Вряд ли удастся забыть картину: измученные, полуживые люди топчутся на грязном пандусе. И среди них – Хелена.
Бремминг вышел и через минуту вернулся с упаковкой таблеток.
– Эти немного посильнее, вам же не надо садиться за руль. Примите одну сейчас и одну ночью, если понадобится. Я поставлю в спальне раскладушку, так что место найдется. Для вас троих.
Для вас троих… У Ландона чуть не брызнули слезы, настолько естественно и трогательно прозвучали слова Бремминга.
– Не беспокойтесь обо мне… нет никакой необходимости…
– Есть. Необходимость есть. Посидите, я все сделаю.
Ландон начал массировать виски. Голова болит так, будто ржавый молоток пробивает себе дорогу наружу.
Вот-вот пробьет. Он вылущил таблетку из гнезда и сунул в рот.
– Спасибо.
Но Бремминга в кухне уже не было.
Ландона разбудил отчаянный крик.
Хелена.
Дотянулся до постели и взял ее за руку. Погладил.
– Ничего, ничего… все хорошо.
Тяжело дышит, тело подергивается.
– Я с тобой. Все хорошо… дурной сон. Я с тобой.
И Молли проснулась.
– Мама? Что с тобой?
– Мама здесь, Молли. Маме приснился страшный сон. Спи.
Имя дочери вернуло Хелену в реальность. Она протянула руку, и Молли мгновенно перебралась с кушетки в ее постель.
Он держит Хелену за руку, Молли рядом. Все трое, как сказал Бремминг.
Ландон зажмурился, открыл глаза и зажмурился опять. Ему тоже снились кошмары. Память подкидывала сцены, которые он хотел любой ценой забыть.
Все еще ночь? Ландон не помнил, как пришел в спальню и лег на застеленную Бреммингом раскладушку. Даже в полутьме он различал страдальческую мину Хелены. Провел ладонью по ее лбу – мокрый от пота. Взял с тумбочки бумажную салфетку и осторожно вытер. Пластырь на щеке. Бремминг сказал – касательное пулевое ранение. Обойдется. Пуля только задела кожу, царапина. Минимальная обработка. Рваная рана на руке серьезнее, но тоже заживет.
По тону напрашивался вывод: Бремминг свое дело сделал, теперь очередь за Ландоном. Вся ответственность ложится на него.
Он и так это понимал. Есть даже какая-то поговорка, мол, спас жизнь – отвечаешь за нее и дальше, до самой смерти. Наверняка найдется и обратная премудрость: ты свое дело сделал, спас жизнь, а дальше – не твое дело. Вполне может быть.
– Ничего, ничего, – повторил он, поглаживая руку Хелены.
Молли уже заснула. Даже трудно представить, что она пережила.
Хелена что-то прошептала.
– Прости… – расслышал он со второго раза.
– За что? Ты ничего дурного не сделала.
– Вовлекла тебя в эту… мясорубку. Все из-за меня.
– Мне все равно нечем было заняться в выходные, – натужно пошутил он.
Хелена сделала слабую попытку улыбнуться.
– Я решила, мне конец. Приготовилась к смерти.
– Не думай про это. До конца еще ого-го. Ты в безопасности.
– А остальные? Им удалось бежать?
Ком в горле. Он сглотнул.
– Не знаю, Хелена… Охранники стреляли по всему, что движется.
– Нас было очень много.
– Я знаю. Несколько сотен.
– Как это понять? Я не могу…
– Ты думаешь, я могу? Может, задумано было как-то по-другому?
– Ландон…
Его резковатое имя прозвучало необычно мягко. Мягко, но требовательно. Или показалось?
– Твоя нахальная дочь по-прежнему называет меня бананом.
– Я ей скажу. – На этот раз получилось больше похоже на улыбку.
– Зачем? Есть овощи и похуже… Попробуй уснуть.
Хелена пробормотала что-то невнятное. Похоже, опять провалилась в сон.
Он устроился поудобнее на раскладушке. Нет, конечно, еще никакая не ночь. Часов одиннадцать вечера. Сквозь плотные шторы пробивается уже совсем низкое закатное солнце.
Если и был какой-то изначальный смысл в жизни людей на этой планете, после подобных катастроф она должна прекратить существование. Программа поражена вирусом, восстановить ее в прежнем виде невозможно. Люди потеряли право обитания на Земле. Пусть приходят другие.
Несколько минут смотрел на зеркало на стене. Матовый, словно припудренный волшебный фонарь меняющихся с каждой минутой закатных красок. Когда-то, целую вечность назад, он мог бы онеметь от счастья – так, наверное, выглядит магический перевал, за которым Нарния.
Но не сейчас. В душе не осталось места для эстетических восторгов.
Ханс Кристиан время от времени поглядывал в зеркало заднего вида – убедиться, что никто в его сторону не направляется. Наискось через пролив – Кристиания. В двух шагах – европейская трасса. Германия, Италия, как сказал Юхан. Греция.
