Броуди нырнул за покосившуюся стену деревьев и стал пробираться через разбросанные по примятому подлеску стволы. Приходилось прокладывать новые тропы — труднопреодолимые, петлявшие, уводившие назад, прежде чем стряхнуть сгрудившиеся на них обломки и пропустить его в нужном направлении. Можно было легко сбиться с пути — все его ориентиры были стерты или покалечены ураганом. Он рассек пополам ствол кособокого дерева. Смел давно пустующее орлиное гнездо. Наконец Броуди добрался до затопления, поджидающего у склона невозделанных земель, и плюхнулся в воду, насквозь промочив комбинезон. Босыми ногами он легко нащупывал путь между ветвями и корнями, скрытыми под мутной серой толщей, немного переживая, не притаились ли на дне змеи или кусачие каймановые черепахи.
И добавил:
— Убирайся, — сказала ему Элиза, но Броуди все равно наведывался к ней каждый день. Просто не заходил. Устраивался на опушке леса и ждал, не мелькнет ли она вдалеке. «Убирайся» же не означало, что отныне ему нельзя было заглядывать в ее окна. А если бы вдруг он обнаружил, что потолок ее дома рухнул и похоронил ее под собой, «убирайся» рухнуло бы вместе с ним. Или если бы она сломала запястье — так, что треснувшая кость прорезала бы кожу ее предплечья. Или наступила бы на битое стекло, и ее нога распухла бы, а рана из-за грязной воды подернулась бы зараженно-фиолетовым.
Броуди окинул взглядом заболоченное поле и двор. Дом сильно потрепало. Он был затоплен, ветер сдул с крыши черепицу и в тонкие полосы, словно оставшиеся от когтей разъяренного тигра, изорвал сайдинг. Особняку Мейсонов досталось побольше, чем дому Броуди. Их машина по-прежнему стояла на подъездной дорожке — одна. Броуди вскарабкался на поваленный ствол и немного отдохнул, вглядываясь в плывущие над головой облака. Он услышал чей-то голос, на мгновение ему показалось, что это кричит дядя — зовет его обратно, избивая молотком попадающиеся на пути деревья. Трудно было понять, откуда доносился звук. Может быть, из дома мисс Ванды? Но ее машины во дворе не было.
– Чему только их в университете обучают?!
Броуди прикрыл глаза от солнца и, прищурившись, посмотрел на дом девочки. Все окна были распахнуты настежь. В тусклом свете второго этажа мелькнул чей-то силуэт. Это могла быть только она.
«Убирайся» потеряло всякий смысл. Мир был затоплен, он изменился. Новый мир — новые правила. Он шел проведать ее. Убедиться, что с ней все в порядке.
– Не тюрьма, – радостно поправил его грузчик с бородой, – а вышка.
Безопасное место
И затем добавил, почти ликуя:
Ее бельевая шахта — ее стена внутри стены.
Два выхода — снизу и сверху. Всего лишь два пути для побега. Но это означало, что входа — тоже два. И отыскать их будет не так просто. Верхний лаз — тот, что скрывался за батареей туалетной бумаги в ванной мистера и миссис Мейсон, — почему-то беспокоил ее сильнее. Нарисованное на панели, закрывающей нижний проход, дерево казалось столь кричащим, что в его надежности сомневаться не приходилось. Трауст искал потаенное. Дерево на фанерной доске таковым можно было назвать в последнюю очередь. Это была ее защитная руна наподобие тех, что вырезали скандинавские боги.
Трауст саданул молотком по половицам, устилающим коридор второго этажа, но пробивать их не стал. Вместо этого он принялся крушить зеркала в ванных комнатах. Хотел проверить за ними? Или его пугало собственное отражение, ее тенью проскальзывающее на периферии зрения? Некоторое время спустя он сообщил Элизе, что нашел ее зубную щетку в тумбочке под раковиной мальчиков.
— Фиолетовая, — добавил Трауст. — И засохшая, как черт-те что.
Элиза не смогла удержаться и мотнула головой. Бусинки пота соскользнули с подбородка в стерегущую ее далеко внизу воду. Это была вовсе не ее щетка — свою она хранила в ванной на первом этаже. Должно быть, он обнаружил старую щетку кого-то из мальчиков.
Элиза почувствовала запах сигаретного дыма. На секунду она испугалась, что Трауст снова пустил по дому ядовитый газ, но, видимо, вода на первом этаже мешала ему обратиться к подобным мерам. У него был перекур. С тяжелым вздохом Трауст опустился на пол и снова заговорил:
— Я хочу, чтобы ты кое о чем знала. Когда я был ребенком, то временами задавался вопросом, не друг ли ты мне. Но ты так и не показалась. Из-за тебя я остался совсем один. На отшибе. И из уверовавшего в тебя мальчика превратился в неудержимого охотника.
Он закряхтел и громыхнул по полу скинутыми сапогами. Она не знала, зачем он стянул их: вероятно, растер в вымокшей обуви ноги, а может быть, просто хотел подкрасться к ней незамеченным, будто бы из ниоткуда возникнув на другом конце дома. Но у него не было никаких шансов застать ее врасплох. В отличие от нее, Трауст не знал скрипучие коридорные половицы наперечет, как не знал и способов избежать этой встроенной в дом сигнализации. Она слышала каждый его шаг.
— И еще кое-что, — продолжил Трауст. — У меня нет цели причинить тебе боль. Я просто хочу убедиться, что ты существуешь. Я этого всю жизнь ждал. Даже когда я окружен без умолку трещащими людьми, я вслушиваюсь только в доносящиеся из соседней комнаты — где никого не должно быть! — шорохи. Даже женщина в моей постели не может отвлечь меня от мыслей о скрытом там, внизу, под пружинами. Жизнь в одиночестве тянется медленно. Только вот мне это чувство не знакомо. Я прихожу домой — и, пока проворачиваю ключ, слышу, как ты скребешься за дверью. Я никогда не остаюсь наедине с собой. Мне не позволяют остаться. Я хочу найти тебя, потому что хочу убедиться, что со мной все в порядке. Так что выходи.
– У него же там государственное хищение в особо крупных размерах!
Он выдержал паузу.
— Выходи же, — повторил он. — Или я сожгу этот дом к чертовой матери. Или прирежу все семейство, когда они вернутся. Тебе же не все равно?
Не вздумай.
Кто-то из грузчиков вставил:
— Я найду тебя, спрячу в мешок и отвезу к себе домой. Прикую наручниками к батарее. Буду просыпаться по ночам, оглядываться и снова и снова убеждаться, что ты настоящая. Даже когда от тебя останутся одни выгнившие кости.
