— Давайте я буду считать, — предложила мма Макутси. — А вы просто слушайте меня.

Они продолжили танец, мма Макутси считала вслух и вела Пхути Радипхути, пытаясь сделать так, чтобы они двигались в унисон. Это оказалось нелегко, Пхути Радипхути был необыкновенно неловок, и, несмотря на то что она считала четко, он, судя по всему, следовал совершенно иному ритму.

— Важно, чтобы вы двигались быстрее после того, как я скажу «два», — громко проговорила мма Макутси, пытаясь перекрыть громкий стук барабанов. — Поэтому танец называется «квик-степ».

Пхути Радипхути кивнул. Он выглядел несчастным, словно сожалел о своем решении посещать занятия. Мма Макутси, со своей стороны, была уверена, что всем видно, как они спотыкаются. Она передумала, теперь ей казалось, что лучше было бы остаться сидеть у стены, чем стать участницей этого неловкого, неуклюжего топтания. И тут, всего через несколько пар, она увидела знакомую. Быстро взглянула на нее и отвела глаза. Да, она не ошиблась, это была одна из ее соучениц по Ботсванскому колледжу делопроизводства, одна из тех любящих развлечения шикарных девиц, которые на выпускных едва-едва набирают пятьдесят баллов. И вот она тут, танцует с уверенным в себе, привлекательным мужчиной. Мма Макутси вряд ли решилась бы посмотреть на нее еще раз, но ей пришлось, потому что по ходу танца их пары сближались.

— О! — воскликнула шикарная девица. — Да это ты! Грейс Макутси!

Мма Макутси изобразила удивление и улыбнулась в ответ. Она заметила, как девушка быстро оглядела Пхути Радипхути, затем снова посмотрела на нее, явно забавляясь.

Но час был поздний, а Эдди — слишком уставшим, чтобы спрашивать.

— Кто это? — заикаясь, спросил Пхути Радипхути.

Насколько глупо было беспокоиться о ней? Завернувшийся в одеяло брат казался могучим горным хребтом. Пусть Эдди до стука крови в висках напрягало находиться так близко и касаться кожи другого человека, он был рад, что Маршалл рядом. Если ночью его разбудит какой-нибудь шум, он просто оглянется, услышит его мерное дыхание и поймет, что все в порядке.

— Одна моя знакомая, — небрежно отмахнулась мма Макутси. — Я забыла, как ее зовут.

— Поспи, — шепнул Маршалл, и мир рухнул в круговерть сновидений.

— Она хорошо танцует, — заметил Пхути Радипхути, спотыкаясь на каждом слове.

Самое необходимое

— Танцы не самое главное, — быстро сказала мма Макутси. — На свете есть и другие вещи.

Альбомы с фотографиями мальчиков. Снимки Маршалла до стрижки и выглядывающего из-за сосны Эдди в ковбойских сапогах — он тогда наотрез отказывался выходить из-за дерева. А вот будущие мистер и миссис Мейсон в то время, когда они были просто Ником и Лорой, — стоят в конфедератках и мантиях перед университетскими дубами и парапетами. Выцветшие черно-белые детские фотографии их собственных родителей, то в прищуре глаз, то в острой линии подбородка которых прослеживались черты Ника, Лоры и их сыновей.



Документы из сейфа в шкафу родительской спальни, карточки социального обеспечения, свидетельства о рождении, налоговые бланки, полисы страхования жизни, страховки на случай наводнений и пожаров. Прочие документы, заменимые и невосстановимые, нужные и бесполезные.

Занятия продолжались почти два часа. Мистер Фанопе и мма Бетти повторно продемонстрировали квик-степ, изгибаясь и скользя, затем показали па вальса, и всем было предложено попробовать станцевать этот танец. Мма Макутси, расставшаяся с Пхути Радипхути на то время, когда мистер Фанопе и мма Бетти показывали новый танец, надеялась, что ее пригласит кто-нибудь другой, но Пхути Радипхути разыскал ее и неловко повел танцевать.

В конце вечера он поблагодарил ее и предложил отвезти домой.

— У меня машина, — сказал он. — Я могу вас подвезти.

Что еще у них есть важного?

Мма Макутси колебалась. Ей было жаль этого человека, он казался совершенно безобидным, но это было совсем не то, на что она надеялась, не то, что она предвкушала в этот вечер. Она видела по меньшей мере четырех мужчин, интересных и привлекательных, но они не обратили на нее никакого внимания, не удостоили даже взглядом. Вместо этого ей «повезло» привлечь внимание этого бедняги, очень приличного, но с жутким заиканием и ужасно неуклюжего. Значит, нужно отказаться от этого предложения и дождаться микроавтобуса или даже пойти пешком. Это займет не больше получаса, и в такое время ей ничего не угрожает.

Старые школьные дневники? Детские рисунки и поделки, одноразовые тарелки, к которым были приклеены макароны, выложенные в слова «Я люблю тебя»? Потрепанные чучела кроликов, медведей и пингвинов, запрятанные в коробках на чердаке и вызывающие сочувственное сострадание во взрослых сердцах? Насколько незаменим новенький набор дорогих ножей, который им подарили на прошлое Рождество? Любимая книга с загнутыми уголками? Раритетное лоскутное одеяло?

Мма Макутси посмотрела на своего партнера и увидела темные пятна под мышками на его рубашке. Мы все люди, все состоим из воды и соли. Она на секунду вспомнила своего брата, своего бедного брата Ричарда, которого любила и о котором заботилась, страдавшего от ужасной лихорадки, из-за чего по ночам он был весь в поту. Она не могла обидеть этого человека, не могла сказать ему: «Нет, я не могу принять вашего предложения».

Все увезти не получится. Каждая вещь — балласт. Взять одно значит отказаться от чего-то другого.

Мма Макутси согласилась, и они вышли из зала вместе. В дверях мистер Фанопе улыбнулся им и сказал, что ждет их в следующую пятницу.

— Вы очень неплохая пара, — сказал он. — И хорошо обучаетесь. Вы отличный танцор, мма, а вы, рра, я думаю, скоро им станете.

Нужно подумать о расходниках: собрать сумки с одеждой на неделю, не забыть о ванных принадлежностях, приткнуть в багажник канистру с бензином на случай, если он закончится на заправках. Даже зубная паста, детская присыпка и туалетная бумага кажутся бесстыдно громоздкими, когда дело доходит до размещения сумок. Багажник на крыше машины уже забит под завязку, а сиденья в салоне занимать нельзя — там разместятся пассажиры. Путь в Индиану неблизкий, а отели по всему югу будут переполнены. Место в машине пригодится, когда им захочется вытянуть ноги или сменить позу. Их тела тоже были своеобразным багажом.

Сердце мма Макутси упало. Если раньше она опасалась, что будет связана с этим человеком и на других занятиях, то сейчас этот страх только укрепился.

Надо сказать Маршаллу, что с его старой бейсбольной перчаткой ничего не случится, если оставить ее дома, а укладывать в чемодан системный блок и вовсе смешно. Надо сказать Эдди, что купить новые книги — не проблема, как и старую приставку Nintendo, в которую он, между прочим, все равно уже не играет. Надо вдвоем подумать о старых граммофонных пластинках, о комнатном растении, подаренном им покойным другом, о множестве свадебных фотографий в рамках — ведь все они дублируются в альбомах.

— Я не уверена, что смогу еще прийти, — выпалила она. — Я очень занята.

Надо напомнить себе, что вещи, приносящие радость, не являются жизненно необходимыми. Давно заползшая под кровать обувная коробка с памятными безделушками. Письма от бабушки. Весь этот несуразный дом, в который они столько вложили. Дом — всего лишь вместилище для множества составляющих жизнь вещей. Коробка. Что с ним может случиться?

Мистер Фанопе покачал головой:

На чьей машине ехать — Лоры или Ника?

— Вы должны прийти, мма. Ваш друг нуждается в вашей помощи в танцах, разве не так, рра?

Пхути Радипхути, просияв от удовольствия, принялся промокать лоб красным носовым платком.

Какая дороже?

— Я очень рад танцевать с…с… — Слова выговаривались медленно, с трудом, и мистер Фанопе, не дослушав, перебил его:

Какая дороже им самим?

— Прекрасно. Значит, мы увидим вас обоих в следующую пятницу. Очень хорошо. — Он обратился к следующей паре: — Некоторые из тех, кто пришел сюда, на самом деле не нуждаются в уроках. Но вы нуждаетесь.

Придется заколотить несколько окон. Выдернуть провода из розеток. Закрыть все внутренние двери — чем больше барьеров, тем лучше. Нужно хотя бы попытаться спасти все то, что останется, пусть не взять вещь с собой и означает признать, что ее потеря не станет трагедией.