Он опять посмотрел в зеркало. Бритый парень в джинсовой куртке. Два школьника облизывают рожки с итальянским мороженым, посыпанным цветным бисером. Копенгаген не меняется. Сосиски, мороженое, сладкие датские булочки с шоколадной, творожной или фруктовой начинкой.
Родители его отца жили в Копенгагене, но воспоминания можно сосчитать по пальцам одной руки. Запомнился день в Тиволи. Den lille havfrue, Русалочка, заплатившая чудесным голосом за право иметь человеческие ноги вместо хвоста. После развода шведская мама старалась держать мальчика подальше от сомнительной отцовской родни. Эта изоляция оказалась недолгой: Хансу Кристиану было двенадцать, когда дед умер от осложнений после гриппа, а бабушка Миккельсен провела последние одинокие годы в доме престарелых. Всегда присылала рождественские открытки, но потом тонкие конверты, которые он с таким нетерпением ждал, перестали приходить. Теперь в Дании программа обязательных визитов ограничивалась кладбищем.
Отец жив, но выбрал тотальное отшельничество. Поселился на островке к северу от Лолланда, никуда не ездил и никого не принимал. Его “крошечный мирок”, как выражалась мать, не вмещал никого, кроме его собственной персоны. Хансу Кристиану даже в голову не приходило сесть на паром и съездить к отцу на остров. Тот, скорее всего, и не заметит его приезд. Впрочем, и бывал-то Ханс Кристиан в Дании не часто – за исключением полугода, что провел там в двадцатилетнем возрасте, он жил в основном в Швеции. Но странное дело – как только попадал в Копенгаген, мгновенно приходило ощущение дома. Здесь его дом. Должно быть, что-то с национальной ментальностью: двадцать минут на пароме – и жизнь становится проще, легче и веселей.
Он приехал еще в пятницу: надо было отснять несколько кадров для документального фильма. И в самом деле надо, но повод уехать из Швеции подвернулся как нельзя кстати. В разговоре с Юханом он схитрил, изобразил удивление, однако на самом деле прекрасно понимал: грозят серьезные неприятности. Вплоть до покушения.
Ему удалось убедить знакомого журналиста в “Юлландс-Постен” опубликовать статью о пресловутых “оздоровительных лагерях”. Стало легче, но разговор с Юханом опять выбил из равновесия. И дело даже не во внезапном осознании, не в том, что он начал догадываться, что представляют собой эти лагеря. Он выслушивал бесконечные жалобы Юхана с детства, но ни разу не поднял голос. Даже не протестовал. Привык. Все-таки человек занимается большой политикой, ему виднее.
А теперь… Ханс Кристиан собирался уже сегодня вернуться в свою квартирку в Накке
[41], принять душ, выспаться и дождаться завтрашнего дня. Но он по-прежнему здесь, в Копенгагене. Почему-то не хватает решимости повернуть ключ, завести мотор, пересечь Эресундский мост – и через несколько часов оказаться дома.
Они их били железными трубами, сказал еще один свидетель, видевший загадочные грузовики у Кафедрала. Я думал, какая-то облава, накрыли наркоторговцев или что-то в этом роде. Третий свидетель людей не видел, зато у него не было никаких сомнений по поводу грузовиков. Я работал в отрасли, пока учился. Это скотовозы, а еще точнее – свиновозы. Старая модель, с одним проходом и железными клетками по сторонам. Свиновозы, руку даю на отсечение.
В “Юлландс-Постен” после обсуждения согласились констатировать, что у соседей происходит что-то необычное. Не более того. Верстка статьи, которую прислали Хансу Кристиану, называлась вот как: “Странности шведской кампании по борьбе с ожирением?” – с вопросительным знаком уже в заголовке. И ни слова про скотовозы.
Он вздрогнул: сзади послышалась сирена. Полицейская машина на большой скорости пронеслась мимо и свернула на Лангебру. Он усмехнулся, попытался подавить судорогу паники. Хотел припугнуть Юхана, а Юхан припугнул его. Вот и все, пытался он себя успокоить. Попугали друг друга, и ладно. Как в детстве.
Но из уговоров ничего не вышло.
Как он сказал? Эпидемия пройдет сама, когда все будет закончено.
Самый отвратительный сценарий: они похищают людей. Ханс Кристиан последние часы постоянно возвращался к этой мысли. И в то же время, невозможно представить. Они выросли вместе с Юханом, вместе прогуливали уроки. В Нью-Йорке Ханс Кристиан ухаживал за Юханом, как за ребенком, когда тот решил не выходить из квартиры, пока не вернется Эми. Все бывает. У каждого свои тараканы в голове. Но он же не сумасшедший, в отличие от своей партии!
Он чуть не подпрыгнул: кто-то постучал в окно машины. Мужик в летней соломенной шляпе, примерно его возраста.
