головой.

— Мне не помогут в полиции.

— Я могу дать вам имена следователей сыскной части…

— Не надо, — горько бросила она.

Краем глаза он вновь увидел ворону, внимательно наблюдавшую за ними с дерева.

Девушка встала из-за стола.

— Письмо, — сказала она, доставая из сумочки бумажный прямоугольник. Положила на стол. — Сильвестр Григорьевич просил вам передать.

— Благодарю, — спокойно молвил хозяин.

— Понимаете, — вдруг сказала она, — я вошла в гримерную всего через несколько минут после того, как Вера закончила свое выступление, однако там ее не было… — казалось, что девушка вот-вот заплачет, но она сдержалась.

Слишком много вопросов. Нужно было бы для начала изучить помещение театра, расспросить возможных свидетелей, поговорить с балеринами. Все они frivole, но должны знать, с кем могла встречаться Вера Томашевич. В городе много иностранцев, беженцев. Город, благоухающий яблоками и звенящий трамваями даже по ночам: тогда они возят раненых и грузы для армии.

И вот перед ним на столе два письма — незаконченные партии. Во дворе — корзины с яблоками, над которыми кружит целое полчище ос. В воздухе — паутина бабьего лета и теплые солнечные лучи. В такую киевскую осень хочется слушать романсы из старого граммофона на веранде и нарезать фрукты тоненькими ломтиками. Упорядочить коллекцию открыток — он совсем ее забросил в горячую пору сбора урожая.

Тарас Адамович взял со стола конверт и сказал:

— Подождите.

Оставив Мирославу на веранде, он вернулся в дом, что-то быстро написал на листе бумаги и вынес его гостье. Девушка сидела так же, как он ее оставил: прямая спина, чуть наклоненная вперед голова, напряженное лицо.

— Держите, — протянул ей письмо.

— Что это? — спросила тихонько она.

— Фамилии следователей. Не бывших. Они сейчас работают в сыскной части, это хорошие следователи.

Она молча взяла бумажку, поднялась. Скользнула взглядом по его лицу, кивнула.

— Благодарю, — сказала резко, будто с обидой. Развернулась и замерла на краешке веранды.

— Это хорошие следователи, — убежденно повторил он.

— Но не самые лучшие, — ответила она и пошла по дорожке к выходу. Снова зазвенел трамвай, ему в ответ каркнула ворона, а затем скрипнула калитка. Сестра исчезнувшей балерины растаяла за забором в теплом воздухе послеполуденной поры.

Тарас Адамович опустился в кресло, аккуратно вскрыл ножом конверт второго письма. Это не в его правилах — открывать следующее письмо, не прочитав предыдущее, но он хотел скорее увидеть объяснения от старого приятеля. Сильвестр Григорьевич должен был как-то оправдать свой опрометчивый поступок.

— Вы слушаете? — глухо и торопливо проговорил голос с британским акцентом.

— Наконец-то! Вы опоздали на два часа!

— Прошу прощения. Мне казалось, за мной следят. Пришлось выжидать. Зато у меня есть новости. И хорошие. Грядет кое-что значительное.

— И что это за «кое-что»?

— Мой контакт утверждает, что у него есть информация, способная полностью изменить расстановку сил. А уж он-то знает, о чем говорит.

Американец вздохнул. Подобное он слышал уже раз десять. И всякий раз история заканчивалась пшиком. То в последнюю минуту проваливался контакт, то секретные документы оказывались завалявшейся на верхней полке макулатурой, мешаниной бессвязных данных нулевой значимости. «Высокопоставленный контакт», как правило, представлял собой чинушу среднего звена, столкнувшегося с кризисом среднего возраста и теперь прикидывавшего, не перебраться ли ему в соседний лагерь. Несмотря на разочарование, надо было приступать к протокольным вопросам.

— Сообщите подробности. От кого информация?

— Я очень хорошо знал его в прошлом. Он имеет доступ к интересующим нас сведениям, причем на самом высоком уровне. Он кое-что собрал для нас и теперь готов это передать.

— Он говорил, что хочет взамен?

— Ничего не хочет. Говорит, ему уже нечего терять и не о чем мечтать. Он жаждет искупления — это его собственные слова.

