— Вот для того-то дядюшка, ставя этот дом, и построил галерею — чтобы он мог появиться из своих комнат в любое время и сверху видеть мастерскую, что тут происходит. Однако же счет — он гораздо вернее. Работа монетчика, может показаться, всего-навсего состоит в том, чтобы руководить множеством людей, которые чеканят монету, да терпеть этот шум. Однако настоящая работа его — это бесконечные подсчеты. Сложение и вычитание. Сколько заготовок выдано каждому мастеру, сколько готовых монет он вернул, сколько монет попорчено, сколько получено для переплавки и точный их вес, и прочее. Конца нет этим подсчетам и пересчетам, проверкам и перепроверкам, и все ценное хранится в кладовых, вон там, позади тебя.
Ничево не происходит. Я уже сколько тестов зделал и сколько сосьтизался с Элджерноном. Ненавижу эту мыш. Он всегда меня побеждает. Доктор Штраус сказал я должен играть эти игры. Ещо сказал надо снова делать тесты те которые кляксы. Они чуш. И картинки чуш. Я бы лудше сам нарисовал мущину с женшиной а не врал про людей.
Он указал на ряд маленьких клетей, расположенных прямо под покоями его дяди. Бритмаэр, подумал я, ест и спит на своих деньгах, как норвежский тролль, охраняющий свои сокровища.
У меня болит голова потому што я все время думаю. Я думал доктор Штраус мой друг а он мне не помогает. Не говорит про што надо думать и когда я стану умный. Мисс Кинниан не приходит. Я думаю промежуточные отчеты тоже чуш.
Но тут мне пришло в голову, что в защитных мерах монетчика, пожалуй, имеется слабое место.
— А как же чеканы? — спросил я. — Разве не может кто-то скопировать или украсть и начать чеканить монету, неотличимую от настоящей?
Промежуточный отчет 8-23 марта
Турульф покачал головой.
— Чтобы сделать чекан, нужно особое умение. Он ведь тяжелый — стержень из железа, а сама головка стальная. А чтобы правильно вырезать изображение, и вовсе требуется мастер. Новые чеканы выпускаются чиновниками короля, когда меняется рисунок на монете. Каждый монетчик покупает их у чеканщика, и он должен вернуть по счету все чеканы с прежним рисунком. Опять же складывай да вычитай. — Он вздохнул. — Но с недавних пор дядюшке было вменено в обязанность держать мастера-чеканщика здесь, в доме, и это большое облегчение. В конце концов, он служит монетчиком почти сорок лет.
Я иду обратно работать на фабреку. Говорят это хорошо только штоб я никому не расказывал про оператцию. И мне надо каждый вечер на один час приходить в больницу. Мне будут платить деньги раз в месиц за то што я учусь быть умным. Я рад што вазврашаюсь на фабреку потаму што я скучал без работы и на фабреке все мои друзья и нам весело.
— Ты хочешь сказать, что твой дядя был монетчиком при саксонских королях так же, как при Кнуте?
— Ну да, — ухмыльнулся Турульф. — Он был монетчиком при Этельреде Неблагоразумном задолго до того, как появился Кнут. Вот так дядюшка и скопил столько богатства. Короли сменяются, а монетчики остаются и продолжают исполнять свои обязанности.
Доктор Штраус говорит надо и дальше писать отчеты но ниобизательно каждый день а только если случаетца штото особиное. Он говорит не от чай вайся Чарли што все идет медлено. Элджернон тоже не сразу стал в 3 раза умнее чем был. Он меня побеждает потому што ему тоже зделали опиратцию. Это для меня большое об лехчение. Может я бы победил простую мыш в ринте. Может я ещо побежду Элджернона. Вот будет здорово. Похоже Элджернон останетца умный навсегда.
* * *
Позже тем же вечером Турульф повел меня посмотреть, чем занимается его дядя в том помещении, что называлось «меняльной лавкой». Это был еще один крепкий дом, ближе к реке, у впадения ручья, называемого Уолбрук, в Темзу, рядом с причалами. Там я увидел Бритмаэра, сидящего за столом в задней комнате и записывающего цифры в толстую книгу. Он поднял голову, когда я вошел, и взгляд у него был все тот же — равнодушный и настороженный.
25 марта (нинужно писать ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ОТЧЕТ каждый раз а только когда даю ево доктору Немюру раз в неделю. Так я берегу время) Севодня было очень весело на фабреке. Джо Кэрп сказал гляньте где у Чарли опиратция нука Чарли скажи тебе и правда вправили мозги. Я хотел сказать а потом вспомнил што доктор Штраус не разришил. Тогда Фрэнк Рейли сказал теперь у Чарли лоб што надо можно без ключя двери открывать. Я очень смеялся. Ребята мои друзья и любют меня по правдашнему.
— Показал тебе Турульф кладовую драгоценностей?
— Еще нет, — ответил я. — Он показал мне монетчиков, а потом мы пошли поесть в таверне у причалов.
Иногда кто нибудь говорит эй гляньте на Джо или Фрэнка или Джорджа вот свалял так свалял Чарли Гордона. Я незнаю почему так говорят только они всегда смеютца. Севодня утром Эймос Борг он начальник цеха у Доннегана назвал мое имя когда кричал на Эрни а Эрни там пасыльный. Эрни потирял пакет. Эймос сказал боже Эрни не валяй Чарли Гордона. Я не понял почему он так сказал. Я еще ни разу не терял пакет.
Бритмаэр отмахнулся.
— Это неважно. Коль скоро ты здесь, я объясню тебе, какое место занимают украшения и самоцветы в нашем деле, чтобы ты мог потрафить королеве.
На полу рядом с ним стояло три-четыре запертых сундука. Он кивнул на них.
— Вот здесь делаются предварительные оценки. Иноземные купцы, прибыв в Лондон, обычно первым делом приходят в эту лавку. Им нужно заплатить пошлины начальнику причалов, а поскольку это королевская пошлина, ее следует платить в английской монете. Если у них нет английских монет, они идут в мою лавку. Я даю им доброе английское серебро с вычеканенной головой короля в обмен на их чужеземные монеты или на то, что они могут предложить. Чаще всего это прямой обмен, и все происходит в передней лавке. Мои работники знают сравнительную цену фризской монеты, франкской монеты, монет из Дублина и так далее. Если монета неизвестна, ее взвешивают и оценивают по весу металла. Однако порой в обмен приносят и такие вот вещи.
Он достал тяжелый железный ключ и отпер самый большой сундук. Открыв крышку, сунул руку и вынул богато украшенную пряжку, блеснувшую золотом в слабом вечернем свете.
28 марта Доктор Штраус пришол севодня вечером ко мне домой чтоб узнать почему я не пришол в больницу как нужно. Я сказал не хочу больше состизатца с Элджерноном. Он сказал я необязан состизатца но обязан приходить. У него был мне подарок только это оказался не подарок а на время. Я сначала подумал это маленький телевизир но нет. Доктор Штраус сказал я должен включать его когда ложусь спать. Я сказал вы шутити зачем включать я же сплю. Какая нелепасьть. Но он сказал если я хочу поумнеть надо делать как он велит. Я сказал наврядли я поумнею а он положил мне руку на плечо и сказал Чарли ты еще не знаеш сам но ты уже начил умнеть. Ты умнееш все время. Пока это тебе незаметно. Думаю что доктор Штраус просто меня утешает потому что я нисколька не поумнел. Ой чуть не забыл. Я спросил когда можно опять ходить в класс мисс Кинниан. Он сказал ходить не нужно. Скоро мисс Кинниан сама будит ходить в больницу и учить меня особино. Я на ние сирдился что она не приходит после оператции но она мне нравитца так что может мы снова будим с ней друзья.
— Как видишь, это вещь ценная, но какова ее цена? Чего она стоит в английской монете, как ты думаешь? Будь любезен, оцени ее.
Он протянул мне пряжку. Я понял, что он меня испытывает, и стал внимательно разглядывать пряжку. По сравнению с изделиями, которые я видел у себя в ирландском монастыре, это была вещь грубая. И к тому же, она была повреждена. Я взвесил ее на руке. Для вещи, походившей на золотую, она была странно легкой.
— О цене не скажу, — ответил я, — но надо полагать, стоит она не слишком много.
— Она ничего не стоит, — сказал старик. — Это не чистое золото, но позолоченная бронза. Я бы сказал, что когда-то она была частью конской упряжи, принадлежавшей вождю, который любил покрасоваться, скорее всего, перед своими вендами. Удивительно, чего только не бывает у этих купцов, особенно у тех, что прибывают из северных стран. Северяне славятся своими разбойными набегами. И вот купец, приплывший из Швеции, приносит на обмен кучку серебряного лома и малость какой-нибудь чужестранной монеты, а увидев, что этого не хватает на то, что ему требуется, лезет в свой кошель и достает вот такую вещицу…
29 марта Тупой телевизир не давал мне спать всю ноч. Как можно спать когда тебе в уши орут всякую чуш. И показывают дуратцкие картинки. Я не понимаю что он говорит даже когда не сплю как я пойму когда сплю.