– Привет! – И улыбнулся совершенно обезоруживающей улыбкой. – Швед, как вижу?
Ханс Кристиан молчал.
– Номера шведские. Ты ведь швед? Are you from Sweden?
– Э-э-э… ну да, а что? – Ханс Кристиан никак не мог справиться с испугом.
– Ищу Дом правительства. Или как это… фолькетинг? Парламент… черт их знает, как они его называют… – Он повернулся к женщине. В ее руку вцепилась маленькая девочка. – Ты не помнишь? Черт знает… спрашиваю, а они ни бельмеса не понимают. А может, и понимают, отвечают, а тут уж я ни бельмеса. Рёдэ грёдэ флёдэ
[42], – изобразил он характерное датское произношение.
– Хватит уже, – раздраженно сказала жена. – Оставим. Матильда устала. Даже йогурт свой не съела. Пошли назад в отель, ей надо поспать.
Отлегло.
Ханс Кристиан примирительно поднял ладонь.
– Очень легко найти, но есть маленький нюанс: вы идете в обратную сторону. Вернитесь – и вдоль канала. Пять минут, не больше.
Опять улыбка, еще шире прежней.
– Что я говорил? Земляк никогда не подведет!
Ханс Кристиан долго смотрел им вслед. Может, на том история и заканчивается? Он в Копенгагене. Кругом одни туристы. Пока статья в “Юлландс-Постен” лежит, свернувшись, в бездонной матке редакционного “Мака” в Вибю, ни одному сукину сыну до него, Ханса Кристиана Миккельсена, дела нет.
Опять посмотрел на воду в проливе. Не хочется уезжать в такой роскошный день. Зайти в открытое кафе, взять большую кружку крепкого пива и пофлиртовать с официантками. Позвонить Мадсу, старому приятелю. Купить хот-дог с малиновой датской сосиской и смешаться с туристами.
Он вытащил ключ зажигания, вышел и захлопнул дверцу. Если ему и суждено еще раз выпить кружку “Карлсберга” в Нюхавне
[43], пусть это случится сегодня.
Ханс Кристиан проснулся утром в понедельник, и все вокруг оказалось коричневым. Обивка дивана-кровати. Гардины. Даже картина на стене коричневая… что это? Он, мало что понимая, рассматривал коричневый квадрат. Этот живописный шедевр мог намекать на что угодно, от профузного поноса до осеннего перегноя в лесу. Если сильно напрячься, можно вообразить бурого медведя, но не всего, а только прямоугольный лоскут шкуры. Живописец вполне мог сделать пару сотен авторских копий, и каждая представляла бы слегка отличающиеся нюансы все той же диареи. Ханса Кристиана такая возможность нисколько бы не удивила, в прошлом году он снимал для норвежского телевидения сюжет о художнике, который создал триста шестьдесят пять одинаковых овалов (на каждый день, пояснил он опешившему оператору). Отличались овалы только толщиной линии. Все триста шестьдесят пять были представлены на выставке в Осло. “Бег по кругу” – так назвал эту вопиющую чушь художник. Ханс Кристиан с изумлением наблюдал за посетителями выставки, многозначительно кивающими головой.
Он потянулся так, что диван жалобно заскрипел. Прислушался – тишина. С кухни ни звука. Неплохо поспал – Мадс, наверное, уже ушел на работу. Снял с подлокотника наручные часы, и тишина сразу объяснилась – полдесятого.
Сделал попытку встать и с трудом удержал позыв на рвоту. Откинул голову на подушку и закрыл глаза. Сколько же кружек пива он выпил? И о чем они с Мадсом разговаривали? О чем-то разговаривали, это он помнил прекрасно, а вот о чем?..
О дьявол…
Статья в “Юлландс-Постен”.
Какого черта он продолжает копаться в этой истории? Приложил ладони к вискам и сильно сжал. Какой идиот… С чего он решил, что его тревожный сигнал хоть на кого-то подействует? Юхан и его лизоблюды протащили реформы, которым позавидовали бы Гитлер, Сталин и Пол Пот, вместе взятые, а шведский народ и бровью не повел. Риксдаг послушно штамповал закон за законом: этого нельзя, того нельзя, поднять цены на сахар, поднять цены на муку… И ничего! Всенародное одобрение, как они пишут в своих листовках. И кого волнует судьба нескольких исчезнувших толстяков? Как утверждают, исчезнувших. Мало ли что утверждают и мало ли кто исчезает? Партия Здоровья, к примеру, тоже утверждает: люди записываются в лагеря добровольно.
И конечно, аргументов мало. Он ведь не представил в газету ни единой фотографии, только сомнительные показания свидетелей.
Борьба Давида с Голиафом. Лилипут Хо-Ко против банды бодибилдеров в распоряжении Юхана. Укус блохи. В их глазах он не более чем досадное насекомое. Таракан. Наступил сапогом – и нет таракана.