Монстр
– Скромнее надо быть. Расхищай, но знай меру…
Трауст забрался далеко от собственного дома. Элиза же была в самом сердце своего. Он вопил на ее стены, надеясь докричаться до нее. Но он понимал, что никогда не найдет девочку в ее укрытии. Она слышала это в его голосе — он старался напугать ее, только потому что боялся сам. Чем дольше он ее искал, тем больше выматывался. Элизе оставалось просто переждать. И проводить взглядом его понурые плечи, когда он, сдавшись, побредет прочь по разлившейся перед домом воде. Выжатый. Снова побежденный.
Он был монстром из-под кровати, оказавшимся совсем не страшным.
Бригадир поднял руку. Затем обратился непосредственно ко мне:
Элиза потеряла маму и папу, но сама она по-прежнему была частью этого мира. Мейсоны сбежали, она же осталась в своем доме. К ней вторгся Трауст — она собрала силу воли в кулак. Пылью распласталась по собственным стенам. Затаилась, стала бестелесной. Она была стенами, она была затопившей дом водой, она была в каждом шорохе, в каждом звуке. Она была повсюду, и, как бы Трауст ни старался, он не мог до нее дотянуться.
— Ты у меня будешь вопить от боли, — угрожал он. И она бы поверила ему, если бы это на самом деле было в его власти.
– Техника простая. Наблюдай, как действуют старшие товарищи. Что называется, бери с коммунистов пример.
Все пропало
Элиза слышала, как он ходит по коридору наверху, умудряясь одновременно копошиться где-то на первом этаже. Он словно распался на части. Раскололся. Раздробился. Был в двух местах одновременно — судя по доносившимся до нее звукам. Трауст возился с чем-то наверху — и успевал тихонько скрестись у заднего крыльца. По дому разнесся ритмичный стук — в дверь. Раз. Раз-два. Раз.
Элиза узнала этот стук. Поняла, кто стоял у ее порога.
Мы выстроились цепочкой. Кавказец с шумом раздвинул двери пульмановского вагона. На платформу был откинут трап.
— О нет, — невольно вырвалось у нее.
Трауст затих. Теперь он тоже стал прислушиваться. Стук повторился.
Двое залезли в пульман. Они подавали нам сбитые из реек ящики. В них были плотно уложены темно-синие гроздья.
— Уходи, — прошептала Элиза. — Убирайся отсюда.
Медленные шаги над головой. Осторожные, почти неуловимые. Тихое хлюпанье его мокрых носков по дереву. Напряжение нарастало. Элиза услышала, как внизу с натужным плеском распахнулась задняя дверь. Она различила голос Броуди, приглушенный изломанной акустикой разрушенных комнат.
На складе загорелась лампочка. Появилась кладовщица тетя Зина. В руках она держала пухлую тетрадь, заломленную карандашом. Голова ее была обмотана в жару тяжелой серой шалью. Дужки очков были связаны на затылке шпагатом.
Мы шли цепочкой. Ставили ящики на весы. Сооружали из них высокий штабель. Затем кладовщица фиксировала вес и говорила: «Можно уносить».
А дальше происходило вот что. Мы брали ящики с весов. Огибали подслеповатую тетю Зину. И затем снова клали ящики на весы. И снова обходили вокруг кладовщицы. Проделав это раза три или четыре, мы уносили ящики в дальний угол склада.
Не прошло и двадцати минут, как бригадир сказал:
– Две тонны есть…
Кавказец изредка заглядывал в дверной проем. Широко улыбаясь, он наблюдал за происходящим. Затем опять прогуливался вдоль стены, напевая: Я подару вам хризантему И мою пэрвую любов…
Час спустя бригадир объявил:
– Кончай работу!
Мы вышли из холодильника. Бала раскрыл пачку «Казбека». Бригадир сказал ему:
– Восемь тонн нарисовано. А теперь поговорим о любви. Так сколько?
– Я же сказал – четыреста.
– Обижаешь, дорогой!
– Я сказал – четыреста.
– Ладно, – усмехнулся бригадир, – посмотрим. Там видно будет…
Затем он вдруг подошел ко мне. Посмотрел на меня и спрашивает:
– Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?
– Что такое? – не понял я.
– Сделай мне, – говорит, – такую любезность. Напомни содержание «Войны и мира». Буквально в двух словах.
Тут я вконец растерялся. Все кругом сумасшедшие. Какой-то непрекращающийся странный бред…
– В чем дело? – спрашиваю уже более резко. – Что такое?
Бригадир вдруг понизил голос:
– Доцент Мануйлов Виктор Андроникович жив еще?
– Жив, – отвечаю, – а что?
– А Макогоненко Георгий Пантелеймонович жив?
– Естественно.
– И Вялый Григорий Абрамович?
– Надеюсь.
— Элиза? — позвал он. — Ты там в порядке? Ты что, прячешься? Это я. Можешь выходить!
– И профессор Серман?
Разоблачение
— Элиза? — продолжал звать ее Броуди, пока перед ее глазами проплывало все то, что случится дальше.
– Да, а что?
Трауст схватит его. Протащит по дому и заставит показать все ее возможные убежища. А если Броуди откажется помогать, Трауст примется его пытать. А ведь Броуди, в этом его запятнанном комбинезоне и с вечно растрепанными волосами, был даже младше нее — дурачок! Какой же дурачок! Лестница застонала под весом мужчины — он приближался к мальчику, он уже взял след. След ребенка, ее друга. Больше похожего на бестолкового младшего брата.
Ну уж нет.
– Я у него диплом защищал в шестьдесят первом году.
— Нет! — закричала Элиза. — Броуди, беги! Убирайся отсюда! Беги!
Голос вырвался из ее горла мощным, раздирающим плоть потоком. Броуди должен был услышать ее и — она очень на это надеялась — понять. Стоячая вода на первом этаже плескалась и бурлила. Трауст продирался сквозь затопление так быстро, как только мог, месил воду огромными шагами. Элиза услышала, как Броуди, увидев мужчину, вскрикнул от удивления. Она представила его протискивающимся к Броуди в двери прачечной — сущий дьявол, с молчаливой ухмылкой протягивающий дрожащие руки к мальчику. Представила, как, высоко поднимая ноги, он выбивает из воды взлетающие едва ли не до потолка грязные брызги.
Я удивился:
— Беги, Броуди, беги! — И она услышала, как мальчик сшиб сетчатую дверь, как он плещется и барахтается во дворе. Она представила, будто его ноги увязают в грязи и он отчаянно пытается ухватиться руками за воду, стремясь поскорее выбраться.
— Только не споткнись, — пробормотала она. — Пожалуйста, только не упади.
– Вы что, университет кончали?
Только не попадись.