Старик порылся в сундуке и вынул вещь, которую я тотчас узнал. Это был небольшой ковчежец, не больше моей ладони, сделанный в виде маленькой шкатулки, кованой из серебра и бронзы, и украшенный золотой инкрустацией. Вне всяких сомнений, ее унесли как добычу из какого-то ирландского монастыря. Это было совершенное произведение из металла.
Доктор Штраус сказал все ОК. Он сказал мой мозг учитца пока я сплю и это поможет когда мисс Кинниан начнет меня учить в больнице (только я узнал что это не больница а лоборатория). Помоему это все чуш. Если можно стать умным когда спиш зачем тогда люди ходют в школу. Я же не стал умным когда смотрел шоу позно вечером и совсем позно ночью. Может надо было спать пока смотриш.
— И как ты думаешь, чего стоит эта вещица?
Я снова напрягся. Что-то в поведении Бритмаэра насторожило меня.
Промежуточный отчет 9–3 апреля
— Прошу прощения, — проговорил я, — но я понятия не имею, сколько она может стоить. Не знаю, для чего она пользовалась и насколько ценен металл, из которого она сделана.
— Вот и тот невежественный варвар, принесший ее мне, тоже не знал, — сказал старик. — Для него это была всего лишь хорошенькая безделушка, а поскольку его жена или любовница не могли ее носить как фибулу или повесить себе на шею, он не знал, на что она годится.
Доктор Штраус показал как зделать звук в телевизире потише и я теперь могу спать. Ни чего не слышу. И всиравно не понимаю что говорит телевизир. Я пробавал включать его утром чтобы узнать выучил я чтонибудь или нет и кажетца нет. Мисс Кинниан говорит Может это инастраный езык или что другое. Но мне кажетца телевизир говорит по американски. Только очень быстро гораздо быстрее чем мисс Голд она меня учила в 6 классе и я помню она говорила так быстро что я ни чего не понимал.
— А почему вы ее купили?
— Потому что я хотел сделать выгодную покупку.
Я сказал доктору Штраусу какой прок быть умным когда я сплю. Я хочу быть умным когда я не сплю. Он сказал это всиравно потому что у меня два ума. Один это подсознание а другой это сознание (так они пишутца). И одно не говорит другому что оно делает. Они вобще не говорят между собой. Поэтому я вижу сны. Боже какие нинормальные сны что за дич. Это все началось с ночного телевизира он так влеяет.
Бритмаэр снова опустил крышку сундука.
— Хватит. Я полагаю, твоя работа — сидеть здесь в меняльной лавке, и когда явится какой-нибудь купец или моряк с чем-то подобным, быть под рукой, чтобы решить, захочет ли королева прибавить это к своему собранию драгоценностей. Ступай в переднюю лавку, мои работники найдут для тебя место.
Я забыл спросить доктора Штрауса про два ума только у меня их два или у всех людей.
Так началось это долгое и скучное время в моей жизни. Я не рожден быть лавочником. У меня не хватает терпения сидеть часами и праздно смотреть из двери или, когда позволяет погода, стоять на улице и топтаться на месте, приветствуя возможного покупателя угодливой улыбкой. А поскольку было начало зимы и мореходная пора подходила к концу, совсем немного кораблей с грузами из Европы поднималось вверх по реке. Так что посетителей было тоже маловато. Можно сказать, в меняльную лавку Бритмаэра почти никто не заходил, не считая двух-трех купцов, которые, видно, были постоянными посетителями. Приходя, они имели дело не с работниками в передней комнате, их провожали прямо к Бритмаэру, в заднюю, и дверь за ними плотно закрывалась.
Всякий раз, когда скука становилась невыносимой, я ускользал из дома, крался к верфям и находил местечко, защищенное от ветра. Там я стоял и смотрел на воды Темзы, текущие мимо с их бесконечными узорами и рябью, отмерял медлительный ход времени по неумолимым подъемам и спадам уреза воды на илистом речном берегу, и — тосковал по Эльфгифу. Она ни разу не прислала мне ни словечка.
(Я смотрел слово в словаре который мне дал доктор Штраус. Слово подсознательное, прил. О природе ментальной деятельности, не присутствующей в сознании; напр. Подсознательный конфликт желаний) Там еще написано но я всиравно не понимаю. Это негодный словарь для глупых людей как я. Темболее у меня болит голова после вечеринки. Мои друзья с фабрики Джо Кэрп и Фрэнк Рейли пригласили меня в салун Мэггси чтобы выпить. Я не люблю выпивать но они сказали будит очень весело. И правда я хорошо провел время.
Джо Кэрп сказал надо показать девушкам как я мою пол в туалете на фабрике и дал мне швабру. Я показал и все смеялись когда я сказал что мистер Доннеган говорит я самый лудший уборщик какой у него был потому что я люблю мою работу и делаю все хорошо и никогда не опаздоваю и не прогулял ещо ни один день кроме когда мне делали оператцию.
ГЛАВА 5
Ещо я сказал что мисс Кинниан всегда говорила Чарли гордись своей работой потомучто ты делаеш ее хорошо.
К середине декабря я так измучился от желания увидеть Эльфгифу, что попросил у Бритмаэра разрешения осмотреть имеющийся у него запас украшений на предмет того, что могло бы привлечь взгляд королевы. Он послал меня к Турульфу с запиской, в которой велел показать мне товар, лежащий в кладовой для ценностей. Турульф обрадовался, увидев меня. В доме Бритмаэра наши комнаты располагались рядом, но каждое утро каждый из нас шел своим путем: я в меняльную лавку, Турульф в мастерскую. Раза два в неделю мы встречались после работы и, если удавалось не привлечь внимания Бритмаэра, выскальзывали из дома, чтобы посидеть в таверне у причалов. Мы всегда старались оказаться у тяжелой охраняемой двери монетного двора к тому времени, когда два ночных работника Бритмаэра являлись на работу, и входили — незаметно, как мы надеялись, — вместе с ними. Ночные работники оба были старые монетчики, слишком старые и выработавшиеся, чтобы трудиться полный день. Один страдал глазами и почти ослеп, так что, садясь к верстаку, работал на ощупь. Другой был глух, как пень, оглох от многолетнего грома молотков. Каждую ночь эти люди проводили несколько часов на тех местах, которые хорошо помнили, на рабочих скамьях, при свете лампы, и я часто засыпал под терпеливое «тюк-тюк» их молоточков. И все считали, что со стороны Бритмаэра это милосердно — дать им работать неполный день.
— Что ты здесь делаешь в такой час? — спросил Турульф, явно довольный, когда я появился в середине утра с запиской от Бритмаэра. Он с мрачным видом считал содержимое мешочков с монетами старой чеканки, которые хранились в кладовой в ожидании дня, когда их переплавят для новой чеканки. Эту работу он особенно терпеть не мог. — Эти мешки, кажется, никогда не иссякнут, — говорил он. — Вот доказательство человеческого стяжания. Едва решишь, что выбрал все запасы, а тут тебе вот — опять целая куча старых монет.
Все смеялись и было очень весело и мне дали много напитков и Джо сказал Чарли такой кадр когда нагрузитца. Не знаю что это значит но все меня любют и нам хорошо. Скорей бы мне стать умным как мои лудшии друзья Джо Кэрп и Фрэнк Рейли.
Турульф отложил в сторону палочку с насечками, на которой отмечал количество мешков: один мешочек — одна зарубка. Заперев за собой дверь, он повел меня в хранилище драгоценностей. В дальнем конце монетного двора располагалось рабочее место мастера, который резал рисунок на чеканах. Это был человек подозрительный, угрюмый и не любимый остальными работниками, которых возмущало, что ему платят гораздо больше, чем им. Я так и не узнал его имени, потому что он приходил на монетный двор лишь раз в неделю, проходил прямо в свою мастерскую и, запершись там, работал.
Я не помню как закончилась вечеринка наверно я пошол купить газету и кофе для Джо и Фрэнка и когда я вирнулся никого не было. Я их искал везде до поздна. Потом я плохо помню только наверно я заснул или заболел. Один добрый полицейский привел меня домой. Так сказала моя хозяйка миссис Флинн.
— Сейчас у него работы не хватает, одного дня в неделю — и то много, — объяснил Турульф, радуясь возможности показать свои познания в монетном деле. — После того как весь набор чеканов для новой монеты готов, другой набор не понадобится до тех пор, пока король не решит переменить рисунок, а этого можно ждать и год, и два, и три. А тем временем мастеру только и остается, что подновлять да поправлять истершиеся и забитые чеканы. Вот дядюшка и решил, что мастер может с тем же успехом делать и чинить драгоценности, пока не занят.