Американец на секунду задумался о своей семье. О душном домике, что они делят с двумя другими семьями, — тесновато, да, — и еще о простирающейся на многие километры измученной земле и увядающем урожае. Его дети сильно исхудали и стали бледнее по сравнению с прошлым годом. Да им повезло, что они вообще живы, в отличие от многих других… Абсурдно и неблагодарно ожидать сейчас улучшения ситуации, но из-за таких звонков гораздо труднее противиться искушению надеждой.

— И что вы думаете об этом? — спросил он наконец.

Голос на другом конце линии прозвучал уверенно:

— Думаю, он говорит правду.

Американец покосился на лежащую на столе сводку. Какие-то жалкие шестьдесят дней, и мир изменится навсегда. Его начало знобить, несмотря на жару.

— Будем надеяться, что вы правы, — сказал он собеседнику. — Времени у нас немного.

1

Август



Корабль мертвецов — вот с чего все началось. Впоследствии она не раз вспоминала об этом.

Посудина выглядела так, будто дрейфовала несколько десятилетий. О прежнем назначении загадочного судна оставалось лишь догадываться: краска на корпусе почти вся сошла, а укрепленные на палубе металлические конструкции проржавели до неузнаваемости. Даже ракушки по ватерлинии высохли. На поручнях нелепыми стражами восседали две чайки с блестевшими любопытством глазами, отродясь не видавшие людей.

Они заметили корабль издалека.

Их небольшая, но шустрая лодка прыгала по волнам, и рокот ее подвесного мотора перекрывал любой шум в радиусе нескольких километров. На борту их было семеро. Все в ярко-оранжевых комбинезонах; на поясах болтались противогазы с огромными глазищами и несуразными хоботами.

Они пристали к кораблю-призраку, закинули веревочную лестницу и взобрались на палубу, из предосторожности оставив одного человека в лодке. Сослуживцы Хоппер были обуты в черные ботинки, и только она одна щеголяла в потертых белых кроссовках. У каждого из ее спутников на плече висела винтовка. У нее — нет.

Состояние корабля — даже и не корабля, а скорее старого рыбачьего баркаса, решила она про себя — при ближайшем рассмотрении оказалось еще более плачевным. Под палящим солнцем доски настила совсем рассохлись, то здесь, то там отсутствовали фрагменты перил. Удивительно, что не отвалилась дверь рубки — мужественно болтаясь на петлях, она тихонько поскрипывала на ветру. И повсюду стоял душок тухлятины, особенно сильный над щелями возле люка посреди палубы, вероятно, закрывавшего вход в трюм.

Двое ее коллег-военных поднялись в рубку, еще двое осторожно двинулись вдоль бортов, проверяя поручни. А она с напарником направилась к люку. Крышка оказалась заперта на замок, но в конце концов им удалось взломать его, применив какую-то более-менее крепкую железяку в качестве рычага, после чего, натянув противогазы и достав фонарики, они полезли внутрь. По мере спуска Хоппер даже в противогазе ощущала усиление вони. Ее немедленно охватило знакомое состояние тревоги, стало трудно дышать.

Размерами трюм посудины не превышал грузовой контейнер. Здесь царил мрак, и, хотя сверху сквозь щели между рассохшимися досками просачивался кое-какой свет, они включили фонарики. В задней части трюма с низкого потолка свисало несколько крюков, на которых болтались спутанные сети.

А в передней обнаружилась груда пустых консервных банок, десяток матрасов и сваленные на них тридцать трупов, разложившихся практически до неузнаваемости. Жуткую картину дополняли колышущиеся сообразно качке облака пыли, озаренные лучами света, просачивающегося сквозь щели палубы.

Напарник Хоппер, совершенно не заинтересовавшийся мертвецами, приступил к осмотру задней части трюма. А Элен, направив фонарь на трупы, усилием воли заставила себя приблизиться к ним. Затем, приподнимая лохмотья одежды, стала внимательно осматривать скелеты. Судя по форме тазовых костей, это были в основном мужчины, хотя нашлось и несколько женщин, а в углу по правому борту, чуть поодаль, лежали два маленьких тельца, пол которых определить было невозможно. Ощутив на горле знакомые до боли пальцы паники, Хоппер напомнила себе: «Сохраняй спокойствие. Просто прикинься спокойной».