Но где-то внутри она уже знала, что Броуди в безопасности. Даже если он был, как обычно, медлителен, с этими его короткими ножками. Даже если спотыкался, даже если иногда полностью уходил под воду — он боролся и вновь вставал на ноги. Даже если выдохнуть он сможет еще не скоро, только добравшись до видневшихся за полем деревьев. Она знала: Трауст не станет преследовать его за пределами дома. Он не шагнет за порог задней двери. Зачем ему было рисковать — ведь птичка уже билась в его силках. Он слышал ее голос, он знал, где ее искать.
– Имею диплом с отличием.
Трауст прошел через дом, поднялся по лестнице. В начале коридора он замер — остановился вспомнить, вычислить, откуда доносился голос.
Половицы снова заскрипели под его ногами. Трауст вошел в родительскую спальню. Он приближался.
– Так почему же вы здесь?
Элизе нужно было бежать. Подальше от него, на самое дно бельевой шахты, в воду. Но чтобы добраться до нее, чтобы хотя бы носочком коснуться ее темной поверхности, ей надо было спуститься вниз, сползти туда дюйм за дюймом, руками и ногами цепляясь за скользкие из-за влажности выступы и балки. Двигаться следовало очень осторожно. Если она упадет с такой высоты, то бежать уже не сможет.
— Я слышу тебя, — уведомил ее Трауст. Он уже рыскал по ванной комнате. Отдернул душевую занавеску. Распахнул дверцу шкафа. Там он должен был увидеть пузырьки с лекарствами, лейкопластыри, тонометр и несколько градусников. А под нижней полкой — уродующий заднюю стенку шкафа шрам. Считавшая свои вертикальные шажки Элиза сбилась. Она никак не могла нащупать, за что бы ухватиться. Пальцы ног то и дело норовили соскользнуть с гладкой, влажной стены. Она бросила взгляд в разлившуюся под ней темноту — достаточно низко, чтобы спрыгнуть?
– А где же мне быть? Где же мне работать, по-твоему? В школе? Что я там буду воровать, промокашки?! Устраиваясь на работу, ты должен прежде всего задуматься: что, где и как? Что я смогу украсть? Где я смогу украсть? И как я смогу украсть?.. Ты понял? Вот и хорошо. Все будет нормально. К вечеру бабки появятся. Я вздрогнул при слове «бабки». Бригадир пояснил:
Наверху закрывающий лаз кусок доски с натужным древесным скрипом сдавал позиции ковырявшему его кончиками ногтей Траусту. Когда Элиза снова посмотрела под ноги, она различила черный квадрат воды, в котором плескалось ее отражение. Прямо под отражением просунувшейся в шахту головы Трауста.
— Я вижу тебя, — сообщил он, протискивая плечи в желоб и затмевая льющийся из ванной свет.
Вода все еще была слишком далеко. Элиза бросила искать, за что бы уцепиться, и, уперевшись в стенки шахты предплечьями, пятками и спиной, полезла вниз.
– В смысле – деньги… Затем он громко крикнул:
Трауст заколебался. Элиза буквально чувствовала, как мысли роятся в его голове. Она была слишком далеко, вне его досягаемости. Он мог бы сломя голову побежать вниз — но что, если она успеет улизнуть раньше, чем он туда доберется?
Элиза резко съехала еще на полфута. Она выскальзывала из его рук. Погружалась обратно во тьму стен, все дальше и дальше от него. Он не мог снова позволить ей сбежать. И Трауст полез в желоб — за ней.
– Пошли молотить!
Он спускается
Перевалившись через край шкафа, он нырком, вытянув вперед руки и вжав плечи, протискивался в желоб. Упасть у него не получилось бы при всем желании — стенки шахты крепко держали его громоздкое тело. Поэтому ему приходилось раскачиваться и по-змеиному извиваться. Он отталкивался всем, чем мог, включая ладони, локти и даже лицо.
Мы приступили к работе. Теперь в холодильнике происходило нечто еще более странное. Грузчики шли цепочкой от вагона. Один из четверых спешил к весам. Остальные за спиной кладовщицы проносили ящики, не взвешивая.
Элиза проехала еще несколько дюймов и затормозила, прижавшись к стенкам шахты спиной и коленями. Трауст был уже близко и пытался дотянуться до нее. Она снова заскользила вниз, но на этот раз лодыжки подогнулись, зад провалился, и она, вытянув руки и ноги в не самой своевременной пародии на букву V, полетела в воду. Трауст не отставал — такими темпами он ее попросту раздавит.
Он что-то крикнул, но она не разобрала эхом скакавших вокруг нее слов. Его плечо впечаталось ей в бедро, ладонью он сгреб ее лицо, сжал щеки между большим и указательным пальцами и попытался притянуть ее ближе.
Бала забеспокоился. Теперь он напевал другую, менее веселую песню: Я несчастный Измаил, На копейку бэдный, Редко кушал, мало пил, Оттого стал блэдный…
Наконец Элиза упала. Вода тоже вцепилась в нее своим прохладным объятием, окружила ее, заглушив продолжавшего что-то орать Трауста. Стены обступили Элизу со всех сторон, заколотили ее в затопленном гробу. Она бешено брыкалась оставшимися над поверхностью ногами. Тело Трауста упало следом, прорезало тут же заметавшуюся вокруг Элизы воду и наконец прижало ее к нижней стенке шахты. Его голова оказалась зажата между ее бедром и рукой, а спина врезалась ей в грудь, сдавив легкие. Выбив из них остатки воздуха.
Элиза задыхалась. Вдруг одна стена пропала: доска с нарисованным деревом отошла от жерла шахты. Элиза потянулась в ту сторону — за голову, ухватилась за края отверстия и, извиваясь, выбралась из-под Трауста. Она вынырнула к воздуху и тусклому свету и судорожно вдохнула.
Элиза нашла опору и встала, но колени все еще подгибались. Она попыталась бежать, хотя бы развернуться, хотя бы отступить, но неожиданно покатившаяся по затоплению волна сбила ее с ног. Она упала, вода снова сомкнулась над ней, клацнув зубами брызг. Элиза лихорадочно забарахталась, поднялась и откинула залепившие глаза волосы. Стена прачечной задрожала — Трауст молотил по ней с другой стороны.
Его благосостояние таяло на глазах. Нарисованные восемь тонн стремительно убывали.