Турульф распахнул дверь в мастерскую. Это было уютное помещение, где на таком же тяжелом верстаке, что и в большой мастерской, располагались маленький тигель для плавки металла, множество резцов и других орудий для гравировки чеканов. Однако, кроме того, там был большой обитый железом сундук, засунутый под скамью. Я помог Турульфу вытащить его и поставить на нее. Он отпер сундук, порылся в нем и, выудив несколько украшений, разложил их на скамье.
Но у меня болит голова и на ней большая шышка и много сиников везьде. Наверно я упал но Джо Кэрп говорит это меня побил коп потому что копы дубасют пьяных иногда. Мне неверитца. Мисс Кинниан говорит копы должны помогать людям. Вобщем голова ужас как болит и тошнит и плохо мне. Больше не буду пить.
— Все они так или иначе, требуют починки, — сказал он, — вставить выпавший камень, укрепить оправу, укрепить застежку, выпрямить, почистить и отполировать, чтобы подать покупателю товар лицом. По большей части здесь все — дрянь, подделка под золото или низкопробное серебро, или просто сломанные случайные вещицы.
Он выбрал лучшее из того, что лежало на скамье — красивый кулон, серебряный, с синим камнем, вставленным в середину, обрамленным прекрасным узором из гнутых линий, расходящихся от оправы.
— Вот, — сказал он, — видишь, этот кулон подвешивается на цепочке за петельку. Когда дядюшка приобрел эту вещицу, петля была сплющена и сломана, и мастеру пришлось выправить ее и спаять. А еще он заново прошелся резцом по узору — тот был малость потерт, вот он его и освежил.
Я взял у Турульфа кулон. Место пайки и черты на узоре были слишком заметны.
6 апреля Я побидил Элджернона! Я даже не знал что я его побидил но мне сказал Берт он лоборант. Потом второй раз я проиграл потому что очень волнавался и даже упал со стула низакончиф игру. Зато потом я побидил еще 8 раз. Наверно я и правда делаюсь умнее раз побидил такую умную мыш как Элджернон. Только я не чуствую себя умнее. Я хотел еще состизатца но Берт сказал хватит на сиводьня. Потом они мне дали Элджернона в руки на минуточьку. Он совсем неплохой. Он мяхкий как ватный шарик. Он моргает и когда открывает глазки они у него черненькии а по краю розавыи. Я спросил можно я его угащу. Потомучто может он обиделся что я побидил а я хочу с ним дружить. Берт сказал нет нельзя Элджернон совсем особиный мыш ему же зделали оператцию как мне и он первый животный который столько долго умный. Берт сказал что Элджернон такой умный что каждый день он должен делать тест а то не поест. Этот тест это замок на дверке и каждый день замок новый чтобы Элджернон учился новому тоже каждый день. А то он не получит еду. Я огорчился. Если Элджернон не откроет замок он будит голодный. Помоему это не правильно каждый раз чтоб поесть делать тест. Доктору Немюру уж наверно не понравилось бы каждый раз делать тест когда он голодный. Я думаю я и Элджернон будим друзья.
— Ваш мастер не очень-то мастеровит, а? — заметил я.
— Честно говоря, так оно и есть. Но ведь и большинство наших покупателей не слишком внимательны, — ответил Турульф небрежно. — Он же не художник, а всего лишь работник. А теперь посмотри на это. Здесь есть вещицы, которые он мог бы починить, будь у него нужные камни.
И он протянул мне ожерелье из бусин красного янтаря на серебряной цепочке. После каждой третьей бусины — хрусталик размером в половину каштанового ореха, вправленный в тонкую серебряную коронку. Отполированной плоскостью среза камни отбрасывали свет, точно гладкие свежие льдинки. Изначально в ожерелье было семь камней, но теперь не хватало трех, хотя серебряные оправы сохранились. Будь ожерелье полным, оно было бы великолепно. Но в таком виде оно походило на беззубую улыбку.
9 апреля Сиводьня после работы мисс Кинниан была в лобаратории. Она вроде как обрадавалась мне но втоже время будто испугалась. Я сказал не валнуйтесь мисс Кинниан я ещо неумный и она смеялась. Она сказала Я в тебя верю Чарли ты очень старался чтоб читать и писать лудше чем все остальныи в классе. В хутшим случаи ты немношко будиш умный и много зделаиш для науки.
— Кажется, ты сказал, что в мастерской твоего дяди занимаются и ювелирной работой, — заметил я.
— Да, понемногу, — ответил Турульф, доставая из сундука кожаный мешочек и развязывая завязки. — Вот чем мы занимаемся, — и он вынул ожерелье.
Мы читаем очень трудную книжку. Никогда я раньше не читал такую трудную книжку. Она называетца РОБИНЗОН КРУЗО это про чиловека как он очютился на остраве а там совсем никовошеньки. Робинзон он умный и много умеет и сам зделал дом и у него есть еда и ещо он хороший пловец. Только мне его жалко потому что он совсем один и без друзей. Но я думаю на остраве есьть ктото какойто чиловек потому что я видел картинку где он с чюдным зонтеком глидит на землю а там следы. Я надеюсь он найдет друга и не будит одинокий.
Сердце у меня подпрыгнуло. То было совсем простенькое ожерелье — ряды серебряных монет, сочлененных золотыми звеньями. Я видел подобное на шее Эльфгифу. То единственное, что было на ней надето в тот день, когда мы впервые любились.
— Твой дядя сказал, что я могу посмотреть, не найдется ли в сундуке что-нибудь, что может, на мой взгляд, прийтись по нраву королеве.
— Давай, — дружелюбно сказал Турульф, — хотя вряд ли ты найдешь хоть что-нибудь — все уже пересмотрено. Дядюшка знает всех своих покупателей и свои запасы вплоть до самой последней мелочи.
Он был прав. Я порылся в коробке со сломанными украшениями и нашел всего лишь пару ожерелий из бусин, несколько тяжелых брошек и перстень, который, как мне показалось, мог бы угодить вкусу Эльфгифу. Все вместе они служили неким, хотя и слабым, оправданием посетить ее.
10 апреля Мисс Кинниан учит меня лудше писать слова. Она сказала смотри на слово потом закрывай глаза и повторяй слово опять и опять пока запомниш. У меня было много труднастей с СЕГОДНЯ потому что на слух это СИВОДЬНЯ и я так раньше писал. Оказалось я ошибался. И еще СЧАСТЛИВАЯ кроличья лапка. А я слышал ЩЕСЛИВАЯ и писал ЩЕСЛИВАЯ. Но теперь я знаю потому что делаюсь умнее. Мне стыдно но мисс Кинниан говорит нечего тут смусчатца в этой арфаграфии никакой логеки.
— А можно ли будет сделать для нее ожерелье из монет? — спросил я. — Ей оно понравится, я уверен.
— Тебе придется спросить у дядюшки, — ответил Турульф. — Он знаток монет. Даже собирает их. Ну, а чего еще ждать от монетчика? Вот, смотри.
Он потряс мешочек над верстаком, и струйка монет, высыпавшись из него, легли кучкой. Я стал рыться в них, вертя в пальцах. Все они были разного размера, некоторые широкие и тонкие, другие толстые, как самородки. По большей части серебряные, но некоторые, золотые или медные, или бронзовые, а несколько даже вычеканены из свинца. У иных посредине были отверстия, иные были шестиугольными или почти квадратными, хотя преобладали круглые или почти круглые. Многие истерлись от прикосновения множества рук, только местами можно было разглядеть буквы и рисунок. На одной я прочел надпись на греческом языке, которому научили меня ирландские монахи; на другой увидел руны, которые узнал в Исландии. На иных же были надписи завитушками и извилинами, точно рябь на море при ветре. Почти на всех имелись знаки — пирамида, квадрат, меч, дерево, древесный лист, кресты, голова какого-то короля, какой-то бог о двух лицах, а на одной монете изображены два треугольника, лежащих друг на друге, образовывая шестиконечную звезду.
14 апреля Дочитал РОБИНЗОНА КРУЗО. Хотел узнать что с ним дальше случилось но мисс Кинниан сказала это все. Почему
Я разложил монеты на верстаке в шашечном порядке, пытаясь найти последовательность, которая создала бы красивое ожерелье для моей любимой. Но мысли мои разлетелись, как Хугин и Мунин, птицы Одина, его разведчики, которые летают повсюду, чтобы увидеть и доложить своему хозяину обо всем, что происходит на свете. Какими путями, думал я, эти чужестранные монеты попали в сундучок в кладовой, принадлежащей монетчику короля Кнута? Из какой дали они пришли? Кто их делал и почему на них выбиты такие знаки? Под пальцами я ощущал огромный неведомый мир, который я и представить себе не мог, мир, по которому все эти маленькие кружочки и квадратики из драгоценных металлов путешествуют дорогами, какими и мне хотелось бы пройти.