Кости, против ожидания, были темными и тусклыми. Кое-где на них еще оставалась плоть. А на большинстве черепов — свалявшиеся волосы. Хоппер опустилась на колени и осветила самый маленький трупик. Луч фонаря пробежал вниз по рукам, переместился на ветхую ткань вокруг тельца и вернулся к черепу. Зубы еще молочные. Рядом на полу валялся амулет: грубая металлическая спираль на тесемке.

Минуту спустя рядом с ней оказался напарник — ему повезло наткнуться на запас невскрытых консервов, и их следовало забрать. Они сложили банки в синий джутовый мешок и направились к лестнице. Военный полез наверх, а Хоппер вдруг метнулась назад к маленькому тельцу и подхватила с пола амулет.

Затем все шестеро спустились в моторку. Один из мужчин, прилепив к борту баркаса чуть пониже ватерлинии комок эластичной взрывчатки, воткнул в него короткий запал и сорвал с его кончика защитную полоску, когда двигатель лодки заурчал. Запал зашипел и задымился, к поверхности устремились пузырьки газа.

Минуты через две после их отплытия запал догорел, и глухой стук ознаменовал появление в корпусе судна пробоины. Еще через пять минут посудина заметно осела. А через десять и вовсе исчезла под водой.

Из всех пассажиров моторки Хоппер единственная обернулась понаблюдать за погружением. Почти над самой линией океанского горизонта висело бледное солнце, как и в любое время суток на этой широте.

2

«Ракета» набирала ход. Маленькая, да удаленькая, использовалась она для ремонтных работ, обучения персонала, буксировки — в общем, для всего. Вот только заполучить ее в свое распоряжение, за исключением случаев острой необходимости, можно было не всегда. Когда права на моторку заявлял Швиммер с подчиненными, она, как правило, стояла на дежурстве до отбоя айсберговой тревоги.

Этим утром сигнал прозвучал в 5:07. Тягучее завывание раздавалось мучительно громко и долго, чтобы гарантированно любого лишить желания нежиться в постели. От этого звука Хоппер каждый раз просыпалась, словно от ушата холодной воды, даже после трех лет пребывания на океанской платформе. Впрочем, Элен повезло больше других — как научному сотруднику ей полагалась отдельная каюта, а рядовые ютились вчетвером в кубрике.

Моторка почти набрала полную скорость. Хоппер огляделась. Харв сидел на корме: длинные волосы развевались на ветру, рука крепко сжимала руль. Он поймал ее взгляд и подмигнул. Тогда, на корабле, Харв, в отличие от нее, был само спокойствие. При виде полуразложившихся трупов она готова была сбежать, чуть не бросилась назад на палубу из ледяного провонявшего трюма. И лишь присутствие Харва, такого уверенного и хладнокровного, удержало ее на месте. Впрочем, противогаз тоже внес свою лепту. Однако в горле до сих пор ощущался привкус желчи. Ее мать могла оказаться на такой же посудине.

Харв, понятное дело, к мертвецам привык побольше нее, хотя Хоппер сомневалась, что за последнее время покойники попадались даже ему. За три года ее пребывания на платформе не погиб ни один военный, не считая несчастного случая с Драксом да той двадцатилетней дурочки, Ламберт, которой хватило мозгов выбраться на палубу в шторм, — естественно, ее смыло за борт. Едва волнение улеглось, команда отправилась на ее поиски и по нарастающей описывала круги вокруг платформы, пока Швиммер не решил, что бензина потрачено более чем достаточно. Через неделю обнаружился берет девушки, невероятным образом зацепившийся за металлическую ограду у самой воды.

Это утро выдалось морозным. Каждый раз, когда Харв увеличивал скорость, всех обдавало холодом. Хоппер оглядела бледных хмурых военных, занявших места на скамейках по обеим сторонам узкого прохода. Перегнувшийся через низкий оранжевый борт моторки Лисон выглядел совсем паршиво.