Он бушевал, через узкое отверстие, где раньше была доска, хлестали волны. Его рука шарила под водой, пытаясь нащупать ее. Элиза отошла назад. От мощных ударов его ног на стене начала трескаться штукатурка. Значит, деревянную обшивку желоба он уже проломил. Элиза выбралась из шахты через довольно узкий проход, но, раз ему удалось протиснуться даже в вырезанный в шкафу ванной лаз, вряд ли он здесь застрянет. Его шея и плечи были вдавлены в пол весом навалившегося сверху его же грузного тела, но ничто не мешало Траусту вывернуть руки, подтянуться и выбраться наружу. Беснующаяся в комнате вода превращалась в локальный шторм. Волны все с большей силой врезались в ее бедра. Элиза медленно отступала. Где ей теперь было прятаться? Как только он высвободится и поднимется на ноги, он снова кинется к ней. Четыре или пять шагов — и он схватит ее и повалит наземь. Из-под воды раздался его приглушенный вопль, будто сам дом взывал к ней. Но выныривать он не спешил.
Элиза пятилась, не отрывая взгляда от яростно сражающегося с желобом Трауста. До нее докатился еще один мощный водный поток. Казалось, волны вздыбились по всему дому. Трещина в стене разрасталась, глухой стук не прекращался, но с каждым ударом становился все тише, словно угасающее сердцебиение.
Прошло минут тридцать. Бригадир сказал:
Когда Элиза, все еще пятясь, добралась до прихожей, вода уже покоилась в безмятежном штиле. На минуту она замерла, наблюдая, как на поверхности воды то один за другим, то по два за раз лопаются пузырьки воздуха. Они лопались, растворяясь в темной глади. Исчезали без следа, будто никогда и не существовали. Элиза вернулась в комнату, человек в стенах которой только что затих.
Пропадая без вести
– Двух тонн как не бывало.
Все мы когда-то были детьми. Все ложились в кроватки, зажмуривали глаза, а невыключенная люстра темно-красным подсвечивала проплывающие под нашими закрытыми веками узоры. Мы ждали их. Ждали, когда они наконец зайдут в наши комнаты, когда матрас у изножья кровати провалится под их весом, когда, выдавив из пружин недовольный скрип, они потянутся откинуть разметавшиеся по нашим лбам волосы. Потом мы вслушивались в удаляющиеся родительские шаги, все еще чувствуя на своих лицах их нежные поцелуи. Комнаты темнели, под веками разливался густой цвет индиго — убаюкивающий цвет сновидений.
И мы надеемся, что, навсегда покидая этот мир, испытаем именно это чувство.
Что волны потопа влажными поцелуями прижмутся к нашим лицам, подхватят нас под животы и потянут к свету. Вытолкнут наши грудные клетки, набухшие словно для еще одного, последнего вздоха, освободят нас, отшвартуют и аккуратно, с медлительностью минутной стрелки часов, перевернут на спину. Будут качать нас на своей поверхности, баюкая, будто задремавшего ребенка. Унесут прочь — туда, куда уходят отступающие воды.
Через полчаса объявил:
Девочка вытащила его из стены. Он всплыл, но над поверхностью вспузырилась только горбом изогнутая спина, напоминая вздыбившегося из-под воды маленького кита. Она толкала его перед собой, направляя бедрами и предплечьями. Через комнаты — на улицу. Через дверь, в которую он вошел, чтобы найти ее. В мир за стенами — в откатывающееся восвояси озеро. Теперь он отступал вместе с водой: неприметная серая фигура, дрейфующая в сторону леса.
Рано или поздно его тело найдут — а может быть, он навсегда останется в списках пропавших без вести. Вариантов было немного: либо одно, либо другое. Заходящее солнце изукрасило поверхность воды огненными бликами. Она бы с наслаждением упала прямо здесь. Ушла бы под воду, позволив мрачному холоду еще раз завернуть ее в цепкое объятие.
– Еще две с половиной тонны возвращены социалистическому государству…
Если бы на нее не навалилась всепоглощающая усталость. Она не была уверена, что, поддавшись этому соблазну, когда-либо сможет подняться.
Бренность всего сущего
Бала не выдержал. Он пригласил бригадира на совещание. Но бригадир сказал:
В тот вечер, поднимаясь по лестнице, Элиза сдалась на полпути и, будто кошка, распласталась по ступенькам, прижавшись щекой к влажной жесткой деревянной поверхности. Она не представляла, сколько пролежала там. Ночь успела вступить в свои права, а вода — неохотно утечь через распахнутую входную дверь, размазав грязь и расплескав небольшие лужицы по кафельному полу. Лежать на лестнице было приятно — даже на такой узкой и жесткой. Это успокаивало. Элиза еще ни разу здесь не лежала. Никогда не обнимала ступени своего дома. Но сейчас этот жест показался ей очень важным.
Внучатые часы внизу напитались стоячей водой, будто были сбиты не из дерева, а из закаменевшей без влаги рыхлой почвы. Глянцевая поверхность помутнела, корпус выглядел размякшим и уязвимым, словно едва начавшая затягиваться рана. Цветастая стая нарисованных птиц все еще гнездилась на циферблате. Элиза гадала, как скоро они потускнеют и растрескаются под натиском искореженного водой деревянного остова часов.
– Говори открыто, при свидетелях.
Элиза все же нашла в себе силы добраться до родительской кровати. Она проспала до позднего утра, дремала под льющимся в окна солнечным светом, не обращая внимания на копошившуюся на одном из садовых деревьев белку. Она то засыпала, то просыпалась, почесывая комариные укусы и стараясь отвлечься от все чаще скручивающих живот судорог и боли в пересохшем горле. Элиза с головой зарылась под подушку. Она не торопилась вставать и заново обыскивать разрушенную кухню — Элиза еще вчера уловила, как разило из распахнутого мужчиной при обыске холодильника испускающими в парящей жаре дух скоропортящимися продуктами.
Но когда она наконец заставила себя принять вертикальное положение и сошла вниз по лестнице, необходимость искать еду и чистую воду отпала. Кое-кто уже позаботился об этом за нее. На пороге входной двери было расстелено полотенце, на котором лежали две бутылки воды, протеиновый батончик и коробка хлопьев с корицей. Элиза уставилась на оставленный ей паек.
— Броуди, — улыбнулась она.
Бала с трагической гримасой произнес:
Взяв еду, Элиза отправилась на чердак. Она смахнула с подоконника осколки стекла и позавтракала с видом на задний двор. Воображаемая миссис Лора носилась по нему, поднимая примятые стихией помидорные побеги. Толкая перед собой тачку со сломанными ветвями, мимо нее прошествовал мистер Ник. Маршалл и Эдди вдвоем тащили оставленное ураганом во дворе бревно. Чуть поодаль работали ее собственные мама и папа.
Остаток утра Элиза кружила по дому, оценивая масштабы повреждений. Она обращала внимание и на следы собственного присутствия: смятые простыни, сушащиеся на крыше джинсы, стопки книг, которые она перенесла из библиотеки на второй этаж в надежде уберечь от сырости и плесени. Элиза осознала, что с распахнутыми настежь окнами дом кажется куда меньше. Ветерок продувал его насквозь, будто здание и вовсе не стояло на его пути. В дом просачивались невесомые призраки, парили по комнатам и уползали обратно, в испещренное морщинами веток небо за окном.