Я подобрал монеты, чередуя золотые и серебряные, из тех, что получше сохранились. Но, перевернув их, чтобы осмотреть другую сторону, я был разочарован. На трех монетах обнаружились вмятины. На иных же чем-то острым были нанесены глубокие насечки.
15 апреля Мисс Кинниан говорит я очень быстро учусь. Она прочитала несколько старых Промежуточных Отчетов и посмотрела на меня как то чюдно. Она говорит я чистый душой и я им всем еще покажу. Я спросил как это. Она сказала не обращай внимание только чтобы я несильно огорчился если увижу что все нетакие добрые как я думал. Она сказала для чиловека которому бог дал так мало как мне ты Чарли зделал больше чем много людей у которых есть мозги но они их не использают. Я сказал все мои друзья умные но они хорошие. Они меня любят и никогда не обижают. Тогда ей что то попало в глаз и она быстро убежала в туалет.
— Жаль, — сказал я. — Эти рубцы и вмятины все портят.
— Эти отметины все время находишь, — небрежно сказал Турульф. — Почти половина серебряных монет старой чеканки возвращаются из северных стран с такими порезами и рубцами. Эти иноземцы что-то с ними делают, особенно в Швеции и в стране русов. Они не доверяют монетам. Боятся, что это могут быть подделки: свинец, покрытый серебром, или бронза с тонкой позолотой, чтобы выглядела чистым золотом. Это можно проделать даже в маленькой мастерской. Поэтому, когда им предлагают монету, они тыкают в нее ножом или царапают поверхность, чтобы проверить, вся ли она из настоящего металла.
16 апреля Сегодня я учил запетую, и вот она, запетая (,) она, это, такой значек, у ней хвостик, мисс Кинниан, говорит, это важно, потому что, от этого письмо, лудше, она говорит, можно, потирять, кучю денег, если запетая, стоит, не на своем, месте, у меня нету денег, и, я не понимаю, как запетая, помогает береч деньги,
Пришлось мне отказаться от мысли сделать для Эльфгифу ожерелье из монет. Вместо этого отобрал я несколько ожерелий и брошек, которые, как мне показалось, могли бы ей понравиться. Турульф тщательно записал все, что я взял. Потом мы вышли, заперли кладовую, и один из могучих сторожей Бритмаэра проводил меня с драгоценностями во дворец.
Но мисс Кинниан, сказала, каждый ставит запетые, вот и я их, тоже, ставлю,
Я попросил проводить меня к королевскому управляющему и сказал ему, что хочу показать королеве кое-какие украшения. Управляющий заставил меня прождать целый час, после чего, вернувшись, сообщил, что королева очень занята. Мне следует явиться во дворец ровно через неделю и снова просить, чтобы меня приняли.
Я вышел из дворцовых ворот, и тут кожаная культя опустилась мне на плечо, и голос сказал:
17 апреля Я неправильно использавал запятую. Это препинание. Мисс Кинниан сказала чтоб я смотрел длиные слова в словаре и учился их писать. Я сказал какая разнитца все равно же их можно читать. Она сказала это часьть твоего образования Чарли и вот я теперь смотрю все слова когда сам неваюсь. Это выходит очень долго но мне кажетца я запаминаю. Мне надо только поглядеть один раз и я потом пишу правильно. Я нашол слово препинание. (Так оно написано в словаре). Мисс Кинниан говорит запятая это тоже знак препинания и оказалось есть еще много знаков. Я думал все знаки с хвостиками но мисс Кинниан сказала нет не все.
— Никак это ты, дружище-егерь. — Я обернулся и увидел Кьяртана, однорукого телохранителя. — Говорят, ты нашел работу у монетчика Бритмаэра, — сказал он, — но, глядя на твое унылое лицо, можно подумать, что ты нашел золотой клад Фафнира, да только опять его потерял.
Их надо со читать, и она показала? Мне \" как; Я могу! Со-читать все \"знаки препинания, в! письме? Правил, столько! много? но; я их запомню. Уважаемая Мисс Кинниан: (так надо писать в деловых письмах если я когда нибудь стану бизнес мен) что мне нравитца в ней! это что она всегда обьесняет? Когда: я спрашиваю \" Она очень умная! Хорошо бы! Мне – стать – как, она;
Я промямлил что-то насчет того, что спешу обратно в мастерскую Бритмаэра. Сопровождавший меня сторож уже выказывал нетерпение.
(Препинание, это весело; как игра!)
— Не спеши, — сказал телохранитель. — В конце года мы собираем старейшин на пир посвящения. Большая часть дружины все еще в Дании с Кнутом, но и нас, полуотставников тут хватает, и кое-кто получил увольнительную домой, так что есть, кому собраться. А каждый телохранитель должен бы привести с собой одного оруженосца. В память о нашем добром друге Эдгара я хотел бы взять с собой тебя. Ты согласен?
— С удовольствием, господин, — ответил я.
18 апреля Какой же я идиот! Я даже не сообразил, о чем говорила мисс Кинниан. Я прочел учебник по грамматике вчера вечером и там все объясняется. Когда я увидел правило я понял что мисс Кинниан объясняла мне точно также, но я тогда не понял. Я проснулся ночью и все в голове у меня будто бы выстроилось, все знания.
— Но только при одном условии, — добавил Кьяртан. — Ради асов, достань себе новую одежку. Та сливового цвета рубаха, что ты носил последнее время в Нортгемптоне, уж больно поношена. А я хочу, чтобы мой спутник выглядел, как должно.
Мисс Кинниан сказала это потому что телевизор работал пока я спал, телевизор мне помог. Она говорит я достиг плато. Плато это верхушка горы только она плоская.
Телохранитель прав, подумал я, когда, вернувшись в свою каморку, вытащил из сумы довольно-таки поношенную рубаху. Вся она была в пятнах, а один из швов и вовсе разошелся. Да и маловата она мне стала. Со времени прибытия в Англию я раздобрел телом, отчасти потому, что немало работал и хорошо кормился, когда жил у Эдгара, но больше от питья эля. Сперва мне пришло в голову одолжить что-то у Турульфа, но, подумав, я понял, что его одежа будет мне велика — я попросту утону в ней. А кроме того, я и так уже в долгу перед ним после наших походов в таверну. От Бритмаэра я получал стол и жилье, но никакого жалованья, так что другу моему приходилось платить за выпивку.
После того как я понял про знаки препинания, я прочитал все старые Промежуточные Отчеты с самого начала. Боже, неужели это я так ужасно писал и с такими ошибками! Я сказал мисс Кинниан что надо исправить все ошибки в отчетах но она сказала:
Коль скоро мне нужна новая одежда, стало быть, придется заплатить портному, и, похоже, я знаю, откуда взять деньги. А пуще того, смогу доказать Эльфгифу, как я ее люблю.
Когда Турульф показал мне янтарное ожерелье с недостающими хрусталями, я тут же вспомнил о своей суме. Спрятанные потайно в разрезе толстой кожи, там, где я зашил их три года тому назад, лежали пять камней из богато украшенного переплета библии, выдранные мною перед побегом из монастыря в приступе гнева на ирландских монахов, которые, как я считал, предали меня. Я понятия не имел о стоимости украденных камней, да и не думал об этом. Четыре из них были хрусталем и походили на те, которых не хватало в ожерелье.
– Нет, Чарли, доктору Немюру отчеты нужны такие как они есть. Он нарочно отдает их тебе когда сделает фотокопию, чтобы ты сам видел свой прогресс. Ты очень быстро продвигаешься, Чарли.
Надо полагать, только столь же влюбленный, как я, мог бы замыслить то, что замыслил я: продать эти камни Бритмаэру. А вырученных денег должно хватить на то, чтобы выплатить долг Турульфу, да еще и останется более чем достаточно, чтобы купить новую одежду для пира. Больше того, я был уверен, что как только Бритмаэр получит эти камни, он велит своему мастеру вставить их в ожерелье. Тогда у меня наконец-то появится украшение, достойное быть предложенным вниманию королевы.
Про себя вознеся благодарственную молитву Одину, я снял с колышка суму, распорол потайное место и сжал камни в кулаке, точно рыбью икру.
Мне стало легче. После урока я пошел вниз в лабораторию и играл с Элджерноном. Только мы больше не состязаемся. Мы просто играем.
* * *
— Сколько их у тебя? — спросил Бритмаэр.
20 апреля Как же мне тошно. Не тошнит как если болеешь, а в груди пустота будто меня ударили и в то же время жжот. Я не собирался про это писать, но подумал, надо, это ведь важно. Сегодня я в первый раз не пошел на работу.
Мы сидели в его комнате в задней части меняльной лавки, и я протянул ему на показ один из блестящих плоских камешков.
— Всего четыре, — сказал я. — Они одинаковые.
Вчера Джо Кэрп и Фрэнк Рейли пригласили меня на вечеринку. Там было много девушек и парни с фабрики. Я помнил как мне было плохо в прошлый раз когда я с лишком много выпил и я сказал Джо что ничего не хочу пить. Он дал мне простую колу. Только она была какая-то не такая на вкус но я подумал это у меня в рте кисло.