Выйдя на улицу, мма Макутси и Пхути Радипхути молча пошли к автомобилю, припаркованному за скобяной лавкой. Автомобиль Пхути Радипхути стоял довольно далеко, скромный белый автомобиль с косо торчавшей антенной. Но машина кое-что рассказала о нем мма Макутси. Как ей говорила мма Рамотсве, сам факт, что у человека есть машина, уже что-то значит: «Это значит, что у него хорошая работа, мма. Теперь взгляните на его руки, мма, и на его ботинки, и вы увидите, сколько они расскажут о нем». Когда Пхути Радипхути включал зажигание, мма Макутси посмотрела на его руки, но они ничего ей не сказали. Или, по крайней мере, сказали одно, подумала она, улыбнувшись про себя. У него были целы все пальцы. Он не был мясником.

Пробуждение мира

Она показала ему, как доехать до ее дома, где он выпустил ее из машины, не выключая двигателя. Она была рада, что он не ждет от нее ничего большего, и, вежливо поблагодарив, выскользнула из машины.

Прозрачную голубизну неба наконец прорезали первые полосы серых облаков. Деревья неестественно изогнулись, птицы исчезли. Сверчки, почуяв свободу, петардами выскакивали из травы, но стройный хор цикад уже смолк. И когда они успели исчезнуть? Затишье перед бурей было не более чем красивым преувеличением. Наэлектризованный воздух едва не потрескивал от напряжения.

— Увидимся через неделю, — сказала мма Макутси, хотя не собиралась этого говорить.

Дом Мейсонов, как и другие строения по соседству, разразился эхом заколачиваемых окон. Дома будто сплотились, объединенные этим стуком, пусть их и разделяли деревья и дикие поля, усеянные небольшими выпасами лошадей, коз и коров. Выстроившиеся вниз по дороге дома на колесах были брошены на произвол судьбы. Владельцы не потрудились даже спрятать в трейлеры шезлонги и горшочные растения — их уязвимые жилища все равно не были способны защитить имущество. Коноводы загнали лошадей в прицепы и покатили по ухабистым грунтовкам к дамбе, животные вели себя смирно и выглядывали из кузовов, позволяя ветру трепать их гривы. Буксиров на реке не было. Матросы пришвартовали баржи к берегу и разошлись по домам помогать своим семьям готовиться к урагану.

Она не собиралась давать никаких обещаний, но пообещала — скорее из жалости. И заметила, что мужчина оценил ее жест, улыбнувшись и начав что-то говорить. Но не закончил. Слова превращались в кашу, и он замолчал. Мма Макутси закрыла дверцу и помахала своему спутнику, и он уехал в своей белой машине, а она смотрела, как ее красные огоньки исчезали в темноте.

Ничего необычного для южной Луизианы, ничего выходящего за рамки. Привычный летний ритуал. Правда, ураган на этот раз ожидался куда масштабнее, рвался поставить новый рекорд по шкале потенциального ущерба и силе ветра — его четко выраженный глаз на ночном снимке со спутника казался разверзшейся зеницей планеты. Гадать о направлении его движения уже не приходилось. Потерянное глазное яблоко Одина явилось за своим отмщением. Мировое око искало ее. Катилось по заливу прямо к реке.

Глава 9

Местные жители, не важно, провели они здесь много лет или только переехали с озера на южное побережье, знали, что вариантов у них было немного: либо оставаться, либо уходить. Риски были неизбежны в обоих случаях. Уйти означало не иметь возможности помешать незначительному ущербу вылиться в сущую катастрофу. Некому будет заколотить разбитое окно досками или, за неимением оных, перевернутым на бок столом. Некому будет потушить едва успевший заняться пожар. Но решение остаться влекло за собой не меньше опасностей. Иногда остаться значило пропасть без вести — история знала подобные случаи. Могла обрушиться крыша. Отползающая штормовая волна могла просто слизать дом с фундамента, будто пряничный, и разбросать по округе его обглоданные стены. И не успевших спастись жильцов, если только не утащит их в свои глубины.

Мистер Полопетси начинает работать в мастерской

Вернувшись с работы, дядя Броуди заявил, что они останутся в своем тесном, невысоком, зато кирпичном домишке, втиснувшемся на обочину поросшей деревьями улицы. Они жили поодаль — в целой полумиле от дамбы, которую, по его словам, обязательно перекроют, когда начнет вздыматься штормовой вал. В худшем случае вода зальет иссохшие корни обступивших их домик деревьев. Они заведут собак внутрь, злую запрут на кухне и спокойно переждут бедствие. Если вода все-таки прибудет — заберутся в притулившееся под крышей маленькое чердачное помещение, куда дядя уже отнес топор, которым, если и этих мер будет недостаточно, он прорубит деревянный потолок.

Велосипед отремонтировал младший ученик. Ему пришлось выпрямить руль и выправить обод, и в результате, даже если велосипед не стал таким как новый, на нем все же можно было ехать без опаски. Мма Рамотсве предпочла бы сказать владельцу, что все прекрасно, что велосипед стал даже лучше, чем прежде, но она чувствовала, что не может за это поручиться. Так что ей пришлось сказать, что они сделали все что могли и что она надеется, что владелец будет удовлетворен ремонтом.

Тетя Броуди уже съездила в город и запаслась консервами, бутилированной водой, батарейками для радио и фонариками. Дядя принялся заколачивать окна, а Броуди хотел пойти прогуляться где-нибудь поблизости, но тетя не отпустила его, мотивировав запрет тем, что день сегодня был сумасшедший и не хватало им еще переживать, куда запропастился племянник. Надвигался ураган, и она боялась, что, не успев вернуться до того, как грянет буря, он уже не найдет дорогу домой.

Мма Рамотсве попросила мужчину прийти в мастерскую за велосипедом, и вот он тут, стучит в дверь ее офиса, держа в руке шляпу. Она попросила его войти, и он повиновался, но вошел не так уверенно, как обычно входят мужчины, а как-то сконфуженно. Заметив это, мма Рамотсве подумала, что это, очевидно, результат пребывания в тюрьме, точнее, результат пребывания там честного человека, осужденного несправедливо. Может ли быть больший вред, большая рана? Знать, что ты осужден за то, чего не делал, или за то, что сделал, но не заслуживал за это наказания. Это, должно быть, очень болезненно, подумала она.

Нигде не безопасно

Мма Рамотсве встала, чтобы поприветствовать вошедшего.

— Считать какое-то место безопасным, — нравоучительно заговорил Один, — все равно что верить, будто мир замер, а люди — не меняются. Ты знаешь место достаточно хорошо, только если принимаешь, что с каждым мгновением оно умирает. С каждым мгновением выскальзывает из твоей хватки. Хочешь удержать его — готовься к изъеденным мозолями ладоням.

— Добро пожаловать, рра. Входите и садитесь, мы поговорим…

«Они у меня и так в мозолях», — мысленно буркнула Элиза, в полумраке оглядывая свои руки.

— Он не готов? Не отремонтирован?

— Я говорю, что пришло время уносить отсюда ноги. Теперь я понимаю, что это следовало сделать давным-давно. Но я позволил себе забыть, кто и что ты такое. Используй ураган в качестве оправдания перед самой собой — и беги.

Она улыбнулась, желая успокоить мужчину.

— Разумеется, готов, рра. Мы сделали все что могли, или, вернее, сделал ученик — вы можете с ним повидаться — сделал все что смог. Я надеюсь, что с велосипедом все в порядке.

Элиза фыркнула. То есть вообразила, как фыркает. Грезила наяву. Теперь она вообще не издавала звуков. Только очень тихо дышала. Мир, который она знала, существовал отныне лишь запечатленный под ее закрытыми веками. Призраки наполнявших его звуков воспоминаниями подрагивали на чувствительных слуховых рецепторах.

Облегчение мистера Полопетси было несомненным.

— Вот что я тебе расскажу, — вздохнул Один. — Однажды, тысячу лет назад, будучи еще зеленым юнцом, я взобрался по могучему стволу Мирового Древа и отломал одну из его ветвей. Я намеревался посадить ее в землю и вырастить из нее собственное Мировое Древо, которое оберегал бы от посягательств. Оно было бы только мое, служило бы мне одному. Как водится, это не сработало.

— Я очень рад, мма. Мне нужен велосипед, чтобы искать работу.

«Конечно, не сработало. Деревья из палок не растут».

Мма Рамотсве обменялась взглядами с мма Макутси, сидевшей на другом конце комнаты за своим письменным столом.

— А ты так много знаешь о волшебных деревьях? — поддразнил ее бог. — Они растут по совершенно иным законам, нежели обычные. Дело было во мне.

— Да, рра, — начала она. — Я должна вам кое-что сказать по этому поводу. Я хочу сказать.

Один опустился рядом с ней на колени, избороздившие его щеки морщины были похожи на длинные шрамы. Впадина, оставшаяся от глаза, не перестала быть им — просто теперь зрела внутрь.

Тут мистер Полопетси вдруг поднял руку, чтобы ее остановить.