Один Всеотец подошел к Элизе и опустился перед ней на одно колено. Он приблизил свое лицо к ее и напомнил, что где-то там, за этими стенами, были похоронены ее родители. Они лежали в земле, бок о бок, а в их блестящих белых глазах каждую ночь отражались созвездия.
– Ты говорил шестьсот? Рэж меня, я согласен!
— Если вдуматься, — сказал он, — никто не исчезает бесследно. Они все еще здесь, под нами.
Совсем скоро половицы вздыбятся, краска начнет отслаиваться от стен, а их внутренности зацветут черными плесневыми пятнами. Элиза справилась бы — стоило только захотеть. Просто следующий уровень, сложный, но проходимый: прятаться в больном, быстро затухающем доме. Элиза достигла небывалого мастерства в этой игре и была уверена, что сможет. Если решит избрать этот путь.
Вода почти полностью ушла со двора. Разложенные на крыше джинсы пропали. Кровать была застелена один в один, как ее оставили Мейсоны, прежде чем схватить вещи в охапку и прыгнуть в машину. Окна, распахнутые с наступившего вслед за ураганом утра, были закрыты. Спасенные ей библиотечные книги перекочевали на не до конца просохший журнальный столик на первом этаже.
– Ладно, – сказал бригадир, – пошли работать. Там видно будет…
В тот день Элиза покинула свой дом. Она вышла на улицу, босиком ступая по все еще влажной и теплой, примятой ураганом траве между разбросанными по двору ветками. Цветы, посаженные миссис Лорой вдоль подъездной дорожки, понурились и пожухли, но выжили. Элиза коснулась цветка львиного зева, поиграла с его фиолетовым язычком, то раскрывая, то смыкая окружающие его лепестки. Пахло доцветающей магнолией. Теплые лучи солнца ласково оглаживали шею и руки девочки.
Элиза обогнула его захлебнувшийся грузовик, так и оставшийся на дороге, и стала взбираться по крутому склону дамбы. К тому времени, когда она вскарабкалась на вершину, мышцы ее ног горели огнем. Грязно-коричневые воды огромной реки лоснились, как начищенный лошадиный круп. Из-за громоздящейся напротив параллельной дамбы на нее опасливо, издалека косились крыши чужих домов. Элиза шла по дамбовому хребту, разбрызгивая прокаленный солнцем гравий, и то и дело ногами сгоняла упорно липнущих к оголенным икрам комаров. Она брела вдоль реки до тех пор, пока не обнаружила поросшую деревьями дорогу, по которой, насколько она знала, Броуди иногда ходил к ней.
Теперь мы снова действовали, как в начале. Ставили ящики на весы. Огибали кладовщицу. Снова клали ящики на весы. Проделывали это три-четыре раза. И лишь затем уносили ящики в склад.
Обнаружив ее, она сбежала вниз по дамбе, наслаждаясь скоростью, которой ее наделяла гравитация. Она перешла через канаву и тротуар и вывернула на грязную дорогу. По ней шагать приходилось осторожнее: Элиза огибала глубокие, по щиколотку, выбоины, перепрыгивала через валявшиеся ветви, подныривала под преграждавшие путь массивные стволы. Грязь забивалась ей между пальцами ног. Вокруг, жужжа, сновали стрекозы. Посреди вороха облаков налитым абрикосом висело солнце. Растущие по обе стороны аллеи деревья смыкались над ней живым коридором.
Девочка из Стен оставила свой дом, чтобы поблагодарить друга за заботу. Если потом она и собиралась отправиться назад, то, должно быть, передумала. Больше Элиза не возвращалась.
Основа основ
Кавказец наш снова повеселел. С платформы опять доносилось: Я подару вам хризантему И мою пэрвую любов…
После эвакуации брошенных и снесенных ураганом машин дороги вновь открылись. Люди начали возвращаться. Длинные вереницы автомобилей терпеливо тянулись мимо сломанных светофоров. Шины с хрустом крошили усыпавшие дороги ветки и осколки стекла. С протянувшейся на возвышении трассы открывался вид на город: во все стороны простирались изъеденные ураганом крыши. Некоторые были пробиты, другие — отделались потрепанным черепичным доспехом. Попадались и дома, вскрытые, будто консервные банки. Казалось, кто-то остался внутри и решил прямо через потолок подстрелить разразившееся грозой небо. И дробь подыскал соответствующего калибра — размером с крышу, которую та благополучна и снесла.
Застоявшаяся вода успела прочертить на стенах замеряющие ее уровень шрамы. Многие оказались на перепутье: можно было остаться врачевать искореженные дома — или же начать все заново в каком-нибудь другом месте. Подальше от залива, от удушливо жаркого лета, от влажности и насекомых, от угрозы наводнения, от тротуаров, заваленных мокрыми рулонами ковров и холодильниками с въевшимся навсегда запахом. Надвигались и другие бури — сильнее. Сезон ураганов продлится еще несколько месяцев. И снова нагрянет в следующем году. Бури будут плодиться и сливаться в людских воспоминаниях в одно бесконечное бедствие. Это ведь Бетси
[23] забрала у нас старый сарай? А потом Камилла
[24] прихватила наше любимое дерево?
Прошло еще минут сорок. Бригадир остановил работу. Кладовщица вытащила термос из-за пазухи. Мы вышли на платформу. Бала раскрыл еще одну пачку «Казбека». Бригадир говорит:
Все ураганы были одинаковы: те, что уже обрушились, и те, что пока ждали своего часа.
На вершине дамбы покачивалась баржа. Деревья были переломаны, дом — в клочья изодран, двор — исполосован глубокими колеями, которые день-другой назад оставил забуксовавший в грязи эвакуатор, вытаскивая какую-то брошенную на дороге перед их домом машину.
Внутри вода затеяла перестановку. Она влезла в шкафы, похватала их вещи, разбросала все по полу. Стены напитались влагой, будто были измучены жаждой. И не хотели ее отпускать — на ощупь они напоминали мокрую губку. Дом придется хорошенько выпотрошить.
– Десять тонн нарисовали.
По характеру разрушений стало ясно, что тот человек — Трауст — вернулся. Он снова изрешетил стены и пол — по всему дому. Наверху, в коридоре, валялись его сапоги. Их нашел Ник. Он тут же кинулся на его поиски, пронесся по дому, бросаясь из комнаты в комнату, — но дом был пуст. Его здесь не было. По крайней мере, уже. Отец взбеленился не на шутку.