Мысль показалась настолько неприятной, что он застонал. Надо вставать. Оказывается, на коричневом фоне произведения искусства есть какая-то надпись. Прямо посреди холста. Ханс Кристиан вгляделся. “Наблюдение земли. Предложение”. А может, Мадс сам создал это прорывное полотно? Вполне возможно, он не первый и, скорее всего, не последний из коллег по профессии, постоянно изучающих собственные творческие возможности. Видимо, журналистика кажется им заснеженной вершиной интеллектуальных достижений человечества. И разумеется, не может быть, чтобы виртуоз-журналист, мастер, достигший подобных высот, не обладал и другими, не менее яркими дарованиями.
Таких много, но вряд ли они продолжают этим заниматься и сейчас. Половины как не бывало: лишний вес. А остальные превратились в послушных, легко управляемых партийных пропагандистов. Кое-кто сделал большую карьеру, не слезает с экранов партийного ТВЗ. Где граница между оппортунизмом и подлостью? И есть ли она?
Ему легче – он независимый журналист. Его эта волна обошла стороной. Или почти обошла, все же его материалы стали покупать заметно меньше. Скорее всего, потому, что он и сам не совсем укладывается в их идиотские ЖМК-нормы. Но и с этим можно выкрутиться, просто не надо являться в редакцию. Посылать материал по электронной почте или открыть свой телеграм-канал. Вот только удовлетворения это не принесет, Ханс Кристиан привык к традиционной журналистике.
Его материалы – как правило, первоклассные – расходились неплохо. Особенно в зарубежных изданиях. Сохранились хорошие отношения и с “Упсальской Новой”. Но все равно оставалось томительное чувство неудовлетворенности. Чтобы делать сегодня карьеру, нужно быть экспертом в диетологии и здоровом образе жизни. Выглядеть не так, как многие из его старых друзей и коллег, обремененных, как это теперь называется, дурными привычками. Работа до полуночи, а если не работа, то вечеринка. А на дружеской пьянке начни считать калории, тебя тут же выпрут. Да еще и поджопник дадут на прощанье.
В последние пару лет Ханс Кристиан вернулся к старой профессии – меньше писал и больше снимал, как в молодости. А с тех пор как появилось ТВЗ, Телевидение Здоровья, работал почти исключительно на зарубежные медиа.
В Копенгагане тоже есть чем заняться, особенно если знаешь язык. Конечно, перерезанная пуповина с родиной могла бы ощущаться как потеря, но, как ни странно, не ощущалась. Шведская пресса за последние два-три года превратилась в песочницу, откуда с каждым днем исчезают любимые игрушки – к примеру, политическая независимость или хотя бы нейтралитет. А сукины дети из Партии Здоровья по ночам подкрадываются и закапывают по углам песочницы собственные какашки.
Посмотрел на выключенный мобильник на подоконнике. Рискнуть и включить? Всего на несколько секунд, проверить звонки.
Нет. Сначала сварить кофе. Заставить себя сжевать ломоть знаменитого датского røgbrød, ржаного хлеба. Запустить кишечник. Куда более симпатичный эксперимент, чем игры с внезапно ставшим токсичным телефоном.
Встал и замер – увидел свое отражение в зеркале. Зрелище отвратительное, под стать картине на стене. Наверняка написана не маслом и не акрилом, а самым настоящим дерьмом. Провел по волосам, завел руку под подбородок и сдвинул вперед отросшую бороду. Настоящий бродяга.
Поживет у Мадса еще неделю – и лучшие партийные сыщики пройдут мимо, не остановив на нем взгляд. Даже не догадаются, какого свирепого врага не заметили.
Неделю.
– А еще надежнее две, – вслух сказал он сам себе.
А потом… как сказал Юхан? Греция. А почему, собственно, нет? Хорошая страна.
Вряд ли когда-либо Ханс Кристиан испытывал такое подавляющее чувство полного опустошения. И не только опустошения – разочарования и злости. Весь текст его заметки можно накрыть кофейной чашкой. Огромная статья с идиллической фотографией – “ДОМ ТВОЕЙ МЕЧТЫ”. Еще одна, “ДЕСЯТЬ ПРОСТЕЙШИХ ПРИЕМОВ ДЛЯ ПОХУДЕНИЯ”, тоже на полстраницы. Вполне достаточно, чтобы поглотить девяносто девять и девять десятых процента внимания. Неужели редакторы сделали это намеренно? Или просто не сообразили, какой смысл несет его превратившаяся в маленькую заметку статья?
Пробежал глазами оставшиеся после редакторских ножниц строчки. Конечно, кое-какие зловещие намеки проскальзывают. Их, наверное, хватит, чтобы в темно-каштановой шевелюре Юхана Сверда появились один или два седых волоса. Но остальной мир эти намеки попросту не заметит. Некоторые свидетели утверждают, что у Кафедрального собора в Упсале видели людей, которых после регионального собрания граждан с избыточным весом якобы насильно загнали в грузовые машины и якобы куда-то увезли. Партия Здоровья опровергает эти слухи. Пресс-секретарь правительства сказал – да, оздоровительные лагеря для тучных предполагается сделать обязательными, но на чисто добровольных началах. И пусть никого не смущает кажущаяся парадоксальность этой формулировки. Желающих будет все больше. Давление социума настолько велико, что насильственные меры не нужны.
Формулировка… При чем тут, мать их в душу, формулировка? Разве в формулировках дело? Он собрал материал, способный взорвать медийное пространство, пусть и на короткое время. И что? Тут же начали забалтывать, публиковать снимки счастливых толстяков, избавившихся за короткое время от большей части лишнего веса.
Наконец-то я вижу результат! Чего только не пробовал, но теперь я вижу результат!
Найдут подставных штрейкбрехеров, заплатят, конечно.
– От оппортунизма до подлости один шаг. – Хо-Ко повторил эту максиму вслух.
А если быть честным – и того меньше. Полшага – если вообще есть какая-то разница.
А он-то представлял нарастающую волну расследований, пусть хотя бы журналистских. Не просто волну, а цунами. Думал, будто передал им эстафетную палочку, настолько раскаленную, что они поспешат вручить ее другим.
Еще раз с упавшим сердцем посмотрел на маленькую колонку. Броские рекламные объявления окончательно ее забивают, превращая во что-то непонятное, в одну из фаз свердовского “простейшего приема для похудения”. Сделано все так, будто Юхан Сверд заплатил за верстку из собственного кармана, и заплатил щедро.
Ханс Кристиан насторожился. Нет, невозможно. Из газетных он говорил только с Мадсом и больше ни с кем. Да, они сомневались – тоже объяснимо, никто не хочет попусту ссориться с соседями по ту сторону пролива. Ссориться не хочет, но ущипнуть лишний раз – одно удовольствие.
К разочарованию примешивалась настоящая злость. Статья маленькая, как один из сотни публикующихся каждый день некрологов. Перевернул чашечку и поставил на статью, решил проверить первое ощущение. Так и есть, из-под чашки торчат двухмиллиметровые огрызки текста, а все остальное – Дом Мечты. И конечно, Десять Приемов для Похудения.
Он надувал яркий, отовсюду заметный воздушный шар, а от него осталась серая резиновая тряпочка. А может, и к лучшему. Спокойнее. Может, это и есть его спасение. Сунуть всю эту историю в морозильник, и тогда он в безопасности.
Снял чашку с газеты и допил. Кофе остыл, вкус отвратительный, но ради кофеина можно потерпеть. Головная боль немного отпустила. Налил в пустую чашку молоко из пакета. Вкус напомнил детство – бабушка всегда наливала молоко в высокие стаканы и вручала трубочку с красным кантом. Молоко пахло свежей травой и солнцем.
Нормальное, а не обезжиренное молоко, масло, сливки. Датское правительство не торопится с запретами. Хотя Мадс все равно ругается на чем свет стоит.
Если они доберутся до пива, эмигрирую в Прагу.
Залпом выпил молоко и налил еще. Вспомнил бабушку: высокая, полная, могучая грудь так и распирает блузку в мелкий цветочек.
Миль флёр, говорила бабушка. Ничего лучшего пока не придумали.
А этот потрясающий аромат в кухне, когда она варила кашу с только что собранными малиной и клубникой! Рёдэ грёдэ флёдэ – вспомнил он слова туриста.
“Мальчику надо поправиться!” – говорила бабушка и, не дожидаясь возражений, размашисто доливала в тарелку полстакана густых желтоватых сливок.
И ее они бы тоже бросили в скотовоз, подумал он с внезапной яростью.
Поискал глазами бумажку, ничего не нашел и написал на обороте старой квитанции:
Спасибо, позавтракал.
Планы изменились. Возвращаюсь в Стокгольм. Помню, что ты сказал, но какой-то сукин сын, видимо, пронюхал. Если что, встретимся в Праге.
Услышимся, ХК
Юхан смотрел на Росси, не произнося ни слова.
Всех так и не нашли. Прошло уже двое суток, но пока безрезультатно.
Он скрипнул зубами.
Халтурщики хреновы.
– Не понимаю, в чем проблема.
– Юхан… не хватает одной свиньи. Всего одной! И конечно, того парня с машиной, который побывал в Фалунде и укокошил фермера. В этом мы уверены.
– Мне кажется, ты не расслышал приказ. Я сказал: взять всех.
– Слушай, мы обыскали каждую кочку. Перевернули дерн. Двоих последних и брать не пришлось – они и так сдохли. Куда она делась? В птичьем гнезде спряталась?
– А личность установили?
Росси покачал головой. Он совсем не походил на человека, которого выдернули из отпуска, в котором он якобы находился: темные круги под глазами, налитые кровью белки. Впрочем, за последнее время он и сам провел немало ночей без сна.
А Росси подумал то же самое – Юхан почти не спал трое суток. Но с удивлением пришел к противоположному выводу: по нему не скажешь.
– Может, свинья утонула? Там немало болот, провалился по глупости.
– А убийца?
Росси безнадежно покачал головой:
– You tell me. Что я могу сказать? Они его упустили.
– Значит, на свободе двое, которые знают.
– Возможно. Или один.
– И что будем делать?
– Ждать. Если парень хотя бы пискнет, тут же выезжаем.
– Если его писк услышите первыми вы, а не кто-то другой.
– Именно мы. Или кто-то другой – из наших.
Юхан скептически поджал губы.
– Никто даже не приблизился к сути проекта, – продолжил Росси. – Думаю, так и будет продолжаться. Ты переоцениваешь воображение обывателя.
– Посмотрим…
– Ты видел “Юлландс-Постен”?
– Пока никакой реакции.
– И я о том же. Мы в безопасности. Даже интернет не среагировал.
– Поосторожнее с выводами. Пока не среагировал.
– Нам осталось не больше двух месяцев.
– Вот об этом я и хотел поговорить. Значит, так: вдвое повышаем пропускную способность в Сольвике и Хюсхамре. Утром говорил с Йонссоном. В Сконе близится к концу, а вот Йевле, Эребру да и всей Даларне надо дать пинка. И Упланд… Фалунда выпала из цикла, надо наращивать мощность. Было бы хорошо, если бы закончили к летнему празднику
[44].
– “Глобен”?
[45]
– Да.
Росси поморщился и покачал головой:
– Слишком короткий промежуток. Мало ли что… Представь: кто-то прочитал датскую статейку и вдруг получает приглашение.
– Никто не читал.
– Этого мы не знаем.
– Статейка вот такая, – Юхан большим пальцем отмерил на указательном ногтевую фалангу, – к тому же по-датски.
– А в Стокгольме мало датчан? Не говоря о слухах.
– Слухи были и есть. Мы же решили – плевать.
Росси пожал плечами: твое дело. Ты – босс.
– Я сегодня смотрел материалы. Стокгольм почти чист.
У Юхана загорелись глаза.
– Ну да? Блеск…
– Разошлем приглашения в пятницу. И в запасе две недели.
Кивок – согласен.
– Тебе передали набросок?
– Да… регистрация для обновленной А-кассы
[46], рабочая реабилитация… и тому подобное. Мы уже научились мутить воду.
– Подумай, может, добавить что-нибудь вроде компенсации за вынужденный отпуск с самого Рождества? Как считаешь?
– Незачем размазывать. Они уже привыкли, что у них все отбирают и ничего не дают взамен. Так что ухватятся даже за маленький шанс. К тому же главный шведский праздник. С обязательным клубничным тортом.
– Не уверен… совсем не уверен. Те, кто не явился на первую акцию, сейчас уже наверняка впали в полную апатию. И слухи… кое-кто наверняка насторожился. Если мы насадим на крючок только деньги, многие могут и не клюнуть. К тому же и деньги небольшие.
– Напишем так: для тех, кто желает получить компенсацию, явка обязательна.
– Так там и написано.
– Значит, так и будет.
Росси черкнул что-то в блокноте.
– И еще вот что. – Юхан нашел нужную запись в блокноте. – Вот данные по всему королевству.
Росси прочитал и пожал плечами:
– Мысль, конечно, совершенно верная, но у нас всего пара точек. Смотри: Рэттвик и Лександ недалеко от туристических маршрутов. Заменим на Орса Норра, Эланд переедет в Корсруд. Установленная мощность если и просядет, то ненамного.
– Надо закончить коррекцию к концу июля.
– No problem.
– Итак… День летнего солнцестояния.
Росси выбросил вверх растопыренную пятерню и исчез.
Юхан подъехал к письменному столу. Порадовался новому креслу: катится, как плывет, совершенно бесшумно. Один в бегах… далеко не убежит. А скорее всего, как и предположил Росси, уже кормит лягушек в каком-нибудь болоте.
Солнечный зайчик прорвался сквозь шторы и пощекотал лицо. Юхан прикрыл глаза.
Стокгольм почти чист…
Хорошая новость. Несмотря на мелкие осложнения, новость не просто хорошая – превосходная. После праздников город будет чист на сто процентов.
Ждать осталось совсем немного.
Уже стало привычкой: каждое утро ровно в восемь Биби осторожно стучала в дверь, выжидала несколько секунд и только потом поворачивала ключ и с вопросительным “Алло?” переступала порог. Мало ли что, каждый раз уговаривала она себя, хотя теперь уже знала твердо: никто не откликнется. Поднимала толстенную, в двух частях, “Дагенс нюхетер” и складывала на тумбочку, не глядя даже на заголовки. Тоже казалось чем-то вроде нарушения личного пространства Глории. Худеющую с каждым днем пачку официальных и частных писем относила на кухонный стол. Каждый день наполняла водой зеленую лейку и в определенном порядке поливала цветы. Спатифиллум, почему-то называемый “женским счастьем”, два горшочка фиалок, неприхотливую, пышно разросшуюся герань.
Закончив полив, садилась за стол и перебирала письма. Пару раз даже поставила кофе – может, пройдет неприятное чувство взлома чужой жизни. Но выпить так и не решилась. Осмотрела продукты в холодильнике, выкинула просроченные. Яйца взяла домой, испекла бисквит.
Глория наверняка бы одобрила. Она терпеть не может глупого расточительства. Если Биби оставит продукты гнить в холодильнике, наверняка получит нагоняй, когда Глория вернется.
Почти любое действие начиналось или заканчивалось именно этим вопросом: одобрит ли Глория, когда вернется?
А что делать со счетами? Правление кооператива и так косо поглядывало на Глорию из-за ее веса, а теперь еще и неоплаченные счета. Неоплаченные счета, полуметровая пачка непрочитанных газет… может, отказаться от подписки от имени Глории? Отказаться от подписки, потом от электроснабжения, позвонить в “Телиа” и попросить отключить телефон?
Сделать что-то одно, потом другое… вычеркнуть Глорию отовсюду. Вычеркнуть из жизни.
Биби никогда не чувствовала себя такой беспомощной и бессильной. Этот Миккельсен так и не позвонил. Обещал – и не позвонил. Конечно, у него есть и другие дела, наверняка более важные, чем помогать пожилым дамам, но говорил он так приветливо и заинтересованно, что Биби была уверена: обязательно перезвонит. Но нет. Не перезвонил.
Вот очередное письмо от “Телиа”. А вот еще одно из “Ваттенфаля”
[47].
И ни одной повестки из Института питания. Из поликлиники тоже ничего. После той “выписки из регистра”, больше похожей на приказ, – ни звука. Как будто им точно известно: Глории дома нет.
Именно такие конспирологические теории ее племянник Никлас решительно отвергал. Девяносто восемь процентов, сказал он. Девяносто восемь процентов исчезнувших людей возвращаются. Сломала ногу по дороге к метро. Уехала на Канары по горящей путевке.
Биби сложила письма и выровняла стопку. Странно – ни одного личного письма. Даже открытки ни одной. Ее волнующее предположение насчет любовного приключения с издателем – полная чушь. Вообще ни строчки. Ни от родственников, ни от бывших коллег.
Она представила картинку: Глория в тренировочном костюме. Должно быть, и размеров-то таких нет, сшили специально для нее. И орущий тренер за спиной. Биби тысячу раз видела такие сцены по ТВЗ.
Бедная Глория… Биби даже не хотела думать о таком сценарии. Никлас, правда, рассказал – ходят слухи, что сотни людей с избыточным весом забрали в Кафедральном соборе в Упсале и куда-то увезли. Посреди ночи. Жуть какая-то. Но племянник поспешил заверить – связи между этой историей и исчезновением Глории никакой.
Окинула взглядом полку с цветами. Орхидея жива, сочные зеленые листья, но новых побегов пока нет. Поежилась – на улице июнь, а в квартире почему-то зябко. Как бы Никлас ее ни успокаивал, заноза осталась: случилось что-то серьезное. Черт их знает, что им еще придет в голову, этим ненормальным.
Мы не собираемся сдаваться, сказал Сверд в последнем обращении к нации. Она видела это обращение. Риторика еще жестче, чем обычно. Эпидемию можно побороть, только если каждый их нас возьмет на себя часть ответственности. Все до единого шведы должны принять участие в этом проекте. Вместе бороться, вместе победить. Граждане! Соотечественники! Братья и сестры! Хочу поделиться хорошей новостью: Стокгольм вот-вот станет первым свободным от жира городом в мире.
Биби вспомнила эти слова и похолодела.
На разделочном столе одинокий кактус. Интересно, почему Глория поставила его именно сюда? Насколько Биби помнила, кактусы очень светолюбивы, им нужно даже больше света, чем остальным. Может, собралась пересадить? Перевела взгляд на хлебницу. Она выкинула зачерствевшие куски еще на той неделе, но только сейчас заметила – за хлебницей что-то лежит. Блок стикеров post-it. Должно быть, свалился, когда она выкидывала зачерствевший хлеб. Что это?..
Биби!
Иду на собрание в Хувете. Регистр. в новой А-кассе и т. д. и т. п.
Займемся компьютером, когда…
Хотела оставить записку, но почему-то передумала. Даже не оторвала от блока.
Биби несколько раз перечитала записку. Хувет? Что ее туда понесло? Глория отказывалась даже от приглашений на литературные конференции.