— Я посадил ветку в болото — и ее кора превратилась в штукатурку, стекло и кирпич. Ее собственные ветви вскоре расползлись навесом столь густым, что ни ветру, ни дождю не удавалось сквозь него пробиться. Могучие корни моего дерева никогда бы не сломались и не загнили. Оно никогда не провалилось бы в утробу раскинувшихся вокруг болот. Никогда бы не упало.

— Нет, мма, — произнес он внезапно окрепшим голосом. — Пожалуйста, не говорите. Слишком много людей объясняло мне, как найти работу. Все они говорили, что я должен зайти туда-то и туда-то. Я так и поступал, но ничего хорошего из этого не выходило. Всегда одно и то же — я рассказывал, что со мной случилось, меня благодарили и говорили, что ничем не могут помочь. Вот что мне говорили. Каждый раз. Так что, пожалуйста, ничего мне не говорите. Я знаю, что вы добры, но уже слышал подобное множество раз.

«Но что же случилось?»

Мужчина замолчал и снова приобрел сконфуженный вид, как будто смелость, которая требовалась для его заявления, покинула его.

Мма Рамотсве посмотрела на него.

— Я не был готов. Я был молод. Я понял, что этот дом стал бы моим надгробием. Что я собственными руками рыл себе могилу. Я не был даже близко к этому готов. Однажды ночью я разломал ветви своего дома в щепки и похоронил его останки в земле, в теперь уж давно затопленном краю.

— Я не собиралась вам это говорить, рра, — тихо возразила она. — Не собиралась давать вам советы. Нет, я хотела предложить вам работу. Только и всего.

— Понимаешь, — продолжил Один после короткой паузы, — ты никогда не перестанешь по ним скучать. Где бы ты ни была и сколько бы ни минуло лет. Тебе станет легче. Боль утихнет. Но не пройдет. Не пройдет, даже когда ты состаришься. И они будут там — в этой боли. Будут с тобой.

Несколько минут мистер Полопетси молчал, только смотрел на нее, а затем, полуобернувшись, взглянул на мма Макутси, словно ища подтверждения.

«Как можно взять и выбросить целый кусок жизни? Конечно, тебе это под силу. Но остальным? Ты справишься, просто потому что ты — это ты. Но у меня нет вечной жизни как у тебя».

— Да, рра, — сказала она. — Мма Рамотсве не говорит того, что не имеет в виду. Она собирается предложить вам работу.

— Нет, — согласился Один. — И у меня ее нет.

Мма Рамотсве наклонилась вперед и похлопала рукой по столу.

Бог опечаленно покачал головой, его белесая борода заколыхалась.

— Работа прямо здесь, в мастерской, — сказала она. — И возможно, вы сможете немного работать и на нас. Сможете нам помогать.

— Я сам виноват, что ты не можешь этого понять. Все рано или поздно умирают. — Один растянулся рядом с ней на земле и закрыл руками изрезанное возрастом лицо. — Но если умрешь и ты… — Его голос дрогнул. — Я этого не переживу.

Казалось, мистер Полопетси никак не мог взять в толк, что ему говорят. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут же закрыл его. Потом задал вопрос:

Все, что осталось

— Это работа надолго? Или только на несколько дней?

Вечером накануне отъезда Мейсоны всей семьей до ночи смотрели новости в гостиной, игнорируя почасовой щебет малиновок и пересмешника. Машину они загрузили еще днем. Мейсоны успели залатать пробитые стены и сровнять слои шпаклевкой — оставалось только замаскировать почти зарубцевавшиеся шрамы краской. Заполировывать царапины на полу и менять изорванный ковер у них времени не было. Они оставили дом наполовину изувеченным. В тот вечер их голоса звучали особенно приглушенно, словно они всей семьей с головой залезли под одеяло. После одиннадцатичасового прогноза погоды мистер Ник растолкал мальчиков и отправил их по кроватям — чтобы уже через несколько часов, задолго до восхода солнца, снова разбудить их и спешно покинуть дом. Элиза проспала отъезд Мейсонов и понятия не имела, как долго она была одна.

Мма Рамотсве опустила глаза. Она не обсудила этого с мистером Матекони и сейчас, увидев надежду в глазах мистера Полопетси, должна была принять решение.

Она протиснулась в стены и поползла вверх по дому. Воздух здесь и правда был куда чище. Пальцы и предплечья ослабели, горло все еще болело, но шумный подъем по изнанке дома наполнял ее энергией.

— Во всяком случае, на год, — сказала она твердо. — Мы не можем знать, что случится потом. Но на год вы обеспечены работой.

— Ты прямо обезьянка! — заметил как-то раз Броуди. И сейчас она снова чувствовала себя именно ей. Он назвал ее так, когда она показывала ему старую потайную бельевую шахту. Она начала снизу, приоткрыв загораживающую лаз доску с нарисованным на ней деревом. И пока он с любопытством вглядывался в недра темного желоба, Элиза предложила ему посоревноваться: Броуди нужно было успеть найти выход из жерла, прежде чем она доберется туда по шахте. Скривив губы в ухмылке, он помчался наверх. Пока Элиза уверенно карабкалась по желобу, руками и ногами уперевшись в его стенки, топот Броуди нетерпеливо громыхал по комнатам второго этажа.

Сказав это, она посмотрела на мма Макутси, брови которой приподнялись. Мма Макутси понимала, что это взыграла импульсивная сторона натуры ее работодательницы, как иногда она взыгрывала и в мистере Матекони. В них обоих иногда брала верх доброта, а затем им приходилось выслушивать упреки друг от друга. О двух таких случаях мма Макутси было известно. Именно так действовала мма Рамотсве, предложив ей должность помощника детектива. Мма Макутси знала, что предложение было сделано в тяжелые в финансовом отношении времена, когда здравый смысл подсказывал совершенно противоположное решение. Но мма Рамотсве оказалась неспособна разочаровать ее и поступила так, как подсказывало ей сердце. А разве не то же самое сделал мистер Матекони, когда взял двух детей из сиротского приюта? Всем известно, что мма Потокване умела воздействовать на мистера Матекони и, должно быть, как-то запутала его, чтобы он принял это непростое решение. Так или иначе, хитрая хозяйка сиротского приюта знала, как сыграть на добрых струнах души мистера Матекони. Таким образом, теперешнее решение нисколько не было неожиданным, хотя мма Рамотсве придется признаться мистеру Матекони в том, какое она дала обещание.

— Ну как, рра? — спросила мма Рамотсве. — Вас устроит такая работа?

Она не прошла и полпути, когда мальчик замолотил кулаками по доске, приставленной к задней панели шкафа в ванной комнате. Поднявшись выше, она увидела в светлом конце туннеля его довольную физиономию, улыбка на которой тут же измялась выражением крайнего удивления.

Мистер Полопетси кивнул.

— Что? Да ты же просто висишь там! — открыл рот Броуди. — Прямо в воздухе! Ты потрясающая! — И она полностью разделяла его мнение, несмотря на собственный проигрыш.

— Мое сердце так переполнено, что у меня нет слов, — сказал он. — Мое сердце переполнено, мма. Вы очень добрая женщина. Бог не дремал, когда вы сбили меня. Это Божий промысел.

— Вы очень добры, — произнесла мма Рамотсве деловым тоном. — Но я думаю, что здесь все же несколько другое. Я думаю, теперь нам нужно поговорить с мистером Матекони, чтобы он задал вам работу.

Сейчас Элиза жадно пила холодную воду из-под кухонного крана. Она насыпала себе хлопьев («Чириос» — какое счастье!). Даже без молока — похоже, Мейсоны утилизировали дежурный пакет — завтрак оказался более чем сносным. Элиза ела за кухонным столом и раскачивалась, откинувшись на спинку стула. Разделавшись с первой порцией, она снова наполнила миску и отправилась с ней в гостиную. Занимался рассвет. Выкрутив громкость почти на полную, она смотрела мультики и «магазин на диване». Что бы ни загоралось на экране, Элиза мечтала очутиться по ту сторону — обернуться и увидеть за спиной рисованные поля или анимационный городской пейзаж. Каждые пятнадцать минут под безукоризненно пунктуальный бой часов в нижней части экрана всплывало экстренное оповещение: красный баннер с белым текстом объявлял обязательную эвакуацию южных приходов — Плакеминса, Лафурша, Сен-Бернара.

Мистер Полопетси встал.

Наконец на улице закашлялся ветер — сипло, будто кто-то тащил по асфальту тяжелый брезент. Льющийся в окна свет изрезали тени облаков. Капли дождя на оконных стеклах превратились в маленькие ручейки. Элиза приготовила себе на обед макароны с сыром, а после растянулась на библиотечном диване со старым плеером Маршалла. Потом долго валялась в горячей родительской ванне и буравила взглядом лениво мигающую лампочку. Электричество пока не отключили.

— Я очень рад, — сказал он. — Но я ничего не знаю о машинах. Надеюсь, я сумею справиться.

— У нас уже несколько лет работают двое молодых людей, ничего не зная о машинах, — перебила его мма Макутси. — Это их не смущает. И вас не должно смущать, рра.

Подремав в откидывающемся кресле в гостиной, Элиза разогрела в микроволновке остатки макарон на ужин. Королек в прихожей тоскливо отрапортовал восемь. До заката было не меньше часа, но на этот раз ночная тьма опередила его.

— Это верно, — подтвердила мма Рамотсве. — Но об этом поговорим позже. — Помолчав, она добавила: — Есть еще одна вещь, рра.

— Я все еще дома, — ответила Элиза одинокой механической пташке.

— Да? — нерешительно переспросил мистер Полопетси.

Вздымающаяся буря

— У вас теперь есть работа, — сказала мма Рамотсве, — поэтому вы можете рассказать нам все, что с вами случилось. Расскажите это нам сегодня во время ланча прямо с самого начала, чтобы мы все об этом знали и больше об этом не думали.

— Я могу это сделать, — сказал мистер Полопетси. — Я могу рассказать вам все.

Она знала, что ночной покой был привилегией. И что темнота — еще не гарантия сладких снов. В эту ночь Элиза не сомкнула глаз ни на минуту. В каждой вспышке молнии она видела, как ветер истязает деревья. Она слышала их крики между раскатами грома. Ураган легко разметывал толстые ветви дубов, заламывая их под неестественными углами. Тщедушное сальное дерево гнулось к земле, пока верхняя часть его ствола не нырнула в блестящую черную воду. Как небо еще не надорвалось от бесконечных рыданий? Одним хлестким порывом ветер с диким треском выдирал из стволов измученные ветви и колотил ими по дому, словно огромными кулаками.

— Хорошо, — отозвалась мма Рамотсве. — Теперь вы можете приступить к работе. Работы много. Мы были очень заняты в последнее время и теперь очень рады, что у нас появился еще один человек…

Электричество отключили в десять вечера, но птицы по-прежнему отпевали время. Элиза не слышала их из-за завываний ветра и дождя, но знала, что они где-то там. Кардинал, скворцы, королек. Не могла же она остаться совсем одна. Над дамбой вздыбились громоздкие темные силуэты: вместе с набухающей рекой поднимались пришвартованные баржи. Сверкнула молния, и Элиза увидела, как вода, будто из переполненной ванны, переливается через край дамбы.

— Которому можно отдавать приказы, — перебила мма Макутси и засмеялась: — Нет, рра, не беспокойтесь. Я просто шучу.



Ветки торпедами врезались в избитую крышу, небо превратилось в утробу гигантского торнадо. Взвизгнуло, разбившись, окно наверху — вероятнее всего, чердачное. Элиза мерила шагами коридор, бесновавшийся снаружи ураган заглушал ее нервную поступь. В комнатах было опасно — окна громыхали и клацали в ее сторону пока сомкнутыми стеклянными зубами. В ладонях она сжимала уже погасшую ароматическую свечу, которую нашла в кабинете. Дом содрогнулся. Казалось, ветер совсем скоро сорвет крышу. Она сбежала вниз по лестнице.

Мистер Матекони отсутствовал во время ланча: вместе с оставшимся учеником он уехал на аварию на Молепололе-роуд. Поэтому только мма Рамотсве и мма Макутси сидели в офисе и слушали рассказ мистера Полопетси. Мма Макутси сделала сэндвичи — толстые ломти хлеба, который обычно держали в офисе, со щедрой порцией джема, и мма Рамотсве отметила, как жадно ест мистер Полопетси. Он голоден, подумала она, и поняла, что он, наверное, оставляет всю имеющуюся в доме еду своей семье. Она знаком попросила мма Макутси, чтобы та сделала еще сэндвичей, и мистер Полопетси поглощал их во время своего рассказа.

— Куда мне идти? — в панике воскликнула маленькая — такая маленькая! — Элиза.

— Я родился в Лобаце, — начал он. — Мой отец работал служителем в больнице для душевнобольных. Вы, должно быть, знаете эту больницу. Его работа заключалась в том, что он помогал докторам контролировать тяжелобольных людей, которые оказывали сопротивление, когда доктора пытались их лечить. Там бывали очень сильные пациенты, которые все время кричали и набрасывались на всех. Мой отец тоже был очень сильным, и у него была специальная смирительная рубашка, которую он мог надеть на таких больных и связать им руки сзади. Так было легче для докторов.

В щель под входной дверью хлынула вода.

Я хорошо учился в школе. Я хотел стать доктором, когда вырасту, но на экзаменах не сумел показать себя с лучшей стороны. Я знал ответы на вопросы, потому что всегда все учил, но, когда начались экзамены, испугался, что не напишу правильно. Рука у меня дрожала, и экзаменаторы, наверное, подумали: вот глупый мальчик, который и писать-то аккуратно не умеет. Поэтому я не сдал их так хорошо, как мог бы. Если бы я так не дрожал, то, возможно, получил бы стипендию и уехал в Южную Африку изучать медицину. Так получилось у одного мальчика из моей школы, но у меня не вышло.

Река — это восставший Бог

Но я не стал сидеть и жаловаться, потому что знал, что Бог пошлет мне какую-нибудь другую работу. И он послал. Когда мне было шестнадцать, я получил работу в той больнице, где работал мой отец. При больнице была аптека, и там нужен был кто-нибудь, чтобы мыть пузырьки и помогать поднимать и таскать коробки с лекарством. Я также должен был делать записи в журналах учета медикаментов и считать пузырьки и таблетки. Я работал прилежно, и, когда мне исполнилось двадцать, меня сделали помощником аптекаря. Это было очень хорошее место. Мне даже пришлось сдать для этой работы несколько экзаменов, и я обнаружил, что на этот раз не испытываю страха. Я все аккуратно написал и сдал экзамены.

В слезах нет ничего постыдного.

Я проработал там двенадцать лет, а потом меня послали в Габороне. Я был очень доволен новой работой, поскольку она была выше по должности и я получал больше денег. Я стал помощником аптекаря в больнице принцессы Марины, в очень хорошей больнице. Там была большая аптека со множеством полок и шкафов. Я работал очень старательно и хорошо справлялся. Теперь я мог жениться на женщине, с которой познакомился в церкви. Она очень хорошая женщина, и она родила мне двух детей, двух девочек, вот такую и такую, это прекрасные дети.

Вода прибывала, первый этаж все больше походил на болото. Ветер громыхал несущимся по рельсам поездом, завывал его истеричным сигнальным гудком, почти физически скручивая ее внутренности. Но здесь, на затапливаемом первом этаже, было, как ни странно, безопаснее, чем в любом другом уголке дома: взъярившийся ветер был достаточно сильным, чтобы попросту снести всю верхнюю часть здания.

Я был счастливым человеком. Я гордился собой и своей семьей. И вот однажды со мной случилась ужасная вещь, навсегда изменившая мою жизнь, чего я никогда не забуду. Это был самый обычный день, такой же, как любой другой. Уходя из дома в то утро, я не знал, что со мной случится что-то ужасное. Я не знал, что это последний счастливый день в моей жизни.

Элиза прошлась по комнатам в поисках спасительного убежища. Залезть в стены? Нет, вода доберется и туда.

Мистер Полопетси прервал рассказ, чтобы откусить кусок от очередного сэндвича, который передала ему мма Макутси. Женщины молча ждали, пока он жевал. Мма Рамотсве пыталась представить себе, что могло внезапно разрушить его мир. Когда они встретились в первый раз, он говорил, что произошел несчастный случай, но из-за какого несчастного случая ему пришлось провести два года в тюрьме? Может быть, он вел машину в нетрезвом виде и задавил кого-нибудь? Нет, это было не похоже на него.

Лучше было оставаться на открытом пространстве. В библиотеке. Она устроилась на диване, не теряя из виду очерченного в темноте прихожей силуэта певчих часов. Они все еще стояли там, в поднимающейся темной воде. Все еще составляли ей компанию.

Вода была холодной, но она не убирала ноги с пола. Элиза отслеживала ее уровень, замеряла по лодыжкам. Потом по голеням. Она чувствовала, что это важно.

— В то утро мы были очень заняты, — продолжил рассказ мистер Полопетси, смахивая крошки с губ тыльной стороной ладони. — Так иногда бывало. Во всех отделениях одновременно кончились лекарства, и к нам выстроилась целая очередь амбулаторных больных за прописанными им лекарствами. Поэтому мы бегали то туда, то сюда, пытаясь со всем управиться. В тот день двое аптекарей были больны, так как в городе свирепствовал грипп. Так что все мы были очень заняты.

Она ждала. Как только вода поднимется до колен, ей придется уйти. Ветер мог швырнуть что-нибудь в дребезжащие окна, мог выломать хлипкую библиотечную дверь, но эти проблемы она будет решать по мере их поступления. Когда вода ледяным прикосновением вопьется в ее колени, Элиза вброд доберется до лестницы. Отправится искать новое пристанище и вымаливать у него шанс на выживание. Она будет приспосабливаться к фантасмагорически меняющемуся вокруг нее пространству. И, если очень захочется — плакать.

Многие вещи нам делать не разрешалось. Мы были всего-навсего помощниками аптекаря, поэтому нам не позволяли отмерять лекарства и тому подобное. Но когда все были так заняты, нам иногда разрешали выполнять простые работы, например, отсчитывать таблетки и раскладывать их по пузырькам. Так что мы это делали.

Почему бы и нет? Плакать, кричать, визжать. Даже если весь мир услышит.

Я занимался этим все утро. Вот тогда я и совершил ошибку. Я взял таблетки не из того места и положил в пузырек, который дал мне аптекарь. Я не понял того, что говорил мне аптекарь.

Дом в очередной раз содрогнулся, сбросив с нижних полок книги, которые тут же подхватила ожившая, хозяйничающая по комнате угольно-черная вода. Пока она по-прежнему плескалась на уровне икр. Пальцы на ногах онемели, холод вскарабкался по ногам, добрался до талии. Она потянулась за лежащим позади, сухим лоскутным одеялом и накинула его на плечи. Если вода перестанет прибывать, Элиза будет в безопасности. А уж стены в старом доме были крепкими — это она знала не понаслышке.

Таблетки, которые я положил в пузырек, были очень сильными. И женщина, которая их приняла, умерла. Из-за того, что я сделал.

— Ты здесь, чтобы забрать меня домой? — крикнула Элиза в темноту. — Забрать меня с собой?

Все очень обеспокоились, когда эта женщина умерла. Нашли пузырек с таблетками и стали спрашивать, кто именно положил их туда. Аптекарь сказал, что передал мне нужные таблетки и что я, очевидно, не послушал его. Он очень испугался, потому что решил, что обвинение предъявят ему. Он был просто молодым парнем, иностранцем, который здесь работал, теперь он уехал. Поэтому он солгал. Я слышал, как он солгал, и крикнул, что его слова — неправда. Его допросили еще раз, и он сказал, что прекрасно помнит это утро и прекрасно помнит, что дал мне нужные таблетки и что других таблеток рядом не было. Это была неправда. Там было много емкостей с таблетками, и он должен был понимать, что я мог спутать инструкции.

Она не убирала ноги из воды. Если ее уровень начнет подниматься слишком быстро или достигнет коленей, она кинется к лестнице. Она уговаривала себя, что звуки снаружи были немногим страшнее бахающих в небе новогодних фейерверков. Что бояться — не зазорно. Что мир всего-навсего перестраивался, собираясь вернуть ей маму и папу. Что они уже были рядом с ней — как и всегда.

В этот вечер, придя домой, я сел на свое место и молчал. Я не мог говорить. Жена пыталась утешить меня. Она говорила, что я не виноват в том, что человек умер, что то, что случилось, просто несчастный случай, вроде того как собака попадает под машину, перебегая дорогу, или падает со стола тарелка. Но я даже как следует ее не слышал, потому что сердце мое застыло, застыло внутри меня, и я понял, что потерял работу. Что мы будем есть, если я останусь без работы? К тому времени мой отец умер, и я не мог вернуться в его дом. Мы пропали.

Утро

Я не представлял себе, что дело обернется гораздо хуже. Только через несколько недель, после того как полицейские допросили меня три или четыре раза, мне сказали, что меня собираются обвинить в убийстве. Так они это назвали. Я проявил невнимательность, ставшую причиной смерти человека. Я никак не мог поверить, что мне предъявляют такое тяжкое обвинение, но семья умершей женщины подняла большой шум и наседала на полицию, требуя, чтобы человек, убивший их мать, понес наказание за содеянное.

Она стояла перед окном некогда принадлежавшей ее родителям спальни и смотрела на небо. На нем перевернутыми холмами пузырились уже выцветающие серые облака, подернувшиеся синими и оранжевыми трещинами. В открытое окно сочился по-осеннему прохладный ветер. Мир разлетелся вдребезги. Корявые, изломанные ветки искажали коричневую гладь заполнившей двор воды, будто извивающиеся ленты морских змей. Деревья были снесены почти под корень. Вода колыхала свисающие с дома шмотья сайдинга. Сточный желоб, болтавшийся под окном, исчез. Единственным доносившимся с улицы звуком был плеск воды.

Я пошел встретиться с этими людьми. Они жили около Олд-Нейледи, я пришел к ним домой и просил простить меня. Я сказал, что вовсе не хотел причинить вред их матери. Зачем мне причинять ей вред? Я сказал, что чувствую себя так плохо, словно убил свою собственную мать. Я просил их не требовать для меня тюремного заключения, объяснил, как все случилось. Я встал перед ними на колени. Но они не стали даже слушать меня. Они велели мне убираться из их дома и пригрозили вызвать полицию.

Вырвавшуюся из швартовых, массивную, будто паровоз, речную баржу выволокло на самый край дамбы — она почти перевалилась на другую сторону. Элиза с ужасом осознала, что, если бы река поднялась чуточку выше, баржа перевернулась бы и, стрелой перелетев через дорогу, пронеслась бы по двору. Смела бы деревья. А может быть, и дом. А ведь ночью Элиза и не подозревала, что над ней нависла еще и эта многотонная угроза.

И я покинул их дом, пошел домой и стал ждать, когда нужно будет идти в суд. У меня был знакомый адвокат, который обещал защищать меня, если я ему заплачу. Я пошел в банк, забрал почти все деньги, какие у меня были, и отдал адвокату. Он обещал сделать для меня все, что в его силах, и я уверен, что он сделал. Но прокурор убедил всех в том, что я допустил ужасную небрежность. Сказал, что ни один ответственный человек не сделал бы того, что я. И мировой судья все время смотрел на меня, и я уверен, что он думал, какой я безответственный человек, ведь по моей вине погибла женщина.

Когда он сказал, что я должен отправиться в тюрьму на два года, я сначала не мог заставить себя обернуться и посмотреть в зал. Там сидела моя жена, и я слышал, как она вскрикнула. Я обернулся и увидел ее с двумя девочками, которые смотрели на своего папу и удивлялись, что он не вернется с ними домой, а я не знал, что делать, позволено ли мне попрощаться с ними. Так я и стоял, пока полисмены, находившиеся рядом, не сказали мне, что я должен идти. Полисмены были добры ко мне. Они не толкали меня, не кричали. Один из них сказал: «Мне очень жаль, рра. Мне жаль, что так случилось. Вам нужно идти». И я пошел, не оглядываясь, и ушел совсем.

Первый этаж преобразился, наружность захватила изнанку. За ночь болото вскарабкалось до четвертой ступеньки — уровень воды поднялся до пояса, но к утру неохотно пополз вниз. В конце концов, хлынувшая стихия выгнала Элизу на второй этаж. Оказалось, вода уже пробилась на чердак и стекала по лестнице в коридор. Элиза провела ночь в постели мистера и миссис Мейсон, с головой забравшись под одеяло. С закрытыми глазами, представляя, будто лежит в другой кровати. Не здесь и не сейчас.

Он замолчал, и настала тишина. Мма Рамотсве наклонилась, взяла со стола карандаш и снова положила. Мма Макутси сидела не шевелясь. Ни одна из них не сказала ни слова, потому что не могла выразить того, что чувствует.

Утром Элиза распахнула на втором этаже все окна. Напустить комаров и других насекомых она не боялась — скорее всего, вода и ветер разобрались с ними на свой безжалостный лад. Часовые птицы умолкли. Буря забрала у нее даже их. Элиза чувствовала их отсутствие каждой клеточкой своего тела. Она осталась совсем одна. Казалось, весь мир канул в небытие. Выжила ли она? Или это была загробная жизнь?

Глава 10

Всегда найдется время для чая с пирогами (если они есть)

За завтраком пришлось идти вброд. Поток воды распахнул входную дверь настежь. Не без труда продираясь между дрейфующими обломками, она прошла по гостиной. Она проталкивалась мимо подушек, пластиковых рамок для фотографий, плывущей на боку настольной лампы, вазы, видеокассет, пульта от телевизора, мимо других — потонувших — вещей, очертания которых смутно проступали под толщей воды, и невидимых, на которые она натыкалась ногами.

Мма Рамотсве сочла, что настало время посетить мма Сильвию Потокване, грозную хозяйку сиротского приюта. Особой причины для визита не было: она не получала приглашения от хозяйки, не было и требований, обращенных к мистеру Матекони, приехать отремонтировать что-либо. Это был чисто светский визит, из тех, что мма Рамотсве очень любила, когда у нее было время посидеть и поговорить. Люди тратят недостаточно времени на то, чтобы сидеть и разговаривать, а ведь это очень важно.

Эти женщины были знакомы много лет, их дружба достигла той самой удобной стадии, когда они могли не видеться несколько месяцев, но это ровным счетом ничего не значило. Разговор, начатый в начале жаркого времени года, мог закончиться после сезона дождей; на вопрос, заданный в январе, ответ мог быть получен в июне или даже позже… или совсем никогда. Не было нужды ни в соблюдении формальностей, ни в осторожности в обращении, и обе прекрасно знали недостатки друг друга.

Кухонные шкафы и кладовка тоже были нараспашку. Они повыплевывали жестяные кастрюли, уже промокшие коробки с рожковым мороженым и тако, банки со специями, контейнеры с макаронами и пакетики с молотым перцем чили. Продукты наглотались темной воды и тонули, стоило к ним приблизиться. Она дошлепала до кладовки и влезла на полки. Ураган героически пережила одна-единственная почти пустая коробка сухого риса. Все остальное попадало в воду. Элиза открыла коробку и высыпала рис в рот, старательно разгрызая жесткие зерна. Рядом с ней в воде бултыхалась закрученная банка арахисового масла, она открыла ее и, пальцами зачерпывая сладкую пасту, съела три жмени. Потом Элиза поднялась наверх и, упав на кровать мистера и миссис Мейсон, стала вытираться об их простыни. Она лежала на спине, раскинув руки и ноги, будто раскрыв объятия своему бедному, побитому дому. Элиза задремала. Уснула впервые со вчерашнего утра. Слишком вымотанная, чтобы видеть сны.

Каковы были недостатки мма Потокване? Что ж, мма Рамотсве, если бы настроилась, могла без труда их перечислить. Всем было известно, что мма Потокване отличается бесцеремонностью. Она столько лет использовала мистера Матекони, а он кротко сносил такое обращение. Бесчисленные призывы поддержать жизнь в водяном насосе, существование которого и так длилось гораздо дольше положенного, затем этот ненадежный микроавтобус, который давно пора было пустить на запчасти, а он все еще был на ходу благодаря непревзойденному мастерству мистера Матекони. Когда у него хватило смелости сказать мма Потокване, что пришло время, насос в конце концов сменили, но противостоять настойчивой женщине по поводу микроавтобуса мистер Матекони так и не решился.

Но хуже всего была история со спонсорским прыжком с парашютом, когда мма Потокване уговорила мистера Матекони прыгнуть с самолета, чтобы собрать денег для сиротского приюта. Это было очень страшно, и мма Рамотсве пришлось противостоять этой идее. Хотя ей удалось устроить так, что вместо своего босса прыгнул Чарли — она никогда не забудет, как Чарли приземлился на огромный шип акации, — вся эта история очень беспокоила мистера Матекони. Поэтому за мма Потокване нужно было присматривать, чтобы она не ставила людей в такое положение, в котором они чувствовали себя неловко. Желания бесцеремонных людей порой воплощаются в жизнь: ты не успеваешь понять, в чем дело, как соглашаешься сделать то, чего вовсе не собирался.

Проснувшись, она позволила себе поваляться. Интересно, что сталось с городом? И с новым домом? С тем, в котором они с родителями провели несколько неуютных месяцев. С тем, который она никогда не могла назвать своим. С этой его нелепой, вычурной мебелью, с незнакомыми, необжитыми комнатами, с набитыми их вещами картонными коробками, которые они так и не успели распаковать. Элизе было любопытно, удалось ли наводнению наконец смыть тот мерзкий, похожий на больничный запах новостройки. За их старые вещи она не волновалась — наверняка в дом давно уже въехала какая-нибудь другая семья, успевшая отправить их на ныне затопленную свалку.

Конечно, кто сам не отличается бесцеремонностью, пусть первым бросит камень в такого человека. Мма Рамотсве вынуждена была признать, что и сама иногда заставляет человека что-то сделать. Она не назвала бы это бесцеремонностью, скорее… Ладно, ей трудно найти точное слово, чтобы обозначить то, к чему прибегает человек, когда ему нужно, чтобы что-то было сделано. Кроме того, нельзя забывать, что при всей своей бесцеремонности мма Потокване всегда добивалась чего-либо не для себя. Она использовала свои несомненные таланты на благо сирот, и многие из них испытывали к ней огромную благодарность.

Взять хотя бы маленького мальчика с поврежденной ногой. Мма Рамотсве помнила, что впервые увидела его три или четыре года назад. Он попал в приют, когда ему было лет шесть, из Селиби-Пикве, откуда-то из тех мест. Мма Потокване рассказала ей о мальчике, о том, как его бросила мать, уйдя к какому-то мужчине и оставив сына на попечение тетки-алкоголички. Эта тетка не усмотрела за огнем, и маленький старый домик с деревянными стенками весь запылал, а мальчик был внутри. Его тетка в это время напивалась где-то в другом месте, и никто не знал, что мальчик в доме, пока пожар не утих. Ребенок провел много месяцев в больнице, затем его передали в сиротский приют.

Элиза гадала, что ураган сотворил с ее знакомыми по соседству. Утром она уже выглядывала в окно, чтобы проверить дом мисс Ванды, который благополучно пережил бурю, как, надо полагать, и его все еще отсутствующая, а значит, пребывающая в безопасности хозяйка. Ее расположившееся по ту сторону поля жилище стояло на небольшом возвышении, и вода едва доставала до его кирпичного фундамента. Элиза пожалела, что так и не расспросила Броуди о его доме: двухэтажный он был или одноэтажный, стоял на кирпичах или на сваях. Она надеялась, что он, его тетя и даже дядя, которого Броуди так ненавидел, были в порядке.

Мма Рамотсве видела, как бедняжка играет с другими мальчиками, вместе с ними бегает за мячом, пытаясь не отставать от сверстников. Ей было заметно, какие усилия мальчик прилагает, чтобы волочить деформированную левую ногу.

— Это храбрый мальчик, — сказала мма Потокване. — Он всегда хочет справиться с задачей. Он пробует влезать на деревья, но из-за больной ноги у него не получается. Ему хотелось бы играть в футбол, но он не может бить по мячу. Храбрый мальчик.

Элизе хотелось поговорить с кем-нибудь, обсудить ураган, поделиться, что вчерашняя ночь была похожа на что угодно: на сон, на унесший ее вместе с домом смерч — но только не на реальность. Мир разделился на привычное «до» и фантасмагоричное «после». Элиза не впервые испытывала подобные чувства. Вероятно, это и было взросление. Она скрежетнула зубами. Кто бы смог пройти огонь, воду и бетонные стены, не усомнившись в подлинности этого жестокого мира, столь отличного от того, из детских воспоминаний?

Мма Рамотсве отметила решимость во взгляде мма Потокване и не удивилась, когда несколько месяцев спустя услышала, что хозяйка приюта посадила мальчика в свой автобус и отправилась в долгое путешествие до Йоханнесбурга. Там она отвела его к хирургу и настояла, чтобы его обследовали. Впоследствии она слышала эту историю от самой мма Потокване, которая, посмеиваясь, рассказала, как привела мальчика в приемную доктора, располагающуюся в сверкающем высоком здании, не обращая внимания на протесты секретарши, которая пыталась объяснить ей, что доктор не сможет их сейчас принять.

— Доктор сам это решит, — заявила мма Потокване. — Вы не можете говорить от имени доктора. Он посмотрит на мальчика и сам скажет, примет он его или нет.

Послеполуденное солнце, отражениями плескаясь в разлившейся по двору воде, снова раскалило влажный воздух. Почему-то Элиза рассудила, что спрятавшаяся за дамбой река должна была теперь сменить направление и стыдливо нести свои воды в обратную сторону. Она встала с постели и по привычке щелкнула выключателем, запускающим потолочный вентилятор. Фокус не удался.

Мма Потокване сидела и ждала, и в конце концов доктор выглянул из кабинета. Это послужило для женщины сигналом, она вскочила на ноги и вытащила из сумки заготовленный большой фруктовый пирог. Она сунула его ошеломленному доктору, а мальчик, держась за ее юбки, вместе с ней вошел в кабинет.

— После этого он не мог мне отказать, — рассказывала мма Потокване. — Я отрезала кусок пирога прямо там и сказала, что он может съесть его, пока мальчик снимает ботинки и носки. Так он и сделал. Он начал есть пирог и поэтому не мог сказать, что не посмотрит мальчика. А после этого я спросила, может ли он сделать операцию, а пока он думал, что ответить, я отрезала ему еще один кусок. Поэтому мальчику вылечили ногу, и сейчас она выглядит совсем неплохо. Он продолжает хромать, но совсем не так, как раньше. Он может играть в футбол. Он даже может бегать. Доктор оказался очень умелым. И не взял никакой платы. Сказал, что фруктового пирога достаточно.

Еще бы. Оно и к лучшему. В доме пахло гниющей сыростью. Искра электричества могла обернуться пожаром.

Такие поступки, думала мма Рамотсве, полностью искупали ту бесцеремонность, которую позволяла себе мма Потокване в отношениях с людьми. Во всяком случае, в этот раз мма Рамотсве не думала об ошибках своей подруги. Напротив, ей хотелось услышать мнение мма Потокване о нескольких сложных проблемах, с какими ей пришлось столкнуться. По крайней мере, одна из этих проблем была серьезной — вопрос, как быть с Чарли, — а другие просто следовало обсудить, чтобы посмотреть, что по этому поводу подскажет интуиция мма Потокване.

Элиза немного размялась и потянулась. Видимо, эти пару часов она проспала как убитая — не шелохнувшись. Она подняла руку и понюхала подмышку.

Она увидела хозяйку сиротского приюта на веранде дома, где находился ее офис, увлеченную разговором с одним из рабочих. Рабочие были важными людьми в сиротском приюте: они решали все небольшие проблемы, внезапно возникавшие в приюте, вроде засоров канализации или рухнувших деревьев, могли прогнать змею или бездомную собаку.

Мма Рамотсве подождала в своем белом фургончике, пока деловой разговор не был завершен, затем вышла из машины и направилась по пыльной парковке к веранде.

— Фу!

— Ну, мма, — обратилась к ней мма Потокване. — Вы приехали вовремя. Я как раз думала, что пора заварить чай. Вы молодчина.

Мма Рамотсве рассмеялась и подняла руку в знак приветствия.

Элиза буквально замариновалась в собственном соку. Теперь еще и простыни ей пропахнут. Интересно, Мейсоны заметят?

— Вы тоже приезжаете ко мне в офис всегда вовремя, — ответила она. — В этом отношении мы с вами обе молодцы.

— Вот уж вряд ли, — ответила она сама себе.

Мма Потокване подозвала молодую женщину, стоявшую в дверях соседнего домика, и попросила ее приготовить им чай, затем жестом пригласила мма Рамотсве следовать за ней. Усевшись, они посмотрели друг на друга, чтобы понять, кто же начнет разговор.

Молчание прервала мма Рамотсве.

А если и заметят, то, вероятно, припишут это какому-нибудь еноту, забредшему в дом в поисках убежища и не сумевшему отказать себе в удовольствии провести ночь в теплой постели. А может быть, они подумают на нее. И что с того? Так ли уж страшно, если они узнают? Не будет ли им самим все равно? Их дом был затоплен. Элизе подумалось, что она могла бы даже выйти к ним, приветственно помахать в окно, когда они вернутся. У них были проблемы посерьезнее, чем живущая в стенах дома девочка. По крайней мере, пока.

— Я была очень занята, мма, — начала она, покачав головой. — У нас в агентстве была масса работы, и мастерская тоже не простаивает, как вы знаете. Мистер Матекони слишком нагружает себя.

Это не было намеком на то, что мма Потокване, как считали некоторые и, в частности, мма Макутси, беззастенчиво добавляла мистеру Матекони работы. По счастью, Мма Потокване и не восприняла это замечание как намек.

— Он хороший, добрый человек, — сказала мма Потокване. — Такие люди часто бывают слишком загружены. Я замечаю это и здесь. Человек, с которым я только что разговаривала — один из наших рабочих, — он тоже такой. Такой добрый, что его каждый о чем-то просит. У нас как-то работал человек с плохим характером, и ему было нечего делать, потому что ни у кого, кроме меня, разумеется, не хватало смелости попросить его о чем-либо.

Единоправная хозяйка

Мма Рамотсве согласилась, что есть люди, которые иногда ведут себя подобным образом, а затем согласилась с мнением мма Потокване относительно того, что люди на самом деле никогда не меняются. Вряд ли возможно заставить деятельных людей работать меньше, они не так устроены.

— Вы беспокоитесь о нем? — прямо спросила мма Потокване. — После болезни он, наверное, нуждается в вашей заботе. Не говорил ли доктор Моффат, что он не должен столько работать?

— Говорил, — ответила мма Рамотсве. — Но когда это сказали мистеру Матекони, он ответил: «А как насчет самого доктора Моффата? Он сам работает не покладая рук. Я это видел. Он всегда спешит в больницу, чтобы заботиться о больных людях. Если он считает, что я не должен так много работать, что же он сам столько работает?» Вот так он сказал, мма, и я не нашлась, что ответить.

День клонился к вечеру. Рано или поздно насекомые и гады повыползают из приютивших их на время урагана укрытий и заполнят все комнаты ее дома. Очень скоро под потолком закружат комары, бьющиеся о потолок, сорванные наводнением абажуры превратятся в лягушатники для неуемных головастиков, между диванными подушками с комфортом разместятся жабы и змеи. Ее дом все еще сочился сыростью, будто раздувшаяся от воды мокрая губка.

Мма Потокване фыркнула:

— Это не ответ. Доктора могут рекомендовать нам то, чего не делают сами. Они знают, что рекомендация правильна, но, возможно, не в состоянии выполнить ее сами. Это не значит, что они дают плохие советы.

— Но уж лучше так, — решила она. — Оставлю все как есть.

Это было интересное замечание, и мма Рамотсве как следует обдумала его, прежде чем ответить.

— Я должна подумать о том, что вы сказали, мма, — улыбнулась она. — Можем ли мы в самом деле говорить людям, чего они не должны делать?

Элиза снова спустилась вниз, в холодную воду, к распределительному щитку в прачечной. Она еще никогда не оказывалась в затопленных домах, зато сталкивалась с ураганами. Электричество обычно включали через день-другой после того, как стихал штормовой ветер. Но этот ураган не был похож на своих предшественников. А вынужденное безделье в пропитавшихся влажной духотой комнатах вдохновляло на размышления о гипотетических опасностях, грозящих ее дому. Элиза старалась рассуждать по-взрослому и поняла, что нельзя пускать электричество по все еще заполненным водой, сырым стенам.

Заданный вопрос повис в воздухе, потому что в этот момент принесли поднос с чаем и поставили на письменный стол мма Потокване.

Мма Рамотсве незаметно бросила на него взгляд. Да, там был пирог — два больших ломтя фруктового пирога, как раз такого, какого ей всегда хотелось отведать при посещении сиротского приюта. Отсутствие пирога могло бы означать, что она по какой-то причине в немилости или в опале, но, к счастью, сегодня этого не случилось.

Мма Потокване протянула руку и положила больший кусок на тарелку гостьи. Затем положила оставшийся на свою тарелку и стала разливать чай.

Она еще никогда не открывала щиток сама — только пару раз наблюдала, как отец меняет перегоревшие пробки. Внутрь она тоже не заглядывала, но хорошо помнила, как мрачнело папино лицо, когда он распахивал дверцу и осматривал то, что было за ней. Она представляла множество хитросплетенных проводов и разноцветных лампочек, но, открыв панель, обнаружила всего лишь маленькие черные рычажки. Скучно. Сбоку располагался такой же простой красный переключатель, который, очевидно, и нужно было опустить вниз.

— Вы задали очень важный вопрос, мма, — произнесла она, беря и откусывая от своего куска пирога. — Я должна его обдумать. Возможно, найдутся люди, которые скажут, что я ем слишком много пирогов.

— Но ведь это не так? — сказала мма Рамотсве.

— Ну вот, — довольно кивнула Элиза. Она понятия не имела, насколько необходимы были проделанные ей манипуляции — ожидать восстановления электроэнергии в ближайшую неделю, а то и месяц, было, вероятно, весьма наивно. Но осознание собственной предусмотрительности приятно грело душу. Она чувствовала, что папа гордился бы ей. Неподалеку из-под воды выступал угол отошедшей от стены доски с нарисованным папой деревом — будто протянутая к спасению, скрученная судорогой рука утопающего.

Мма Потокване мгновенно ответила:

— Не так. Я не ем слишком много пирогов. — Она замолчала и задумчиво посмотрела на свою пустую тарелку. — Только иногда. Иногда я поддаюсь искушению.

Мма Рамотсве вздохнула.

По кухонной кладовке плавали пластиковые бутылки с водой — Элиза почти залпом выпила сразу две и отбросила их в сторону. Мусорное ведро все равно сейчас не справлялось со своими обязанностями. Вода приятно холодила ноги. Элиза наклонилась и плеснула ей в лицо и на волосы. Вода была грязной — она представила, как мама, увидев эту картину, вскинула бы брови, — но остужающее прикосновение влаги к плечам и спине того стоило.

— Мы все поддаемся искушению, мма. Мы все поддаемся искушению, когда дело касается пирога.

— Это правда, — грустно согласилась мма Потокване. — В жизни много искушений, но пирог, вероятно, одно из самых сильных.

Элиза еще раз прошлась по комнатам своего дома. По ветвям Мирового Древа.

Обе помолчали. Мма Рамотсве смотрела в окно, на стоящее за ним дерево и дальше, на небо, пустое, светло-голубое, бесконечное. Большая птица, возможно канюк, парила в вышине, следуя потокам воздуха, — крошечная летящая черная точка, конечно, как все мы, высматривающая пищу. Она отвела взгляд от птицы и посмотрела на мма Потокване, которая наблюдала за ней с легкой улыбкой.

— Искушение очень сильное, — тихо согласилась мма Рамотсве. — И я не могу устоять. Я не так сильна в этом отношении.

Дом изменился: первый этаж был наполовину затоплен. Но буре не удалось изломать его скелет — ее стены остались на прежних местах. Даже разрушенный, сейчас он был куда больше похож на ее дом, чем все последнее время. С полок шкафов мерно капала вода. Снаружи ветер играл с клочьями сайдинга, постукивая ими по стенам.

— Я рада, что вы это сказали, — произнесла мма Потокване. — Я тоже не так сильна. К примеру, в эту минуту я думаю о пироге.

— Я тоже, — призналась мма Рамотсве.

Ее дом. Ее большой, умирающий дом.

Мма Потокване поднялась со стула и крикнула девушке во дворе:

— Пожалуйста, еще два куска пирога. Два больших куска.

Конец света



С пирогом было покончено, поднос унесли, женщины сидели с кружками чая и продолжали разговор.

Мма Рамотсве думала, что надо начать с загадочного случая с тыквой, уже слегка позабытого за недавними потрясениями, но все же весьма таинственного.

Элиза прикидывала, как лучше подготовиться к надвигающейся ночи. Стоило ли закрывать окна, запечатывать дом настолько, насколько возможно? Или правильнее было принять, что отныне порог не отделял внутреннее от внешнего? От укусов насекомых ее, пожалуй, сумел бы уберечь натянутый по самую шею мусорный мешок. А еще, можно было вылезти на навес над передним крыльцом и прямо там, на черепице, развести маленький костерок. Жить в собственном доме, будто на лоне дикой природы. Она понятия не имела, как скоро вернутся Мейсоны, но предполагала, что путь назад займет у них не меньше нескольких дней. Даже когда с дорог схлынет вода и власти разрешат проезд в зону бедствия, все трассы будут забиты легковушками, грузовиками и прицепами. Не говоря уже о мертвых глазницах светофоров и разбросанных по асфальту кровельных гвоздях. Элиза была бы безмерно рада свалившемуся на нее одиночеству, если бы не одно «но»: скоро ей придется разбираться с пополнением запасов еды. И чистой воды.

И она рассказала мма Потокване историю о том, как она оказалась дома наедине с вором, как выяснилось, прятавшимся у нее под кроватью.

Мма Потокване смеялась до слез, когда мма Рамотсве рассказывала, как брюки взломщика зацепились за пружину кровати.

— Вы могли раздавить его, мма, — сказала она, — или сломать ему ребра.

Она выбралась из затопления, но не успела сделать и шага по лестнице, когда услышала доносящийся снаружи шум разгоняемой воды, ползущей одной-единственной непрерывной волной. Звук нарастал — и Элиза отправилась к входной двери посмотреть на его источник. Через некоторое время из-за окаймляющих двор деревьев в поле ее зрения вырулила первая машина, возвращающаяся восвояси после урагана. Двигатель урчал, промокшие приводные ремни пронзительно скулили.

Мма Рамотсве подумала, что то же самое можно было бы сказать о воре, который по глупости спрятался бы под кроватью мма Потокване, но не стала этого говорить.

— А на следующее утро, — продолжала она, — я обнаружила около дома превосходную тыкву. Кто-то забрал брюки и оставил вместо них тыкву. Что вы об этом думаете, мма?

Увидев приближающийся грузовик, Элиза подумала, что водителю следовало подождать, пока спадет уровень паводковых вод. И уж точно не стоило ехать по этой дороге. Грязная вода серыми брызгами разлеталась от корпуса машины, облизывала дверные ручки. Окна были полностью опущены — кабина наверняка насквозь промокла. Если водитель даст по тормозам, волна не упустит шанса наброситься на фургон и затопит и кузов, и кабину, и двигатель.

Мма Потокване сдвинула брови:

— Вы решили, что тыкву оставил человек, который забрал брюки, но связано ли это? Может быть, тыква и брюки — это два разных случая? Один человек приносит тыкву — а брюки все еще здесь, — а другой человек забирает брюки и не трогает тыкву. Ведь могло быть и так.

И вдруг Элиза осознала, где остановится грузовик. Он не стал сворачивать на подъездную дорожку, хотя явно намеревался это сделать. У него не вышло — двигатель захлебнулся раньше, и машина заглохла на дороге прямо перед ее домом. Достаточно близко. Отстегнув ремень безопасности, водитель стал возиться с чем-то на пассажирском сиденье. Волна нагнала его, мстительно закружилась вокруг большого черного грузовика, просочилась в окна — и понеслась дальше по дороге. Трауст.

— Но кто мог принести тыкву и оставить ее без всякого объяснения? — спросила мма Рамотсве. — Вы бы так поступили?

Мма Потокване почесала голову:

Он вернулся. Вернулся первым. Должно быть, переждал ураган где-то поблизости — достаточно близко, раз явился настолько скоро. Переждал бушевавший ветер, грозы и наводнение, чтобы прийти и найти ее.

— Не думаю, что я оставила бы тыкву у чьего-то дома, не объяснив почему. Можно было бы оставить записку рядом с тыквой или сказать человеку потом: «Это я принесла тебе тыкву».

— Да, верно, — сказала мма Рамотсве. — Так бы поступило большинство людей.

— Имейте в виду, — продолжала мма Потокване, — что нам люди оставляют подарки у ворот. Однажды я нашла там коробку с едой без всякой записки. Какой-то добрый человек оставил ее для детей.

— Это хорошо, — отозвалась мма Рамотсве. — Но мой случай несколько другой, верно? Я не нуждаюсь в благотворительности. Никто не стал бы приносить мне тыкву, считая, что мне это необходимо.

Элиза попятилась в прихожую. Мужчина с плеском выпрыгнул из грузовика. Элиза отвернулась и стала судорожно соображать, где могла бы спрятаться.

Мма Потокване не могла не заметить обоснованности этого замечания, она уже была готова высказаться по этому поводу, но остановилась. Ей пришла в голову другая трактовка события. Мма Рамотсве считала, что тыква предназначалась ей, но вдруг человек оставил там ее случайно? Возможно, тыква предназначалась кому-то другому, живущему на Зебра-драйв, и ее положили не у того дома. Она уже была готова высказать свое предположение, но тут раздался голос ее подруги.

— Какое это имеет значение? — задумчиво произнесла мма Рамотсве. — Вот мы беседуем о тыкве. В этой стране масса тыкв. Стоит ли говорить о тыквах, когда следует обсудить гораздо более важные темы?

Времени быть тихой не было. Тем не менее Элиза проглотила рвущийся из груди крик.

Мма Потокване согласилась.

— Вы совершенно правы, — сказала она. — Мы довольно долго обсуждали эту тыкву. Давайте поговорим о чем-то более важном.

Мма Рамотсве не стала зря тратить время.

— У нас серьезная проблема с Чарли, — вздохнула она. — Думаю, что она больше, чем шип, на который он напоролся, когда прыгал с парашютом.

— Это связано с женщиной? — предположила мма Потокване.

— Да, — ответила мма Рамотсве. — Послушайте.

Мма Потокване откинулась на спинку стула.

Возвращение

У нее была слабость к Чарли с тех пор, как он совершил спонсорский парашютный прыжок в пользу сиротского приюта. Она считала его человеком с характером, и ей было интересно услышать о его любовных похождениях. Но тут она вспомнила, что есть одна вещь, о которой ей нужно сообщить мма Рамотсве. Важно сказать это, пока мма Рамотсве не вошла во вкус рассказа, иначе она может забыть. Поэтому мма Потокване подняла руку, чтобы вставить слово.

— Прежде чем вы начнете, мма, — сказала она, — есть вещь, которую, я думаю, мне надо вам сообщить.

Мма Рамотсве выжидающе посмотрела на нее. Она подумывала, неужели мма Потокване уже знает о любовных похождениях Чарли и сумеет даже рассказать о связанной с ним женщине? Мма Потокване столько знала о том, что творится вокруг, что было бы неудивительно, если бы она точно знала, кто сидел за рулем элегантного «мерседеса».

— Вы никогда не угадаете, кого я недавно встретила в городе, — объявила мма Потокване. — Я глазам своим не поверила.

— Нет, не угадаю, — сказала мма Рамотсве. — Это кто-то известный?

Элиза вернулась домой зимним утром несколько месяцев назад. Оконные стекла запотели от обивающего пороги холодного воздуха. Сухая газонная трава морозно хрустела под ее шагами. Ноги ныли от миль, пройденных по ночному асфальту, и от застрявших в подошвах ботинок острых камешков, которые она обнаружила только сейчас. Холодный ветер пробирался под пальто — она не раз успела пожалеть, что не прихватила с кровати приемной семьи одеяло, в которое можно было закутаться по пути.