— Почему он не хочет оставить нас в покое? — бушевал он. — А эти стопки книг на журнальном столике в библиотеке? Что он вообще там делал?
Но чем больше гнева они изливали на этого человека, тем скорее его образ съеживался, пока он и вовсе не начал казаться всего лишь периодически наведывающимся к ним вредителем. Вроде мыши. Или термитов. Маршалл клялся, что, «если еще раз увидит мистера Трауста возле их дома, схватит ближайшую к нему вещь и треснет ей этого человека по башке». Он взял с облупившегося столика в прихожей отцовские ключи и засадил их в воображаемые глаза Трауста.
И затем, обращаясь к восточному человеку:
— Попадись он мне… — не отставал от сына Ник. Каким бы бестелесным — будто повисшая в воздухе терпкая влажность — ни казался сейчас этот человек, они не могли не испытывать желания прижать его к стенке — хотя бы воображаемого.
Лора, которая с тех пор, как они вошли в дом, не проронила ни слова, молча подхватила сапоги, зажав их, голенище к голенищу, между двумя пальцами одной руки. Другой рукой она сгребла сумку с инструментами, которую они обнаружили в кабинете, и отправилась на протянувшееся позади дома поле. Она отходила все дальше и дальше, пока не превратилась в едва узнаваемую, продирающуюся сквозь высокие сорняки фигуру. Потом, размахиваясь, покачала руками, будто парой маятников, — и зашвырнула вещи мужчины как можно глубже в лес.
– Ты сказал – шестьсот?
На заднем дворе ее встретил Эдди. Он был уже слишком взрослым, чтобы взять его за руку. Даже не говоря о том, что он никогда не любил прикосновения. Но они все еще могли вместе прогуляться: по заплеванному грязью саду, мимо гаража и кустов азалии. Им не нужно было разговаривать. Они кружили вокруг дома, их серые отражения проплывали в оконных стеклах. Эдди бормотал себе под нос, считая шаги. Лора вдруг осознала, что могла бы бродить так всю ночь. Ну или столько, сколько он захочет.
Шли дни, утраты наваливались на плечи родителей. Их пианино, антикварные часы, мебель, книги. Бессмысленные ремонты. Обшивка стен в столовой. Замена плитки и кухонного гарнитура. Новый ковер в гостиной. Починка пола и покраска стен в гостевой комнате. Потерянный год. Остаться отстраивать дом означало, что он будет лишь первым из множества. Мистер и миссис Мейсон молча прикидывали, хватит ли на это их жизней.
Как-то раз, пока мальчики продолжали расчищать первый этаж, выбрасывая во двор пришедшие в негодность вещи, родители остались наедине в своей спальне.
– Я не сказал – шестьсот. Ты сказал – шестьсот Ты взял меня за горло…
Они молча прижались друг к другу. Уткнувшись лбом в плечо. Зарывшись лицом в волосы.
Какое счастье, что все они остались живы. Все целы. Все невредимы. Все продолжали дышать.
Но это не облегчало горечь от потерь.
– Неважно, – сказал бригадир, – я передумал. Теперь я говорю – восемьсот. Это тебе, батя, штраф за несговорчивость.
Остов
Несколько месяцев спустя, осенью, когда ураганы миновали, рабочие наконец закончили чистить дом. Выпотрошенный, он будто сжался. Все комнаты, или, скорее, то, что от них осталось, слились воедино. Рыжевато-коричневые каркасные балки были больше похожи на громадные вертикальные жалюзи, чем на стены. Расположившись там, где раньше находились их спальни, мальчики видели гостевую комнату, кабинет, спальню родителей и даже то, что находилось за створками встроенного бельевого шкафа. Через отверстия в полу — вентиляционные и предназначенные для электропроводки — можно было заглянуть на первый этаж. И на чердак. Дом раскрылся перед ними разложенной картой. Теперь ничто не смогло бы тут спрятаться.
Глаза бригадира зло и угрожающе сузились. Восточный человек побагровел:
Родители были внизу — работали в гараже. Несколько дней назад налетел холодный фронт. Свежий сухой воздух пробирался под их свитера. Самый слабый выдох паром клубился у их ртов — даже под защитой нетронутых внешних стен. Время от времени легкий ветерок расправлял крылья синего пластикового брезента, временно залатавшего пробитые в крыше дыры, и принимался задорно хлопать ими по черепице.
Эдди все еще думал о ней. Беспокоился, все ли с ней в порядке.
Он не выдержал и рассказал брату, что знал эту девочку. До того, как все закрутилось, до их поисков, и до мистера Трауста, и до урагана. Точнее, не лично знал — догадывался о ее существовании. О том, кем она была. Иногда ему казалось, что она прячется за старым креслом в его комнате. Какое-то время он даже хотел помочь ей — и пытался ее спрятать.
– Слушай, нет таких денег!
Эдди рассказывал об этом брату, и, пока говорил, пока в нерешительности замолкал, подбирая слова, ожидал увидеть, как ожесточившееся лицо Маршалла изрежет презрительная ухмылка. Но брат только повторял:
— Но почему? — Замешательство на его лице сменилось пониманием, а затем ужасом. Эдди признавался в предательстве.
Он выговорился, выдал все, чем — он чувствовал — должен был поделиться. Как бы брат ни отреагировал, он примет это. Маршалл не двигался и избегал его взгляда. Он вытащил руку из глубокого переднего кармана своей толстовки и поскреб щетинистый затылок.
– Есть, – сказал бригадир.
— Да уж… — протянул Маршалл и снова замолчал.
Теперь уже трудно было представить дом, каким он был раньше, до того, как из него выскоблили стены. Еще труднее было вспомнить, каково это — убеждать себя, будто в комнате никого нет, слыша, как что-то шевелится за дверью. Потому что дверей больше не было. Из окон на деревянный пол брызгал незамутненный непрошеными тенями белесый свет. От дома остались одни кости, обглоданные и безмолвные.
И добавил:
— Ну и какой она была? — поинтересовался Маршалл.
С улицы доносился заливистый птичий щебет. Мальчики не разбирались в названиях пернатых, но знали эти звуки — мягкие, похожие на флейтовые трели и посвистывания, знакомые, словно убаюкивающее прикосновение подушки к щеке. Снизу послышались голоса родителей. Эдди задумался — что он мог ответить? И мог ли вообще?
– Пошли работать.
— Она… — Он замешкался. Покачал головой. Никак не мог нащупать подходящих слов. — Даже не знаю. Она… мастерски пряталась.
Маршалл фыркнул. Эдди невольно улыбнулся про себя.
Что еще было говорить? Он чувствовал себя нелепо, словно пытался описать привидение.