Мысли заметались в голове, как мячи в сквоше, болезненно отскакивая от висков.
Упсала. Кафедральный собор.
Их загоняли в грузовики. И никто не знает, куда увезли.
Такое чувство, что в душе что-то оторвалось, и это что-то уже никогда не удастся вернуть на место. По щекам ручьем потекли слезы.
Глории больше нет. Она не смогла бы объяснить, откуда пришло это знание, но сомнений не было.
Они от нее избавились.
Сама не понимая зачем, бросилась к мойке, открыла кран, вылила полбутылки моющего средства и щеткой взбила до крутой пены.
Все до единого шведы должны принять участие в этом проекте… Стокгольм – первый свободный от жира…
– Не может быть, – повторяла Биби вслух. – Не может быть. Даже если они собрали всех, они могли…
Что? Что они могли?
С яростью стукнула по крану – пена уже перевалилась за край мойки, – попятилась к столу, села и положила голову на руки.
– Хувет?
– Так написано. Двадцать четвертого, как раз в тот день, когда она исчезла.
– Регистрация в кассе пособий по безработице?
– И еще там что-то. Она же написала – и тэдэ и тэпэ.
Ханс Кристиан с трудом проглотил слюну, в горле стоял ком. Биби говорила тихим, надтреснутым голосом, почти без выражения. Он даже не сразу узнал ее голос. Произнесла именно так, как написано – и тэдэ и тэпэ, – и замолчала.
– Но это вовсе не означает… – начал он было и осекся. Не знал, что сказать.
Потому что сам был твердо уверен – означает.
– Наверное, там они ее и схватили. Как в Упсале…
Ханс Кристиан побарабанил пальцами по рулю. Звонок был неожиданным и тревожным. Он включил аварийную сигнализацию и съехал на обочину. Как зловещий символ, мигала и тикала красная лампочка. Тик-так, тик-так.
– Что ж… теперь мы знаем, где искать.
– Знаем, – повторила Биби так же вяло. – Но давно же… столько времени прошло.
Ханс Кристиан не мог отвести глаз от тикающего треугольника. Она права. Давно. Слишком давно. Если даже они не успели замести следы сразу, то за две недели наверняка.
– Строго говоря, Биби, новость не такая уж плохая. – Он попытался придать голосу бодрости. – У нас есть точная дата, мы знаем место. Должны быть и другие…
– Вы хотите сказать, что они продолжают?
– Нет, я имел в виду…
А что он имел в виду? Если уже известно про Упсалу и про Стокгольм, наверняка должны быть и другие места. Чего у Юхана не отнять – последовательности и упорства.
– Я тоже так думаю. – Биби словно угадала его мысли. – Все взаимосвязано.
– Наверное, не стоит делать поспешных выводов.
Хувет. Стадион, концертный зал… называй как хочешь. Девять тысяч мест.
– Я его слышала, – неожиданно громко и отчетливо произнесла Биби.
– Кого?
– Сверда.
Ханс Кристиан задохнулся и кашлянул – скрыть замешательство.
– Он хочет освободить Стокгольм от жира. Сам сказал по телевизору. Скоро всех увезут.
Он завел руку за ворот сорочки и оттянул: внезапно стало нечем дышать.
– Я… – Не понимаю, о ком вы. Не знаю никаких Свердов. – Мне надо срочно позвонить, Биби. Я свяжусь с вами.
– Я только хочу узнать, что они с ней сделали. – Опять тот же матовый, еле различимый шелест. – Хочу знать, даже если уже поздно.
– Не волнуйтесь, Биби. Мы найдем все следы.
Эпидемия. Люди мрут как мухи.
Он дал отбой и долго сидел, глядя в одну точку.
Хувет… Хувет, двадцать четвертое мая. Что это было? Рейд? Облава? Собрали не укладывающихся в их поганые нормы людей и куда-то вывезли? Свободные от жира города. Стокгольм. Упсала. Гётеборг. Но куда они их депортируют? И как им удается остаться незамеченными?
В зеркале заднего вида он заметил полицейский автомобиль. Тот снизил скорость и, судя по всему, собрался остановиться.
Ханс Кристиан увидел блондинистого парня в полицейской пилотке, и засосало под ложечкой.
Только этого не хватало. Номера… надо было взять машину напрокат.
Выключил сигнализацию и сразу нажал рычажок мигалки – мол, все в порядке, собираюсь ехать. Красный треугольник погас, вместо него заморгала и затикала зеленая лампочка. Помахал телефоном над головой – дескать, все в порядке. Не хотел разговаривать за рулем, съехал на обочину. Все объясняется просто. Помощь не нужна.
Ввязался в такую игру – надо научиться держать себя в руках. Воткнул третью скорость вместо первой, мотор возмущенно икнул и заглох. Выругался и снова повернул ключ зажигания. Обернулся, постарался изобразить улыбку и помахал полицейскому. Улыбка наверняка получилась идиотской.