Монетный мастер повертел камень на ладони и задумчиво посмотрел на меня. И вновь я заметил настороженное выражение в его глазах.
— Могу ли я видеть остальные?
Сначала нам было весело. Джо сказал мне надо танцевать с Эллен уж она меня научит. Я упал несколько раз и все не мог понять почему я падаю танцевали только мы с Эллен больше никто. Но я все время спотыкался об ногу кого-то. Потом когда я встал я увидел Джо какое у него было лицо и мне стало странно в животе.
Я протянул ему еще три камня, и он поднес их к свету один за другим. Он по-прежнему оставался бесстрастным.
— Горный хрусталь, — сказал он, завершив осмотр. — В глаза бросаются, но сами по себе невеликая ценность.
– До чего ж он у вас прикольный, – сказала одна девушка. Все засмеялись.
— В сундуке с украшениями есть испорченное ожерелье, в котором не хватает похожих камней. Вот я и подумал…
— Я отлично знаю, какие украшения есть в моей кладовой, — прервал он меня. — Они могут не подойти к оправам. Так что прежде, чем что-нибудь решать, я должен проверить, подойдут ли они.
Фрэнк сказал:
— Полагаю, вы убедитесь, что они нужного размера, — ответил я с вызовом.
И заметил, или мне только показалось, легкий холодок, нарочитую замкнутость во взгляде, которым он встретил мое замечание. Так ли оно было, судить трудно, ибо Бритмаэр хорошо умел скрывать свои чувства.
– Не угорал так с тех пор, как мы его за газетой отправили помните, ребята, в тот вечер у Мэггси а сами свалили.
Его следующий вопрос был явно из тех, какие он задавал каждому приносящему драгоценные камни на продажу.
— Есть у тебя еще что-нибудь, что ты хотел бы мне показать?
– Гляньте, гляньте, он красный как помидор.
Я достал пятый из украденных камней. Он был меньше остальных, и по сравнению с ними небросок. Глубокого красного цвета, почти такой же темный, как цвет засохшей крови. Размером и очертаниями он больше всего напоминал крупный боб.
– Чарли покраснел!
Бритмаэр взял у меня камень и тоже поднес его к свету. Случайно — или, может быть, по вмешательству Одина — зимнее солнце пробилось сквозь облачный покров и на миг залило мир ясным светом, который отразился от поверхности Темзы и влился в окно. Я посмотрел на маленький красный камешек, зажатый и поднятый вверх между указательным и большим пальцем монетчика, и увидел нечто неожиданное. Камень изнутри внезапно ожил и наполнился цветом. Как будто глубоко в золе от сквозняка вспыхнули угольки и, на мгновение вспыхнув, оживили весь очаг.
Однако отблеск, посланный камнем, был живее. Он сновал туда и обратно, словно осколок вспышки молнии, молота Тора, Мьелльнира, заключенного внутри камня.
– Слышь Эллен, что ты сотворила с нашим Чарли, а? Никогда он так себя не вел.
Впервые — то был единственный раз — Бритмаэр при мне утратил свою осторожность. На мгновение он замер с поднятой вверх рукой. Я услышал, как он быстро, легко втянул в себя воздух, а потом еще повернул камень, и комната вновь озарилась снующим живым красным мерцанием. Где-то внутри драгоценного камня скрывалось нечто такое, что дремало, пока его не вызывали к жизни свет и движение.
Я не знал, что делать и куда деватся. Все на меня смотрели и смеялись и я был как будто голый. Я хотел спрятатся. Я побежал на улицу и там меня стошнило. Потом я пошел домой.
Очень, очень медленно Бритмаэр обратил ко мне лицо — я услышал, как он вздохнул, словно взял себя в руки.
— А где ты добыл это? — тихо спросил он.
Странно как я раньше не замечал что Джо и Фрэнк и другие водятся со мной, чтобы смеятся.
— Мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос.
— Надо полагать, у тебя есть на то веские причины.
Теперь я знаю что это значит когда они говорят «валять Чарли Гордона».
Я почувствовал, что наш разговор поворачивается как-то не так.
— Вы расскажете мне что-нибудь об этом камне? — спросил я.
Мне стыдно.
Снова последовало долгое молчание, Бритмаэр смотрел на меня своими блеклыми синими слезящимися глазами, тщательно обдумывая слова, прежде чем их произнести.
— Если бы я полагал, что ты глуп или легковерен, я бы сказал тебе, что это всего-навсего красное стекло, искусно изготовленное, но малоценное. Однако я уже заметил, что ты и не прост, и недоверчив. Ты видел огонь, мерцающий в камне, так же, как и я.
Промежуточный отчет 11
— Да, — ответил я. — Этот камень у меня довольно давно, но я впервые посмотрел на него внимательно. До сих пор я его прятал.
— Мудрая предосторожность, — сухо проговорил Бритмаэр. — Ты хоть имеешь представление, что это у тебя такое?
21 апреля Не хожу на фабрику. Попросил миссис Флинн мою хозяйку, чтобы позвонила мистеру Доннегану и сказала, что я заболел. Миссис Флинн последнее время чудно глядит на меня, будто боится меня.
Я молчал. Когда имеешь дело с Бритмаэром, молчание — золото.
Он осторожно вертел камень в пальцах.
Я думаю, это хорошо, что я узнал что все надо мной смеются. Я думал об этом очень много. Это потому, что я очень глупый. Такой глупый что даже не понимаю, когда веду себя глупо. Люди думают это смешно, что глупый человек не может делать все как они могут.
— Всю свою жизнь я был монетчиком и к тому же имел дело с драгоценностями. Как и мой отец до меня. За это время я повидал множество камней, привезенных мне из множества разных мест. Некоторые дорогие, другие — не очень, некоторые плохо ограненные, другие грубые, вовсе не обработанные. Нередко встречались просто-напросто красивые осколки разноцветных камней. Но до сих пор я никогда не видывал такого камня, только слышал, что такие существуют. Это разновидность рубина, называемая просто и по очевидности огненным рубином. Никто в точности не знает, откуда берутся такие самоцветы, хотя кое-какие предположения у меня имеются. Во времена моего отца к нам приходило много монет, в основном серебряных, но порою и золотых, на которых были оттиснуты закругленные арабские письмена. Их до нас доходило столько, что монетчики сочли удобным основать свою меру и вес на этих чужеземных монетах. Их переплавляли, и наша монета были ни чем иным, как подменой.
Ничего, теперь я знаю, что каждый день делаюсь умнее. Я знаю препинание и пишу без ошибок. Мне нравится смотреть в словаре трудные слова и я их запоминаю. Я теперь много читаю и мисс Кинниан говорит, что у меня быстрая скорость чтения. Иногда я даже понимаю, про что читаю и это остается в моей голове. Бывает я закрываю глаза и думаю про ту страницу, которую только прочитал и она прямо перед мной как картинка.
Бритмаэр задумчиво смотрел на камешек, лежащий у него на ладони. Теперь, когда солнечный свет больше не был направлен прямо на него, камень лежал безжизненный, не более чем приятный на вид темно-красный боб.
— Во времена арабских монет до меня дошли сообщения об огненных рубинах, как они сверкают, когда свет падает на них определенным образом. Те, кто описывал эти камни, обычно имели дело и с арабскими монетами, вот я и подумал, что огненные рубины приходят теми же путями, что и арабские монеты. Но большего узнать не удалось. Мне говорили только, что эти самоцветы родом из-за тридевяти земель и еще дальше, оттуда, где пустыни лежат у подножия гор. Там-то и есть месторождения огненных рубинов.
Кроме истории, географии и арифметики мисс Кинниан сказала мне следует учить несколько иностранных языков. Доктор Штраус дал мне новые пленки, чтобы я их слушал во сне. Я так и не понимаю, как работают два ума, сознание и подсознание, но доктор Штраус говорит не надо пока волноваться. Он просил, чтобы я ему обещал, что когда на будущей неделе начну учить предметы, которые учат в колледже, что я не буду читать учебники по психологии. Пока он сам мне не разрешит.
Монетный мастер, подавшись вперед, вернул мне камешек.
— Я дам тебе знать, захочу ли я купить горные хрустали, но вот тебе мой совет: храни этот камень в самом надежном месте.
Сегодня мне гораздо лучше, но я кажется все еще сердитый что все время надо мной смеялись и делали мне подвохи, потому что я был глупый. Когда я стану умным как доктор Штраус обещает когда мое айкью 68 станет больше в три раза, тогда может я буду как все и меня будут любить и будут со мной дружить.
Я понял намек. Несколько следующих дней я прятал огненный рубин в трещине за изголовьем моей кровати-яслей, а после того, как Бритмаэр решил купить горный хрусталь и велел своему мастеру починить неисправное ожерелье, я пошел на рынок и там, потратив часть полученных денег, приобрел дешевый и самый неказистый амулет. Видимо, предполагалось, что это одна из птиц Одина, но амулет был так скверно вылит из свинца, что сказать, орел ли это, ворон или сова, было невозможно. Зато он был достаточно толстым для моих целей. Я выскреб углубление, вставил рубин и запечатал отверстие. И стал носить свинец этот на шее на кожаном шнурке и научился робко улыбаться, когда люди спрашивали у меня, отчего это я ношу амулет в виде курицы.
Другие покупки заняли больше времени: рубаха из тонкой английской шерсти с желтой шитой каймой, новые коричневые штаны, чулки того же оттенка и подвязки под цвет рубахи. Заказал я себе и новую обувь — пару мягких башмаков, по тогдашнему обычаю, тоже желтых с тисненным поперек коричневым узором.
Я не понимаю, что такое айкью. Доктор Немюр сказал это что-то такое что измеряет насколько человек умный – как весы показывают вес сколько фунтов. Но доктор Штраус сильно спорил с ним и говорил, что айкью вовсе не взвешивает ум. Он сказал, что айкью показывает сколько ума ты можешь набрать, как мерная кружка, на ней ведь нарисованы такие деления и цифры. Но эту кружку еще надо наполнить чем-то.
— А возьмешь ты ли с собой обрезки кожи, молодой господин, чтобы принести их в жертву твои богам? — спросил с усмешкой сапожник.
Крест, висевший на видном месте в его мастерской, означал, что он — приверженец Белого Христа. И, по говору признав во мне северянина, он подшучивал насчет нашей веры, говоря, что в ужасный день Рагнарека, когда адский волк Фенрир проглотит Одина, за него отомстит его сын Видар. Видар наступит одной ногой волку на нижнюю клыкастую челюсть и голыми руками оторвет верхнюю. А для этого башмак у Видара должен быть толстым, сделанным из всех обрывков и обрезков, которые башмачники выбрасывают с начала времен. Насмешничал башмачник беззлобно, потому и я ответил ему в том же духе:
Тогда я спросил у Берта, который дает мне тесты на ум и работает с Элджерноном. Берт сказал, что оба они не правы (только мне пришлось обещать, что я им это не выдам). Берт говорит, что этим айкью меряют много разного, считая с некоторыми вещами, которые человек уже выучил, только оно неточное.
— Нет, спасибо. Но я не забуду зайти к тебе, когда мне понадобится пара сандалий, в которых можно ходить по воде.
Кьяртан вздернул бровь, оценив мой наряд, когда я предстал перед дружинным длинным домом утром в день собрания старейшин.
Я так и не знаю, что такое айкью, а знаю только, что у меня оно скоро будет больше чем 200. Не хочу ничего такого говорить, но мне непонятно, как если они не знают, что это или где оно находится – я не понимаю, как они могут знать, сколько его есть у человека.
— Ну-ну, красивый наряд. Никто не скажет, что у меня бедный оруженосец.
Он выглядел великолепно в доспехах королевского телохранителя. Поверх придворного одеяния он натянул кольчугу из отполированных металлических блях, а шлем, сидевший у него на голове, был причудливо изузорен золотой выкладкой. А вдобавок к тому на бедре у телохранителя висел меч с выложенной золотом рукоятью, данская боевая секира на левом плече на серебряной цепочке. В левой руке он сжимал боевое копье с вылощенным рожном, которое на мгновение напомнило мне о смерти Эдгара, когда тот встретился с атакующим кабаном. Но особенно поразило меня обручье из витой золотой проволоки, обвивавшее предплечье той самой руки, на которой не хватало кисти. Он заметил мой взгляд и сказал:
Доктор Немюр сказал, что завтра у меня будет тест Роршаха. Интересно, что это такое.
— Это королевское возмещение за увечье, полученное при Эшингтоне.
Пока мы шли к дружинной трапезной, Кьяртан предостерег меня, и слова его напомнили мне о словах Эльфгифу насчет дворцовых интриг.
— Надеюсь, что ты будешь молчать обо всем, что увидишь сегодня, — сказал он. — Многим хотелось бы видеть, как изгонят ближнюю дружину. И дела складываются против нас, по крайней мере, здесь, в Англии. У нас все меньше и меньше возможностей отмечать наши исконные праздники, а враги готовы воспользоваться нашими обрядами, чтобы объявить нас злостными язычниками. Исконная вера оскорбляет епископов и архиепископов, как и церковных советчиков короля. Так что твоя задача сегодня — быть моим виночерпием на пиру и не болтать.
22 апреля Вот оказывается, что такое тесты Роршаха. Это те самые карточки с кляксами, которые мне показывали перед операцией. Мне их показывал тот же самый человек.
Мы с Кьяртаном вошли в трапезную едва ли не последними. Не было ни трубных звуков, ни знатных гостей, ни женщин. Примерно четыре десятка телохранителей уже стояли в комнате, все разодетые в пух и прах. Здесь не чувствовалось различий в воинском звании или в положении в обществе. Зато преобладал дух товарищества. Одного из дружинников я узнал сразу же: он был на голову выше остальных, что само по себе было замечательно, ибо телохранители в большинстве своем были людьми рослыми. Этим великаном был Торкель Длинный, наместник короля. Когда окружавшие его люди раздвинулись, я увидел его ноги, необычайно длинные, как если бы он стоял на ходулях, подобно жонглерам во время представлений. Был он на вид нескладен, поскольку тело имел обычное, только слишком долгие руки странно висели по бокам. Слушая собеседника, Торкель вынужден был наклоняться. Он напомнил мне птицу, виденную мною во время соколиной охоты на пустошах с Эдгаром, — перелетного аиста.
— Где мне должно стоять? — тихо спросил я у Кьяртана.
Я перепугался до смерти из-за этих клякс. Я знал, что он захочет, чтоб я нашел картинки а я их не найду. Я думал, хоть бы как-нибудь выяснить, что там за картинки запрятаны. Может вовсе нет никаких картинок. Может это подвох, может они хотят поглядеть насколько я глупый чтобы искать то чего нет. Так я думал и уже от этого стал злиться на этого человека.
Я никак не хотел опозориться, не зная здешних порядков. Здесь за столом не было разделения, как на пиршестве у эрла Эльфхельма, где простолюдины сидели отдельно от людей благородных. Здесь же единственный большой стол стоял посреди зала с единственным почетным местом в торце и скамьями по обеим сторонам. В углу на подсобных подмостках стояли бочонки с медом и элем, и оттуда же донесся до меня запах жареного мяса — стало быть, кухня рядом.
Он сказал:
— Стой позади меня, когда общество усядется за стол. Телохранители рассаживаются в соответствии с воинской доблестью и сроком службы, не по знатности рода, не по тому, у кого какие связи, — ответил он. — А потом просто примечай, что делают другие кравчие, и следуй их примеру.
Тут я увидел, что Торкель направился к почетному месту во главе стола. Когда все телохранители заняли свои места на скамьях, мы, кравчие, поставили перед ними их роги, уже наполненные медом. Я не заметил ни единого стеклянного кубка и ни капли вина. Не вставая, Торкель произнес здравицу в честь Одина, потом здравицу в честь Тора, потом здравицу в честь Тюра и здравицу Фрейру. Торопливо переходя от подсобных подмостей и обратно, чтобы наполнить рог для каждой здравицы, я понял, что кравчим предстоит немало потрудиться.
– Вот, Чарли, ты ведь уже видел эти карточки, помнишь?
Наконец, Торкель провозгласил память мертвых товарищей этого содружества.
– Конечно, помню.
— Погибшие с честью встретят их в Валгалле, — сказал он.
— В Валгалле, — хором повторили все.
Так я ему ответил, и он сразу понял, что я сержусь, и удивился.
Тут Торкель выпрямился во весь свой рост и объявил:
— Я стою здесь как представитель короля. От его имени я принимаю подтверждение дружинной присяги. Начну с ярла Эйрика. Подтверждаешь ли ты присягу королю и братству?
– Да-да, разумеется. Сейчас я хочу, чтобы ты взглянул вот на эту карточку. Как по-твоему, что бы это могло быть? Что ты видишь? Разные люди видят в этих кляксах разные вещи. Расскажи, что кляксы напоминают тебе и на какие мысли они тебя наводят.
Богато одетый старый воин, сидевший ближе всех к Торкелю, поднялся со скамьи и громким голосом заявил, что готов служить королю и защищать его и подчиняться законам братства. Мне было известно, что он — один из самых успешных военачальников Кнута, служивший еще его отцу Свейну Вилобородому. За таковую службу Эйрик получил обширные владения далеко на севере Англии, что сделало его также одним из самых богатых придворных Кнута. На обеих его руках сверкали тяжелые золотые обручья, знаки королевской милости. Теперь-то я понял, почему Херфид-скальд любил называть Кнута «щедрым кольцедарителем».
Так оно и продолжалось. Один за другим назывались имена телохранителей, и каждый вставал, чтобы обновить свою клятву на предстоящий год. Потом, после того как все клятвы были принесены, Торкель назвал имена трех дружинников, которые были в Англии, но не смогли посетить собрание.
Я был потрясен. Я ожидал от него другие слова а совсем не эти.
— Каково ваше решение? — спросил он собравшихся.
— Пеня в три манкуса золотом в казну братства, — тут же откликнулся кто-то.
– Вы имеете в виду, что в кляксах не спрятаны картинки?
Немалые деньги, подумал я, ведь манкус — монета в тридцать пенни. Видимо, таково здесь обычное взыскание. Однако Торкель спросил:
Он нахмурился и снял очки.
— Все согласны?
– Что?
— Согласны, — раздалось в ответ.
– Картинки. Которые спрятаны в кляксах. В прошлый раз вы мне сказали, что их все видят, и хотели, чтоб я тоже их нашел.
И я понял, что братство телохранителей управляется посредством общего голосования.
Торкель перешел к обсуждению более важных нарушений.
Он объяснил, что в прошлый раз говорил со мной почти теми же самыми словами, какими говорит сейчас. Я не поверил и подозреваю, что он меня разыграл нарочно чтобы посмеяться надо мной. Если только – не знаю, я совсем запутался – неужели я был настолько слабоумный?
— Я получил жалобу от Храни, ныне служащего королю в Дании. Он утверждает, что просил Хакона присмотреть за его лошадью, его наилучшим боевым конем. Лошадь была слишком больна, чтобы отплыть вместе с войском в Данию. Храни заявляет, что за лошадью худо смотрели и поэтому она пала. Я установил, что это правда. Каково ваше решение?
— Десять манкусов пени! — крикнул кто-то.
Мы стали медленно перебирать карточки. На одной были вроде как две летучие мыши, которые отбирают что-то друг у дружки. На другой карточке были два человека, они размахивали мечами. Я представлял себе всякое. Думаю, я прошел этот тест. Но я больше не доверял этому человеку и поворачивал карточки так и эдак и даже глядел на обратную сторону, потому что думал, вдруг там что-то такое, что я должен заметить. Пока он делал записи, я скосил глаз и прочитал. Только все было зашифровано вот так:
— Нет, пятнадцать! — раздался другой голос, как мне показалось, человека немного подвыпившего.
— И понизить на четыре места, — крикнул еще один.
WF+A DdF-Ad orig. WF-A SF+obj.[39]
Тогда Торкель поставил вопрос на голосование. Когда оно завершилось, встал дружинник с лицом пристыженным, перешел на четыре места дальше от головы стола и сел среди своих товарищей.
— Все эти разговоры о лошадях напомнили мне, что я проголодался, — крикнул какой-то остряк. Этот точно уже был пьян. Голос Торкеля уже едва был слышен среди общего гомона.
Тест все равно кажется мне бессмысленным. По-моему, любой человек может соврать, будто видит разные вещи, которых на самом деле не видит. Откуда этому экспериментатору знать, что я его не разыгрывал и что вправду видел фигуры, а не придумывал их? Может я все пойму, когда доктор Штраус позволит мне читать учебник психологии.
— Кто это с угрюмым лицом, сидящий в конце стола? — спросил я у Гисли-виночерпия, спокойного молодого человека с несчастливым красным родимым пятном на шее. Он посмотрел на дружинника, молча сидевшего в стороне от других.
— Не знаю, как его зовут. Но он в немилости. Он трижды нарушил правила и в наказание посажен в самом конце стола. Разговаривать с ним запрещено. И ему повезет, если сотрапезники не начнут бросать в него кости и объедки после еды. Это их право.
Вдруг застолье разразилось громкими приветственными криками. Из боковой комнаты, где трудились четыре повара, появилось четыре человека. Они несли тушу бычка, зажаренного на вертеле, и, подняв ее над головами бражников, водрузили на середину стола. Голову быка принесли отдельно и надели на длинное железное копье, воткнутое в пол. Еще более громким криком встретили этих четверых, когда они вновь появились с новой ношей. На этот раз они несли тушу лошади. Она тоже была зажарена, и ребра ее торчали, как растопыренные пальцы руки. Жареную лошадь тоже водрузили на столе, а ее голову — на второе копье рядом с бычьей. Потом повара ушли, и дружина принялась за еду, отрезая кинжалами куски мяса и передавая их вдоль стола.
— Слава богам, что мы все еще можем есть настоящее мясо в праздничные дни, что бы ни говорили эти белые, как лилии, священники, — заявил, ни к кому в особенности не обращаясь, волосатый старый воин, упоенно жуя; борода его уже была усыпана ошметками конины. — Священники Белого Христа запрещают своим приверженцам есть конину — вот ведь бессмыслица. Не могу понять, отчего они не запрещают баранину, хотя столько времени тратят на болтовню о божьем агнце.
25 апреля Я придумал как по-новому расположить станки на фабрике, и мистер Доннеган сказал, это ему сэкономит десять тысяч долларов в год на труде и повысит производительность.
Когда челюсти приустали молоть, я заметил, что повара и другие служителя ушли из трапезной. Остались только телохранители и их кравчие. Потом я заметил, как Торкель кивнул впавшему в немилость дружиннику, сидевшему в конце стола. Это, похоже, был знак, заранее обговоренный, потому что человек встал со своего места и прошел к двустворчатой входной двери. Закрыв ее, он взял деревянный засов и вставил в два паза в дверной раме. Теперь дверь была накрепко заперта изнутри. Что бы дальше ни происходило в трапезной, это явно будет делом тайным.
Он дал мне премию двадцать пять долларов. Я хотел угостить Джо Кэрпа и Фрэнка Рейли обедом по такому случаю, но Джо сказал, что его жена просила сделать покупки, а Фрэнк сказал, что он уже и так обедает со своим родственником. Наверно, им надо время, чтобы привыкнуть к изменениям, которые со мной случились. Похоже, все меня стали бояться. Когда я подошел к Эймосу Боргу и тронул его за плечо, он так и подскочил.
Кто-то постучал по столу рукоятью меча, призывая к молчанию. Молчание пало на собравшееся общество, и в этой тишине возник некий звук, который в последний раз я слышал в Ирландии три года тому назад, на пиршестве одного из мелких ирландских королей. Это было жуткое стенание. Поначалу оно кажется неземным, без ритма или мелодии, пока не вслушаешься внимательно. От этого звука волосы встают дыбом на затылке — от навязчивого звука одинокой волынки. Я прислушался, пытаясь определить, откуда доносится звук. Исходил он как будто из боковой клети, где до того работали повара. Я глядел в ту сторону, когда в двери явилась фигура, при виде которой кровь бросилась мне в голову. То был мужчина, чья голова была полностью сокрыта под ужасающей личиной, сделанной из позолоченной плетушки. Личина укрывала его до самых плеч, лишь для глаз были отверстия, чтобы он мог видеть, куда ступает, входя в палату. У этого человека была голова огромной птицы.
А в том, что это мужчина, сомневаться не приходилось, ибо, если не считать маски, был он совершенно голый.
Люди со мной больше не разговаривают и не шутят, как раньше. На работе стало одиноко.
Я сразу же понял, кого он представляет. В каждой руке он держал по длинному копью — то было ясеневое копье Одина, именуемое «Гунгнир», бьющее без промаха.
Волынка продолжала играть, и голый человек начал танец. Поначалу медленно, поднимая каждое копье по очереди и опуская его, ударяя пятой древка об пол в лад с музыкой. А та все убыстрялась, и танец тоже — человек, вертясь и подпрыгивая, прошел сначала вдоль одной стороны стола, потом вдоль другой. Уловив ритм танца, дружинники подхватили его и начали, сперва потихоньку, а потом со все возрастающим рвением, стучать по столу руками, рукоятями кинжалов, произнося нараспев: «Один! Один! Один!» Танцор резко повернулся, взмахнув копьями так, что они просвистели в воздухе, подпрыгнул и снова подпрыгнул. Я заметил, что иные из телохранителей, кто постарше, потянулись и, обмакнув руки в кровавый сок лошадиной туши, пометили себе лбы кровавыми полосами, посвящая себя Всеотцу.
И вдруг танцор в личине исчез так же неожиданно, как появился.
27 апреля Сегодня я решился и пригласил мисс Кинниан завтра на ужин, чтобы отметить мою премию.
И вновь заиграла волынка, но на этот раз музыкант вышел из того места, где скрывался. Это был молодой человек, и волынка, в которую он дул, была меньше тех, что я видел в Ирландии. Он занял место позади ярла Эйрика, и мне подумалось, что именно Нортумбрийский ярл привез волынщика с собой для нашего развлечения. А еще он нанял лицедея — следующий, кто ловким прыжком выскочил из боковой клети, изображал героя в шлеме, доспехах и с легким мечом. Застолье недолго гадало — все сразу поняли, что он изображает Сигурда в логове Фафнира. Все взревели, выражая свое одобрение, когда он изобразил, как, спрятавшись в яме, Сигурд из засады наносит удар в живот ползущего Фафнира, и дракон, охраняющий золото, издыхает. После чего лицедей вдруг изменил повадку и, весь как бы змеясь, стал Регином, злобным приемным отцом Сигурда, который, явившись, просит Сигурда поджарить сердце дракона и дать ему, Регину, его съесть. Еще один прыжок в сторону — и лицедей стал Сигурдом, который, жаря драконье сердце, обжигает палец и облизывает его, и так, вкусив от сердца, вдруг научается понимать язык птиц, а те говорят ему, что предатель Регин намеревается его убить. Воображаемый бой на мечах, и Сигурд убивает злого отчима, в завершение своего представления уволакивая два воображаемых сундука с золотом дракона. А также и вполне весомое золото, ибо кое-кто из дружинников метал на пол золотые и серебряные монеты в знак одобрения.
Вот тогда-то Торкель и несколько телохранителей постарше покинули трапезную. Они-то, должны быть, знали, что застолье может продлиться всю ночь, а то и весь следующий день, и что празднество вскоре станет еще более буйным и сумбурным. Однако Кьяртан вовсе не собирался уходить, и я продолжал исполнять свои обязанности кравчего, а в трапезной становилось все шумнее. Поглощалось мясо и мед в количествах неимоверных, и хмель развязал языки. Я никак не ожидал такой неприязни, каковую выказала ближняя дружина к клике Белого Христа при дворе. Они говорили о христианах как о людях, сбившихся с пути, ограниченных и коварных. Особой мишенью их нерасположения была королева Эмма из Нормандии и главный законник короля архиепископ Вульфстан. Какой-то совсем опьяневший телохранитель вынул длинную белую рубаху — он, надо думать, принес ее с собой умышленно — и стал размахивать ею в воздухе, чтобы привлечь внимание своих пьяных товарищей. Покачиваясь, он встал из-за стола, натянул рубаху через голову и изобразил христианское богослужение, крича:
Сначала она сомневалась, может, это неправильно, но я спросил доктора Штрауса, и он сказал, все ОК. Доктор Штраус и доктор Немюр, кажется, не ладят между собой. Они все время спорят. Сегодня вечером, когда я пришел к доктору Штраусу, чтобы спросить насчет ужина с мисс Кинниан, я услышал, как они оба кричали. Доктор Немюр говорил, что это его эксперимент и его исследование, а доктор Штраус кричал в ответ, что он вложил ничуть не меньше, потому что это он нашел меня через мисс Кинниан и это он сделал операцию. Доктор Штраус сказал, что, может, когда-нибудь тысячи нейрохирургов будут использовать его технологию по всему миру.
— Меня три раза готовили к крещению, и каждый раз священник платил мне месячное жалованье и дарил мне тонкую белую рубаху.
— Легкие деньги, — пьяным голосом возопил его товарищ. — Я свое получил четырежды; это вроде нового данегельда.
Доктор Немюр хотел опубликовать результаты эксперимента уже в конце этого месяца. Доктор Штраус хотел подождать подольше, чтобы быть уверенным. Доктор Штраус сказал, что доктор Немюр больше заинтересован стать завкафедрой психологии в Принстоне, чем в эксперименте. Доктор Немюр сказал, что доктор Штраус просто напросто оппортунист, который пытается доехать до славы на его фалдах.
Это замечание вызвало оглушительный пьяный хохот. А потом бражники начали нараспев повторять: «Тюрмир! Тюрмир! Вспомним Тюрмира!» — а дружинник снял с себя белую рубаху и швырнул ее в угол.
— Тюрмир! Тюрмир! — распевали телохранители, теперь уже окончательно опьянев, и начали, хватая ошметки мяса, обглоданные кости и несъедобные хрящи, швырять их в сторону смятой рубахи.
Потом, уже когда я уходил, меня всего трясло. Я не знаю точно, почему, но мне казалось, что я в первый раз видел их обоих какие они есть. Я помню, Берт сказал, что у доктора Немюра жена – сущая пила, и она его все время пилит, чтобы он поскорее опубликовал эксперимент и стал знаменитым. Берт сказал, это у нее мечта всей жизни – иметь мужа научное светило.
— А я думал, они забросают костями опозорившегося дружинника, — прошептал я Гисли-кравчему.
Неужели доктор Штраус и правда пытается ехать на фалдах доктора Немюра?
— Ему сегодня повезло, — ответил тот. — Они празднуют день, когда один из саксонских высших священников, архиепископ, кажется, его звали Эльфхеах, был убит. Его убил человек по имени Тюрмир, стукнув архиепископа боевой секирой плашмя по затылку, а случилось это в самом конце необыкновенно шумного пиршества после того, как все забросали епископа костями.
Все это — хмельная похвальба, какая-то бессмысленная и детская, подумал я, глядя на шатающихся бражников. Так поступают люди, которые чувствуют, что соперник, более искусный и ловкий, обошел их. Пустое бормотание не спасет веру в исконных богов для потомков.
28 апреля Я не понимаю, почему я раньше не замечал какая мисс Кинниан красивая. У нее карие глаза и волнистые каштановые волосы и они подстрижены до шеи. Ей всего тридцать четыре! Мне всегда казалось, что она недосягаемо гениальная – и притом очень, очень старая. Теперь с каждой новой встречей она для меня становится все моложе и прелестнее.
Пиршество все больше походило на дикую попойку, а я все больше и больше унывал. Единственное, что вызвало во мне улыбку — это когда застолье стало распевать непристойную песенку о королеве Эмме и ее свите из священников. Слова были хороши и умны, и я стал подпевать припеву: «Бакрауф! Бакрауф! »
Мы ужинали и долго разговаривали. Когда она сказала, что я развиваюсь очень быстро и скоро оставлю ее далеко позади, я засмеялся.
Тут я понял, что язык мой запинается, и слова я произношу невнятно, хотя я и приложил немало усилий, чтобы сохранить трезвость. А потому, когда Кьяртан, вдребезги упившийся, сполз со своего сиденья, я позвал Гисли-кравчего на помощь, и вдвоем мы отнесли однорукого телохранителя на кровать в длинный дом. После чего я пустился в долгий обратный путь через весь Лондон, надеясь, что от студеного зимнего воздуха и ходьбы в голове моей прояснится.
– Это правда, Чарли. Ты уже сейчас читаешь лучше, чем я. Тебе достаточно взглянуть на страницу – и ты ее прочитал, а я усваиваю лишь несколько строчек за раз. Вдобавок ты запоминаешь все прочитанное слово в слово. Я же радуюсь, если у меня получается запомнить главные идеи и общий смысл.
Я тихонько поскребся в тяжелую дверь монетного двора. Тот час, когда мы с Турульфом обычно возвращались из таверны, давно минул, но я подкупил привратника, уже вполне привыкшего к моим пьяным походам. Он, должно быть, ждал у двери и открыл ее почти сразу же. Я вошел, стараясь ступать тихо и прямо, насколько мог, будучи пьяным. А был я не настолько пьян, чтобы не понимать, что глупо было бы с моей стороны лезть на верхний этаж по лестнице мимо покоев Бритмаэра. Скрип половицы — не то, что падение с лестницы, — и то он услышит. Я решил пробираться в свою каморку по дальней лестнице, той, что вела на галерею прямо из мастерской. Сняв свои нарядные желтые башмаки и держа их в руке, тихо двинулся я через всю мастерскую, стараясь идти по прямой. В дальнем конце мастерской при свете фонаря два старика все еще трудились. Я видел, как они, горбясь над верстаком, чеканят мелкую монету. А меня они не замечали — у одного глазная болезнь отняла зрение, другой же был слишком занят своей работой и, будучи совсем глухим, не услышал бы моих шагов, даже будь я обут. И все же пьян я был сильнее, чем мне казалось, и, покачнувшись, сошел с прямого пути, да так, что налетел на глухого. Тот же с испугу даже подпрыгнул, и повернувшись поглядеть, кто это у него за спиной, выронил из неловких рук чекан, и тот упал на пол. В хмельном смущении я приложил палец к губам, призывая к молчанию. Потом, со страшной силой сосредоточившись — на что способны только пьяные — я умудрился наклониться и при этом не растянуться, а поднять его чекан с полу и вернуть ему. Тут мне в глаза блеснуло серебро. То была монета, которую он только что отчеканил. Она тоже упала на пол. Рискнув еще раз — а хмельная голова у меня шла кругом, — я подобрал монету и вложил ему в руку. Потом, излишне выразительным жестом попрощавшись с ним, повернулся и, шатаясь, добрался до лестницы, вскарабкался по ней, цепляясь за перила, как матрос-новичок, обеими руками и, в конце концов, завалился на свою кровать-ясли.