Или даже не привидение. Дом. Сложить в единый образ невесомое тепло, вспыхивающее там, где его быть не должно, витающие в воздухе запахи еды, лабиринт из мебели и дверных проемов и способность инстинктивно маневрировать в нем даже в кромешной темноте?
И мы снова проносили ящики, не взвешивая. Снова Бала мрачно напевал, гуляя вдоль платформы: Я несчастный Измаил, На копейку бэдный… Затем он нс выдержал и сказал бригадиру:
— Долгое время, — наконец нашелся Эдди, — она мне нравилась.
Конец
Порой мы гадаем, не погибла ли она.
– Рэж меня – я согласен: плачу восемьсот!
Вероятно. Или перебралась в новый дом, в свою следующую обитель: по соседству, а может быть — на другом конце страны. Мы не представляли, чтобы такая девочка стала жить, как все.
Мы повзрослели, но всякий раз, когда что-то скребется в предположительно пустых комнатах наших собственных домов, мы почти верим, что она по-прежнему снует за нашими спинами. Что она совсем близко: стоит зажмуриться и, услышав ее, протянуть руку ей навстречу — и мы почувствуем ответное прикосновение.
Это ощущение не покидает нас.
И опять мы по три раза клали ящики на весы. Снова бегали вокруг кладовщицы. Снова Бала напевал:
Иногда мы ловим себя на том, что все еще прислушиваемся. Что мы ожидаем услышать? Когда услышим, тогда, наверное, и поймем. Скрип открывающейся чердачной двери. Тихий вздох, каким-то чудом вырвавшийся из-под половицы.
— Выходи! — порой зовем мы ее, не выдерживая. Когда эти мысли становятся невыносимыми.
Я подару вам хризантему…
Но каждый раз, будучи уверенными в том, что она на расстоянии вытянутой руки, мы закрываем глаза.
Утром
И опять бригадир Мищук сказал ему:
Сразу по пробуждении в ее голове вспыхивает мысль — подкидыш все еще терзающих ее воспоминаний. Кое-что из детства, незаконченное, нераскрытое. Приправленное смущением, будто произошло не далее чем накануне. Странно, какими мучительными порой бывают эти чувства. И какими в иной раз согревающими. Какими незатухающими. Растревоженная бурлящими в голове мыслями, она лежит в постели в предутренней темноте и знает, что заснуть уже не сможет.
– Я передумал, мы хотим тысячу.
И вот она уже держит в руке смартфон и вбивает имя в браузер. Вбивает еще раз, осознав, что нужно напечатать иначе. Ведь он уже взрослый. Стал мужчиной. Эдвардом. Как бы странно ни звучало это имя. Она чуть стыдливо улыбается: теперь настала ее очередь водить. Ее очередь искать.
Поисковик оказывается крепким орешком. Как и во все прошлые бесполезные попытки.
И Бала хватался за голову. И шестнадцать тонн опять превращались в девять. А потом – в четырнадцать. А после этого – в две с четвертью. А потом опять наконец – в шестнадцать тонн.
Но в конце концов, когда окно ее спальни уже наливается розовым и в нем прорисовываются резные силуэты деревьев городского парка, она натыкается на страницу с адресом. Он все еще живет в ее городе. Через реку от старого дома, под крышей которого они когда-то жили. Не так уж далеко от ее собственного дома.
И с платформы доносилось знакомое: Я подару вам хризантему…
Она встает и собирается на работу. Завтракает на открытой веранде, вдыхая все еще прохладный после ночной грозы воздух. На другой стороне улицы посреди придорожной канавы горделиво выгибает шею белоснежная цапля. За ней виднеется пустая детская площадка, такая одинокая в предрассветных сумерках. Но днем она оживет: родители рассядутся по скамейкам, а дети будут, вереща, скакать, носиться друг за другом, запрыгивать на качели и разгонять их до кажущихся им небывалыми высот. Она жила в других штатах: с дедушкой, потом с тетей. Она нашла себе не один новый дом. Но теперь вернулась в свой город, словно птица, прилетевшая по весне к родному гнезду. Словно планета, вставшая на исходную орбиту. Дом всегда остается домом, сколько ни приставай к чужим берегам.
Этим утром, перед тем как уйти, она открывает прикроватную тумбочку и перебирает книги, альбомы для рисования, открытки и прочие хранящиеся там вещи. Она находит то, что искала, и кладет на стол. Запечатывает в конверт. Садится в машину и уезжает.
А еще через пять минут звучали уже другие и тоже надоевшие слова: Я несчастный Измаил…
Но не на работу. Работа подождет.
Она добирается до примостившегося у изгиба реки Аптауна и паркуется за несколько кварталов до пункта назначения. Старые дома, выкрашенные в яркие светлые тона, сиротливо жмутся к ресторанам и магазинчикам. Дубовые ветви сплетаются над головой в плотный навес. Разбросанные дождем капли то и дело срываются с водостоков и древесных крон, барабаня по крыше машины. Она открывает дверь, но выбираться из автомобиля не спешит. Берет валяющийся в подстаканнике мятный леденец, разворачивает его и закидывает за щеку. Хватает сумку и наконец выходит. Ее каблуки стучат по тротуару, вздыбленному прорывающимися изнутри корнями деревьев. Из-за этой прогулки она, вероятнее всего, опоздает на работу — не страшно. Внести в повседневную рутину разнообразие иногда бывает полезно — в конце концов, разве не это делает людей живыми?
Начинало темнеть, когда бригадир сказал в последний раз:
Кроме того, так безопаснее. Нет машины — нет номера. Никаких опознавательных знаков. Никакого риска быть обнаруженной. За окнами облепивших улицу домов темно. Здания кажутся насупленно-сонными.
Она уверенно идет вперед. Щели в деревянных заборах сочатся занимающимся солнечным светом. Где-то над ней по взъерошенным кронам скачет белка. Прохладный ветерок скользит по ее рукам.
– Мое окончательное слово – тысяча шестьсот Причем сейчас, вот здесь, наличными… Отвечай, чингисхан, только сразу – годится?
И, как и везде — где бы она ни была, она чувствует их присутствие.
Незримое. Неотступное. Неимоверно близкое.
Гортанно выкрикнув: «Зарэзали, убили!» – Бала решительно сел на край платформы. Далее – ухватившись за подошву ялового сапога, начал разуваться. Тесная восточная обувь сходила наподобие змеиной кожи. Бала стонал, извлекая рывками жилистые голубоватые ноги, туго обложенные денежными купюрами. Отделив небольшую пачку сторублевок, восточный человек шепнул:
Где-то есть гараж, в котором прямо сейчас перекрашивают старую фанерную доску. И сад со шкворчащим разбрызгивателем. Где-то поперек крапчатого брезента лежит маленькая девочка и, пока родители работают, коротает время за рисованием.