Ему было всего девятнадцать. На платформе парень, ненавидевший каждую минуту своего здесь пребывания, прослужил всего несколько месяцев. А ведь ему повезло, поймала себя на мысли Хоппер, мог получить распределение в Житницу, или ему довелось бы патрулировать шотландский Хайленд, или устраивать облавы на болотах Кента. Здесь, по крайней мере, гарантировано трехразовое питание и никаких тебе боевых стычек. Лисон даже не осознавал своей удачи: вакансии на платформах были большой редкостью.

Хоппер повернулась и посмотрела за корму. Здесь, в Северной Атлантике, солнце висит совсем низко — считай, в паре пальцев над горизонтом. Гипнотизирующее желтое пятно подсвечивает атмосферу, не источая ощутимого тепла, и утром и бодрящая прохлада, и сияние светила воспринимаются вполне нормально. А ночи из-за немеркнущего света кажутся какими-то нереальными. На платформе всегда послерассветное время.

Настроение Хоппер омрачал не только баркас с грудой мертвецов, и в этом она отдавала себе отчет. Из головы у нее не выходило письмо, полученное несколько недель назад, а датированное и вовсе прошлым месяцем. Тонкая желтоватая бумага, испещренная неуверенными каракулями.


Элен, пожалуйста, не уничтожай письмо, не прочитав. Знаю, тебе причинит боль даже такое напоминание обо мне. Но ты и представить себе не можешь, как много от этого зависит. Времени осталось совсем мало.


Харв, конечно, молодец, что отыскал консервы, продолжала размышлять Хоппер. Хотя лично ей будет гораздо приятнее, если он не станет предупреждать об их появлении на столе, как это произошло прошлый раз, когда они что-то раздобыли. Употребление чего-либо, выращенного десятилетия назад под тем солнцем, которое мало кто помнил, было почти сакральной возможностью прикосновения к прежнему миру.

Найденные консервы Хоппер, естественно, съест как миленькая — она все-таки не настолько принципиальна или чувствительна, чтобы отказываться от дополнительных калорий, — но, вероятно, всю трапезу будет маяться, задавая вопросы без ответов. Когда эти плоды, если, конечно, это овощи или фрукты, собрали, переработали и законсервировали? А сами банки были куплены или их украли? Почему их спрятали за обшивкой трюма? На случай голода? А в какое время это происходило?

Но, самое главное, почему консервы так и не открыли? И из-за чего эти несчастные умерли? Скорее всего, ненасильственной смертью. Запертый люк наводил на мысль, что причиной являлась какая-нибудь болезнь. Откуда бы баркас ни вышел — из Южной ли Америки, а может, из южноевропейских стран, — на его борту мог оказаться целый зоопарк смертоносных бактерий и вирусов, которые не проявляли себя какими-либо симптомами, пока судно не оказалось посреди Атлантики без врачей и необходимых медицинских препаратов. Возможно, команда спаслась на шлюпках, бросив пассажиров умирать.

Интересно, кто из страдальцев скончался последним?.. На этом Хоппер велела себе прекратить. Какая бы душераздирающая сцена ни разыгралась на баркасе, все уже кончено и осталось в прошлом. Кстати, если посудина отправилась с противоположной стороны Атлантики, дети в трюме, по-видимому, родились даже раньше, чем она. Из Америки все корабли давным-давно как уплыли.

И снова перед ее глазами возникло письмо, как ни гнала она его из мыслей. В голове сами собой зазвучали фразы. Она помнила каждое слово даже через две недели после прочтения.


В годы своей учебы ты не знала кое-чего — вернее, очень многого. Я говорю о крайне важных вещах — и только лишь тебе, имей в виду. Жизнь моя близится к концу, и больше навредить тебе я не смогу. Но в твоей власти предотвратить гораздо большее зло. Пожалуйста. Ты должна прочитать письмо. Времени осталось совсем мало.


Забудь, твердила она себе. Забудь, забудь.

Кораблей, конечно, стало значительно меньше, но целые тысячи все еще бороздили моря и океаны — гигантская флотилия, единственным командующим которой была слепая удача. К настоящему времени большинство из них снесло в мертвую зону в центре Атлантики, где они наконец-то и угомонились, объединившись в караван километров на восемьдесят — прямо-таки архипелаг ржавого металла, обреченный лишь гнить да тонуть по частям. Как-то Хоппер прочла, что до Замедления в океане единовременно находилась сотни тысяч плавсредств. В подобное даже не верилось.

Ныне корабли угрозы не представляли: в уцелевших странах не осталось столько людей, чтобы куда-то отправляться. Вот айсберги попадались куда чаще. И были гораздо опаснее. Суда, если не оказывались большими, трудностей не вызывали, а вот даже маленький айсберг мог натворить бед.

Как бы то ни было, платформу окружало тридцатикилометровое кольцо. Благодаря талантам Харва к электротехнике при разрыве оно уведомляло по радиосвязи о среагировавшей секции, сообщая нужный азимут. На разведку посылали «Ракету». Если причиной тревоги оказывался айсберг, тогда отправлялось судно побольше, «Герти», которое буксировало ледяную гору на другой курс. Однако с маленькими суденышками приходилось разбираться самим.

Работа Хоппер на айсберговых выходах заключалась в расчете курса дрейфа и определении преобладающих поверхностных течений. Кроме того, она рассчитывала необходимые величины и направления воздействия на айсберг для предотвращения столкновения с платформой. Приятно было выполнять задачу с ощутимым результатом, вот только работенка была чуть ли не детской, да к тому же отвлекала ее от основной.

Да уж, основная работа. И вот он снова напоминает о себе — человек, научивший ее всему тому, чем она сейчас занимается. Хоппер ясно слышала слова из его письма, озвучиваемые его же голосом, таким виноватым и тихим, как в последний раз, когда они виделись.


Я очень сильно навредил тебе. Знаю. Но еще знаю, как именно должен загладить свою вину. Ты единственная, кто в состоянии помочь. Больше я никому не доверяю.


Впереди показалась платформа. Первыми всегда становятся видны градирни и клубы пара тепловой сети — жалкие облачка из вытяжных труб, предназначенных для более масштабного использования. Вот оно, место, которое она хоть сколько-то может называть домом: обледеневшая громада облученного металла, высящаяся среди замерзающего океана.

Когда-то платформу, установленную в трехстах километрах от юго-западного побережья Англии, называли многообещающим началом новой серии. А нынче было ясно — она, несостоявшаяся и одряхлевшая, первая и последняя в своем роде. По словам Харва, реакторы платформы все еще производили достаточно энергии для поддержания ее функционирования и кое-какие излишки даже перепадали Большой земле. Как только спадет и эта скудная выработка, станцию без лишних слез забросят, как и уйму прочего в нынешнем разлагающемся мире.

И последние строки письма, этого потока тоскливой мольбы. Не о прощении, но о… Да кто ж знает, что у него было на уме? Хотя скорее всего все-таки отчаянная попытка извиниться, приправленная наживкой из некой тайны. Вот только Хоппер тайны больше не интересовали.


Пожалуйста, свяжись со мной с соблюдением мер предосторожности по указанному адресу. Элен, только не пытайся копать глубже. Риск очень велик. Свяжись со мной. Пожалуйста. У меня есть кое-что, что ты должна увидеть.


И в заключение нетвердая подпись: Эдвард Торн.

Она сожгла письмо. Ей доставило особое удовольствие держать лист за правый уголок, чтобы подпись — и человек, отправивший это письмо, — сгорела в самом конце. Словно в насмешку, последними различимыми словами оказались: «Элен, пожалуйста, не уничтожай письмо…» А потом: «Элен, пожалуйста, не…» И наконец просто: «Элен…» Хоппер специально не стала запоминать указанный адрес — на случай, если вдруг потом передумает. Ответа от нее он не дождется.

Платформа приблизилась. Теперь над волнами виднелась вся ее массивная конструкция — унылая, потрепанная штормами. Она смахивала на исполинскую металлическую корону — эдакие останки утонувшего короля-гиганта. Четыре опоры основательно покрылись ржавчиной, якорные цепи в снопе брызг позвякивали на североатлантическом ветру. У самого основания платформа позеленела от облепившей ее растительности, цеплявшейся за металл с таким упорством, будто ей было известно, что на сотни километров вокруг лучше дома не сыскать.

Хоппер отстегнула от пояса фляжку с водой и сделала несколько глотков. Затем посмотрела в темную морскую даль, не появится ли вдруг кит.

Наконец, когда моторка уже по инерции скользила к самой платформе, Хоппер вновь повернулась. И только тогда заметила черный вертолет, припавший к палубе, словно мясная муха.

3

Теперь, спустя тридцать лет после полного завершения, Замедление казалось самой обыденной вещью в мире. Сложно представить, что когда-то оно вызвало у людей такое потрясение.

Хоппер знала, что она одна из последних «детей до»: ей выпало родиться за четыре года до полной остановки вращения планеты. И теперь она являлась уникумом. Конечно, с той поры на свет появилось еще множество детей, однако в последние годы перед катастрофой уровень рождаемости рухнул. Мир в ожидании катаклизма замер, а с детьми носились что с королевскими особами — сытно кормили да баловали сверх всякой меры, словно в качестве заблаговременных извинений за загубленную планету, которую родители не смогли уберечь.

И все же в те годы желание иметь детей воспринимали в лучшем случае как блажь, в худшем — как жестокость. Зачем приводить ребенка в разрушающийся мир? Хаос и дефицит в конце Замедления удерживали либидо планеты в узде. Беременности прерывали, поспешно и небрежно.

Ввиду неопределенности хронометрирования финального восхода солнца ни одного ребенка нельзя было формально признать последним свидетелем прежнего мира — мира рассветов и закатов, прохладных и ясных вечеров. Даже если бы ровнехонько с вращением Земли и остановились какие-нибудь гигантские часы, а все родильные дома прочесали на предмет регистрации последнего рождения, все усилия в итоге оказались бы тщетными. Кем бы этот ребенок ни был, вполне вероятно, к этому времени его уже не осталось в живых.

Как следствие, количеством поколение Хоппер уступало предыдущему и последующему. Теперь ситуация улучшилась, во всяком случае на Большой земле, и новорожденных, семей и свадеб стало куда больше. А в прежние времена даже издавались журналы, посвященные свадьбам. Один такой, испещренный пометками красивым почерком матери — звездочки по тексту, цветочки на полях, — Хоппер как-то обнаружила в отцовском доме. Нынче даже представить невозможно подобное бесполезное использование бумаги. При воспоминании о матери ее пронзила знакомая боль — притупившаяся со временем, но по-прежнему невыносимая.

Возрождение. Каждый месяц новый завод, читала она в сводках. Каждую неделю все больше угодий под пашню, каждый год больше школ, больше дорог, больше пищи. Два года назад запустили новое железнодорожное сообщение. Возрождение Великобритании шло полным ходом. Правда, на проржавевшей и промороженной нескончаемым осенним утром платформе посреди океана в подобное просто не верилось. Однако репортажи сохраняли оптимистический настрой.

Разумеется, кое о чем в них умалчивалось. Всем было известно о регионах страны, где правительственный контроль «забыть гораздо благородней, чем сохранять».[1] На севере, в новом обширном зерновом районе в Шотландии, во множестве местечек за пределами крупных городов часто вспыхивали бунты, вяло подавляемые. Время от времени на городских площадях вывешивали труп ни в чем не повинного сельскохозяйственного инспектора с табличкой, предлагающей властям довольствоваться им вместо податей. О подобных происшествиях, понятное дело, официально никогда не сообщалось. Тем не менее помимо газет информация распространялась другими способами.

И вот теперь на них буквально с неба свалился вертолет: с мощным приземистым фюзеляжем и стеклянной кабиной, напоминающей глаза насекомого. На платформе имелась вертолетная площадка, использовавшаяся на памяти Хоппер впервые. Топливо было в дефиците, и расходовать его позволялось только при выполнении важных правительственных задач. Военные тоже заметили воздушную машину и принялись пихать друг друга локтями и тыкать пальцами. Хоппер охватила безотчетная враждебность к винтовому пришельцу.

На какой-то момент ей подумалось, не явились ли это за Харвом из-за той выходки с сиреной. Потом она рассмеялась собственной мысли. В прошлом месяце Харв каким-то образом прознал о приближающемся дне рождения Швиммера. И вот, когда в праздничную дату рядовые выстроились на палубе для утреннего осмотра, а командир только раскрыл рот, Харв запустил сирены платформы, запрограммированные на исполнение надрывной электронной версии Happy Birthday to You,[2] чья фальшивость всецело восполнялась истошностью. Хоппер смеялась до слез, наблюдая за сценой из кают-компании: личный состав подпевает, Швиммер стоит с багровым лицом, внутренне разрываясь между гневом и смехом.

Как заместитель командира, Харв мог подвергнуться суровому наказанию, однако ему удалось переубедить Швиммера. Такой он, Харв: живое воплощение обаятельности.

Что ж, если правительство может потратить авиационное топливо ради выволочки Харву или чего-то подобного, Англия, по-видимому, представляет собой гораздо более мирное и контролируемое местечко, нежели Хоппер себе воображала.

Меж тем «Ракета» почти миновала крытый проход к доку. Как раз в этот момент возле вертолета показалась фигура в темной одежде с белой повязкой на рукаве.

Моторка наконец остановилась в небольшой бухточке, и военные тотчас вылезли из нее и принялись затаскивать лодку на покатый спуск дока. Хоппер забралась на платформу и наблюдала за их возней.

Все же какая нелегкая принесла сюда вертолет? Предстоит смена командира? Вряд ли, новый наверняка прибыл бы снабженческим судном. Может, скорая помощь пострадавшим? Тогда дело должно быть действительно серьезным, только она ничего такого не слышала. У Хоппер засосало под ложечкой от внезапно возникшей мысли: они вполне могли явиться из-за письма.

Прямо у нее над ухом раздался голос Харва, и от неожиданности она вздрогнула.

— Скоро узнаешь.

— Что узнаю?

— Кто явился поразвлечься.

Хоппер осторожно выдохнула.

— Да наверняка ерунда какая-нибудь.

— Как тебе будет угодно, — ухмыльнулся Харв.

Военные стащили с себя оранжевые комбинезоны и развесили их в латунных шкафчиках, стоявших в ряд перед бухтой. А вот их с Харвом спецодежду необходимо подвергнуть санобработке. Хоппер бросила свой комбинезон вместе с найденными консервами в самодельный дегазационный аппарат — по сути, всего лишь обшитый свинцовыми пластинами упаковочный ящик, увенчанный намалеванным от руки символом черепа и костей из флуоресцентного материала. Если консервы не покажут признаков облучения, их обработают и потом съедят. В противном случае избавятся от них, привязав к мусорному контейнеру, чтобы они отравляли дно океана, а не платформу.

Наконец, военные закончили с процедурами и после переклички покинули док через металлический люк. За ними с лязгом затворилась стальная крышка. Хоппер и Харв остались в бухточке одни. Черная смолянистая вода плескалась в центральном бассейне. От резких ударов моря об обшивку Хоппер пробрало дрожью.

— Ненавижу такое, — ее мутило от одного лишь воспоминания о качке на баркасе. Собственная слабость, как и признание в ней, вызывала злость.

— Корабли-то? Да их никто не любит, Эл. Надо быть совсем чокнутым, чтобы такое нравилось, — в низком голосе Харва все еще различался акцент: он рос в Бостоне, поскольку один из его родителей был американцем, а другой англичанином. А в Великобританию переехал позже, как раз перед самым началом заварухи, и оказался одним из последних счастливчиков, кому безоговорочно предоставили полноправное гражданство. Хоппер знала Харва очень хорошо и частенько замечала, что он старается не растягивать гласные, скрывая американские корни, с явной целью выказывать достаточную благонадежность, дабы никто не усомнился в его национальной принадлежности из-за произношения.

— Как думаешь, откуда те люди?

— Зачем об этом думать? Я так понимаю, им давным-давно не о чем беспокоиться. Забудь.

— Только не говори, что тебе доставило удовольствие их утопить.

— Лично я предпочел бы утонуть, чем болтаться так целую вечность. Идем.

Хоппер последовала за Харвом к лестнице, ведущей на палубу. Столько тел им уже давно не попадалось. Последние два корабля оказались практически безлюдными. Правда, три месяца назад на южноамериканском пароме трупов обнаружилось гораздо больше. С тех пор Элен регулярно, по меньшей мере раз в неделю, посещали ночные кошмары.

— Как думаешь, чего им надо? — не удержалась она от вопроса.

Они пронюхали про письмо Торна. Уж как пить дать. Вот только откуда? И с чего им понадобилось отправлять кого-то в такую даль?

— Ты про вертолет? Да наверняка какой-нибудь крючкотвор с Большой земли желает проверить, не обжираемся ли мы тут нутом и не слишком ли толстые у нас одеяла. Вряд ли что серьезное.

Харв обернулся и широко улыбнулся. Одного зуба у него недоставало — по его словам, выбили дубинкой во время стычки в приграничье. Хоппер подозревала, что он гордится этой боевой отметиной.

Она немного подумала.

— Доставка?

— В вертолет такого размера почти ничего и не влезет. Так что вряд ли, если только последний снабженческий корабль не забыл открывалку.

— Медицинская эвакуация?

— Насколько мне известно, прошлым вечером все были живы-здоровы, — пожал плечами Харв. — А у Донахи лекарств хватит на весь следующий квартал, тем более что ему приходится иметь дело только с сифилисом да с головной болью. В общем, думаю, они привезли какие-нибудь новости. В любом случае, вертолет из наших.

— Откуда ты знаешь?

— Узнал модель. Британская.

— А может, на нас напали скандинавы и мы — последний оплот Британской империи?

Харв фыркнул. Затем оба погрузились в молчание; тишину нарушал лишь стук тяжелых ботинок Харва по металлическим ступенькам да поскрипывание кроссовок Хоппер. Платформа поднималась на несколько этажей. Некоторые секции электростанции уже не эксплуатировались, и доступ туда был закрыт — старые механизмы годились разве что на запчасти. В свои законные выходные Хоппер иногда бродила по коридорам просто из интереса: сколько здесь можно гулять, никого не повстречав. Ее личный рекорд составлял два часа с четвертью.

Наконец они поднялись. Пригнувшись, Харв распахнул дверь и выбрался наружу. В лицо Элен ударил холодный воздух. На палубе, впрочем, морозно никогда не было. Рассказывали, что раньше, еще до Остановки, по ночам пробирало до костей, но теперь здесь всегда стояла прохлада, которая по возвращении даже доставляла удовольствие. Уж Хоппер-то знала — каждое утро она по часу нарезала круги по палубе.

Через всю платформу тянулась длинная арочная крыша, конструкция которой позволяла наслаждаться видом на океан из кают-компании и комнат отдыха. Хоппер и Харв прошли мимо вертолета. Облокотившись на поручни, на воду смотрел тот самый человек, которого она заметила с моторки, — мужчина с подстриженными едва ли не под ноль волосами. Тип смахивал на мотоциклиста: кожаная куртка, черные штаны, высокие ботинки. Совершенно не обращая на них внимания, он продолжал созерцать водную бездну. В руке у него дымилась позабытая сигарета.

Стоило им оказаться возле кают-компании, как Хоппер заметила через приоткрытую дверь Швиммера, сидящего к ним спиной на одной из длинных стальных скамеек. При их появлении он обернулся.

Харв отсалютовал, Швиммер тоже, одновременно с жестом буркнув:

— Вольно, — затем добавил: — Доброе утро, доктор Хоппер.

— Доброе утро, полковник.

— Докладывайте, капитан.

— Слушаюсь, сэр. Перехватили примерно в 6:45. Небольшой баркас. Все поднялись на борт, кроме Драхмана, оставшегося на часах. На судне мы обнаружили…

Пока Харв продолжал отчет, Хоппер осмотрела помещение. После ярко освещенной палубы глазам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к царившим здесь сумеркам. На другой стороне стола лицом к Швиммеру сидели двое: мужчина в темном пальто и женщина.

Женщина производила скорее приятное впечатление. Ростом она была, по-видимому, повыше мужчины — хотя, возможно, просто не сутулилась. Где-то на середине пятого десятка, прикинула Хоппер, эдакая несколько обрюзгшая голливудская дива. Темно-каштановые волосы с медным отливом были тщательно уложены, ярко-красные губы, привыкшие искривляться в усмешке, придавали лицу выражение уверенности.

Мужчина определенно был на несколько лет старше. Сухопарый, с сальными, тронутыми сединой редеющими волосами. Цвет лица землистый, на щеках и подбородке — раздражение от затупившейся бритвы. Из-за тугого воротничка рубашки на шее мужчины слегка проступали вены. Вид у него был усталый и скучающий.