Все трое по-прежнему живы. Там, где однажды остаются навсегда.
– Бери!
Мама, папа, дочка.
Они вместе — день за днем. В самом ее сердце.
Дома.
Затем он вновь укутал щиколотки банкнотами. Закрепил их двумя кусками розового пластыря. Опять натянул сапоги.
На память
За окном уже снуют по своим утренним делам машины. Протискиваются по узким улочкам, утробно рычат, разбрызгивают по видавшему виды асфальту грязные лужицы. Он стоит в спальне перед зеркалом и аккуратно завязывает галстук. Слышит, как в дубовых ветвях копошится ветер, слышит все до единой проезжающие мимо машины. Слышит щебетание птиц и каждый скрип, каждый стон старого дома — его собственного.
– Где твой «Казбек»? – нахально спросил бригадир.
Он всегда был чувствителен к звукам. И никогда не перестанет вслушиваться.
Собираясь на свою преподавательскую работу, он подходит к спаленному окну. Распахивает его, чтобы вдохнуть запах всё ещё моросящего дождя. Проверяет, не рассыпала ли минувшая ночь по подоконнику маленькие золотистые тельца термитов. Давняя привычка. Он стоит у окна и наблюдает за отряхивающейся ото сна округой.
Восточный человек с неожиданной готовностью достал третью пачку. Обращаясь к бригадиру, вдруг сказал.
На навес небольшого магазина велосипедов вниз по улице уселась пара корольков. По дороге разбросаны все еще опушенные листьями ветви. В окне дома напротив сереет силуэт соседской кошки. Неподалеку улицу переходит какая-то женщина, целеустремленно и немного спешно сворачивая по тротуару.
Он возвращается в комнату и выуживает из шкафа пару носков. Садится на кровать, вызывая недовольный скрип пружин, но надеть их не успевает. Что-то останавливает его. Будто кто-то дышит ему в затылок.
Он встает, возвращается к окну и видит там ее. Она стоит у небольшого, по колено, заборчика и копается в сумочке. Затем достает конверт и засовывает его в почтовый ящик. Собранные в пучок волосы, совершенно не примечательное лицо.
В голове проносится мысль, что он успел застать ее по чистой случайности.
Он смотрит ей вслед, пока она переходит дорогу. Потом он покидает спальню и через парадную дверь выходит из дома.
Он босиком преодолевает мощеную дорожку и открывает почтовый ящик. Конверт выпуклый и без марок. Он ищет ее взглядом и находит — под навесом велосипедного магазина. Замерла на миг, чтобы поймать каплю воды в раскрытую ладонь.
Он вскрывает конверт и вытряхивает его содержимое себе в руку.
Старая фигурка Лего. Маленькая пластмассовая ведьма.
Дует ветер, мокрые листья льнут к тротуару.
Она уходит, так же быстро, как и всегда. Спархивает с бордюра, огибает ребристую крышку канализационного люка и перебегает дорогу, краем глаза проверяя, нет ли машин. Такая взрослая.
На мгновение ее заслоняет проезжающая машина. Затем она прячется под вуалью рябых теней, отбрасываемых ветвями, и сворачивает за угол. Он цепляется взглядом за подол ее длинного платья — и она снова вырывается из поля его зрения. Ушла.
Оставила его.
Редкое везение — наконец увидеть ее.
Слова благодарности
– Приезжай ко мне в Дзауджикау. Гостем будешь. Барана зарэжу. С девушкой хорошей тебя позннакомлю…
Книга рождается общими усилиями. И я просто обязан выразить свою признательность.
Спасибо моим родителям, с которыми я чувствовал себя безопаснее, чем за самыми крепкими стенами. Спасибо брату за извечные озорства, а сестре — за не менее извечный глас рассудка. Спасибо моей семье из Джорджии и отдельно Грэмми за дом вдали от дома и развешанные повсюду птичьи кормушки. Спасибо тете Дот и дяде Вергу, что помогли мне оказаться там, где я есть.
Спасибо тебе, Сьюзен Армстронг, за неподражаемое превосходство в бесконечном множестве вещей, которые ты для меня делаешь. Спасибо, Амелия Атлас, за заботу и безграничные знания.
Мищук передразнил его:
Моим редакторам, делящим прекрасное имя Хелен, — Гарнонс-Уильямс и Атсме. Я восхищен креативностью и глубиной вашего подхода. Спасибо за искренность и взыскательность, а также за фразу: «Вообще-то тут ничего не надо сокращать». Спасибо всем замечательным сотрудникам издательств 4th Estate и Ecco.
– С бараном познакомлю, девушку зарежу… Какие там девушки, батя? У меня старшая дочь – твоя ровесница…
Спасибо Нине де Грамон, которая участвовала в этом проекте, когда он еще был не более чем наброском на доске. Я безмерно благодарен вам за мудрость, вдохновение и поддержку. Я также глубочайше признателен многим другим людям из Университета Северной Каролины в Уилмингтоне. Ребекке Ли и Филипу Джерарду. Дэвиду Гесснеру и Клайду Эджертону. Моим однокурсникам-романистам — за их истории и талант. Спортивной команде — за поддержку во всех нас боевого духа даже после того, как я умудрился травмировать каждого из них (извините). И талантливым юным писателям из средней школы имени Роланда Гриза — постараюсь от вас не отставать.
Он подозвал тетю Зину. Дал ей сто рублей, которые она положила в термос. Затем дал каждому из нас по сотне.
Спасибо Брэду Ричарду за вот уже полтора десятилетия беспрестанного наставничества. Дональду Секреасту — за любовь к роману и за то, что делился восторгами едва ли не от каждого предложения. Моим друзьям из Нового Орлеана, Джорджии, Сент-Луиса и Северной Каролины, которые всегда относились ко мне как к родному брату. Спасибо Джейку Несбиту за тонкий слух.
И, конечно же, шорохам, доносящимся из пустых комнат. Каким-то образом открывшейся щеколде на чердачной двери. Чему-то, что там было — если вообще было — в те моменты, когда другие варианты у меня заканчивались…
И Донни: моему товарищу по эвакуации, с которым я где угодно чувствую себя как дома. Ты добрый, терпеливый, просто чумовой — с тобой мне всегда пишется легче.
Бала хотел обнять его.
Спасибо всем.
– Погоди, – сказал бригадир.
Затем порылся в груде брошенной одежды. Достал оттуда бюст Чайковского. Протянул его восточному человеку.
– Это тебе на память.
– Сталин, – благоговейно произнес восточный человек.
Он приподнял зеленую кепку с наушниками. Хотел подарить ее бригадиру. Потом заколебался и смущенно выговорил: