– Ясно. Ну, я могу тебе пообещать, что я уж точно не буду сходить с ума по поводу этих экзаменов. Как я уже говорила тебе, просто делай то, что в твоих силах.

И прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще, к нам присоединяются Николь и Пиппа. Девочки убегают в школу вместе.

– Спасибо за вчерашний вечер, – благодарю я Николь. – Так приятно было посидеть и поболтать.

– Я так рада, что ты смогла побыть с нами, – отвечает Николь. – Жаль, что под конец вечера все вышло немного натянуто. Джулия сильно переживает из-за экзаменов. Чересчур сильно. Я пытаюсь убедить ее, чтобы она успокоилась, но она никогда не слушает меня.

Пока Николь говорит, я изучающе смотрю на нее, невольно сравнивая ее с Джулией. Николь немного сутулая и маленькая, как серая мышка, и такая же невзрачная. Она всегда готова смеяться над шутками Джулии.

Джулия же практически четырехмерная, она – повсюду, ее просто распирает от энергии. Я ничуть не удивлена, что она не желает слушать Николь.

– На самом деле я очень беспокоюсь о Дейзи. На нее обрушивается такое сильное давление. Пиппа сказала мне, что в этом семестре она постоянно плачет, – продолжает Николь. – Джулия – одна из моих лучших подруг, но я на самом деле думаю, что ей стоит немного отступить и снизить свои требования к Дейзи.

– Значит, ты пыталась поговорить с ней об этом?

Николь смеется:

– Да. Как-то в начале этого семестра. Но она чуть не откусила мне голову. А потом появились Робин и ты… Может быть, ты попробуешь это сделать? Ты ей очень нравишься, она так сама сказала вчера после твоего ухода.

Я удивлена, но спорить не собираюсь. Нравится это Николь или нет, но у меня нет ни малейшего желания разговаривать с Джулией, напоминая ей о том, как гадко она разговаривала накануне вечером со своей дочерью.

В этот самый момент появляется Джулия, Дейзи плетется за ней. Джулия целует нас обеих в знак приветствия, ее дочь болтается где-то там на заднем плане. Она плохо выглядит: под глазами мешки, лицо бледное и осунувшееся. Она переминается с ноги на ногу. Джулия поворачивается и смотрит на нее.

– Тебе лучше зайти в школу, – говорит она, – иначе ты опоздаешь. И помни, что сегодня тебе нужно постараться и написать тест получше, чем вчера.

Дейзи молча кивает, поворачивается и убегает в школу. Я напрягаюсь, собираюсь с мыслями и уже было открываю рот, чтобы сказать что-нибудь в защиту бедной девочки, но Джулия опережает меня.

– Держу пари, ты считаешь меня ужасной матерью, – говорит она, – но эту девочку и в самом деле нужно постоянно подталкивать. У нас у каждой есть свой собственный стиль воспитания. Дейзи не похожа на твою Робин – у нее нет собственной мотивации и желания чего-то добиваться. Я должна постоянно контролировать ее и убеждаться, что она со всем справляется.

– Вчера вечером она выглядела очень расстроенной, – говорю я.

Джулия окидывает меня ледяным взглядом своих голубых глаз.

– Все семьи разные, – заявляет она таким тоном, который не предполагает дальнейших дискуссий.

– Ты очень хорошо справляешься, – говорит Николь, явно решив, что нужно разрядить обстановку.

Еще какое-то мгновение яростные молнии продолжают мелькать во взгляде Джулии, но потом ее лицо смягчается.

– Ты совсем недавно переехала сюда, – говорит она мне. – Ты еще ничего не поняла про всю эту конкуренцию и прессинг по поводу экзаменов в старшие классы школы. Теперь все совсем не так, как было в наши дни. Когда ты поймешь, как сильно все изменилось, ты осознаешь, зачем необходимо так сильно давить на них.

– Я знаю, что мы здесь новички, – говорю я.

– Так и есть. Но скоро ты все поймешь. Послушайте, почему бы вам всем не прийти сегодня вечером ко мне домой? Девочки вместе сделают уроки, а потом могут посмотреть какой-нибудь фильм. А мы сможем поболтать, только на этот раз нужно позаботится, чтобы не было никаких огорчений. Не то что прошлой ночью.

По идее, я должна быть в восторге от этого приглашения. Ведь это возвращение в святая святых – во внутреннее святилище храма-дворца Джулии. Это блестящая возможность взять реванш после того унижения, которое я испытала в первый раз, когда была в ее доме на той злосчастной вечеринке в то далекое время, которое теперь кажется мне отделенным от сегодняшнего момента сотнями световых лет. Но я не могу пойти к ней домой. На сегодня я запланировала себе тихий домашний вечер, который включает в себя поедание вкусной пиццы и просмотр интересного фильма. И я не собираюсь отказываться от этой программы.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Все это звучит очень заманчиво. Но у нас с Робин уже были планы на сегодняшний вечер. В другой раз, без сомнения.

– Что? Какие планы? – начала было возмущаться Джулия.

Но тут зазвонил ее телефон, и она была вынуждена ответить, выкрикивая кому-то указания в трубку. Можно только гадать, что такого могло случиться там, на другом конце провода. Я хватаюсь за эту возможность и убегаю прочь по своим делам.

После тихого дня, проведенного за умиротворяющей вырубкой растений и расчисткой сада, я прихожу пораньше к школе, чтобы забрать Робин. Я планирую быстро встретить ее и убежать, прежде чем Джулия сможет снова надавить на нас своим приглашением к ней домой. Когда я вижу Николь вдалеке, мое сердце замирает, и я в расстройстве думаю, что это бесполезно и вся моя схема не сработает. В отчаянии я притворяюсь, что поглощена своим телефоном. К счастью, Робин выходит из школы одной из первых, и рядом с ней нет никого из ее новых подруг. Я хватаю ее за руку, и мы как можно быстрее добираемся до автобусной остановки. Пока мы идем, я, задыхаясь, рассказываю Робин о планах на сегодняшний вечер.

– Тебя это устраивает? – спрашиваю я, когда мы уже сели в автобус.

Робин ничего не отвечает, но молча кладет голову мне на плечо.

– Я так понимаю, что это – знак согласия.

32

Субботнее утро. Я резко просыпаюсь, запутавшись в одеяле, разгоряченная и потная. Меня разбудил телефонный звонок. Я шарю по кровати в поисках телефона. Когда наконец я нахожу его, он уже перестал звонить. Но через мгновение начинает снова. Это Николь.

– Господи Иисусе, ты спишь? Вставай, пожалуйста, вставай. Случилось нечто ужасное, нечто ужасное.

Николь кричит в трубку, ее слова малопонятны, голос дрожит, она говорит быстро, всхлипывая и причитая.

– Что происходит? – спрашиваю я, садясь в кровати.

– Дейзи, – рыдает в трубку Николь.

– А что с Дейзи?

– Она не просыпается. Джулия и я пробовали ее разбудить. Но она не просыпается. Скорая помощь уже в пути. Пожалуйста, приезжай тоже. Ты должна приехать. Я не знаю, что будет дальше.

Телефон отключается. Сон моментально слетает с меня. Уже почти восемь часов – это позже, чем я полагала. Я вскакиваю с кровати и натягиваю на себя первую попавшуюся под руку одежду. Отчаяние Николь заразительно – всю свою настороженность относительно Джулии я пока ставлю на паузу. Сейчас ей нужна помощь, и я сделаю все что в моих силах.

Робин еще крепко спит, и на какое-то мгновение я задаюсь вопросом, безопасно ли оставлять ее дома одну. Мне не очень хочется брать ее с собой, чтобы оградить от этой ситуации, но я выкидываю эту мысль из головы. Она, конечно, эмоционально чувствительная девочка, но еще слишком мала, чтобы оставаться дома одной. Еще и этот Эндрю тоже – что, если он опять приедет, когда меня здесь не будет? Я бужу ее, велю быстренько одеться, и мы выбегаем из дома.

Не доходя до автобусной остановки, я замечаю свободное такси с зеленым огоньком. Я машу рукой, машина останавливается, и мы садимся. Я изо всех сил вцепилась в переднее сиденье машины, стараясь взять себя в руки, чтобы не закричать на водителя, подгоняя его ехать быстрее, быстрее, быстрее. Я постоянно проверяю свой телефон, время от времени перезванивая Николь, но она не берет трубку.

Наконец мы добираемся до дома Джулии. Казалось, что этот путь длился несколько часов, хотя на самом деле прошло всего пятнадцать минут. Мы останавливаемся на другой стороне дороги напротив ее дома, на том же самом месте, где такси высадило меня несколько недель назад, когда я приехала к ней на вечеринку. Я помню, как Дейзи стояла у входной двери, старательно проверяя, была ли я приглашенным гостем. И мысль об этой маленькой серьезной девочке с нервной улыбкой на лице пронзает меня насквозь.

Машина скорой помощи уже стоит перед домом Джулии. Входная дверь настежь распахнута. Я тянусь к руке Робин, ее холодные пальцы крепко сжимают мою руку. Мы вместе переходим дорогу. Из парадной двери появляются какие-то люди. Двое санитаров несут носилки, еще одна женщина идет сзади. На мгновение мне кажется, что носилки пусты, и страх, схвативший мою голову, как в тиски, ослабляет свою хватку. Но когда я замечаю маленькое бледное личико сверху над простыней, покрывающей тельце, мой страх возвращается снова с утроенной силой.

Это лицо Дейзи. По крайней мере, она еще не труп. Если бы она уже была мертва, ее лицо было бы закрыто. Да, она вся была бы накрыта простыней с головой. Робин тоже видит и узнает Дейзи, громко вскрикивая в тот же миг. Я притягиваю ее ближе к себе, и мы вместе смотрим, как носилки заносят в машину скорой помощи. Когда их благополучно погрузили, мужчина-фельдшер закрыл заднюю дверь, оставив женщину-врача внутри с Дейзи. Затем он сел на водительское сиденье, и машина отъехала, завывая сиренами.

Михаил Козаков: «Ниоткуда с любовью…»

– А где мама Дейзи? – спрашивает Робин. – И почему она не с Дейзи?

(воспоминания друзей)

Автор-составитель Елена Тришина

– Не знаю, милая. Она скоро поедет за ней, я уверена, – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ободряюще, хотя это совсем не то, что я чувствую в данную минуту.

Оформление переплета Андрей Рыбаков

Автор фото на переплете Кирилл Козаков

Оформление вкладки иллюстраций Аида Сидоренко

Я как завороженная смотрю на другую машину, припаркованную у дома Джулии. Это полицейская машина. Внутри никого нет. Разумеется, я не знаю наверняка, почему Джулия не смогла поехать в больницу вместе с Дейзи, но у меня такое чувство, что нахождение полицейских в ее доме вполне может послужить объяснением этому.



Автор-составитель сборника Елена Тришина и «Редакция Елены Шубиной» благодарят за предоставленные фотографии: Директора музея театра «Современник» Татьяну Прасолову, Кирилла Козакова, Регину Козакову, Марка Хромченко, Людмилу Хмельницкую, Ирину Селезневу, Андрея Житинкина, Александра Стернина, Иосифа Райхельгауза, Инну Милорадову, Игоря Штернберга, Владимира и Екатерину Мирзоевых, Дмитрия Брикмана. В книге также использованы фотографии из архива киноконцерна «Мосфильм» и агентства «РИА Новости»

Мы медленно поднимаемся по ступенькам к входной двери. Я останавливаюсь с замирающим сердцем, напуганная Робин сильнее прижимается ко мне. В доме царит холодная темнота. Я чувствую, как она заполняет все уголки, пробираясь под кожу. Мне очень хочется уйти прямо сейчас.



© Тришина Е. Н., 2019.

– Сэди, Сэди! – Я слышу голос Николь изнутри дома. – Сэди, слава Богу, ты здесь. Это просто ужасно. Заходи.

© ООО «Издательство АСТ», 2019.

* * *

Мое желание поскорее уехать проходит. Николь плачет, слезы текут по ее щекам. Я не могу оставить ее здесь в таком состоянии. Я должна помочь ей справиться со всем этим. Что бы это не было! Я смотрю на Робин, и мы вместе входим в дом. Николь стоит у двери в гостиную, рядом с ней топчется Пиппа. Теперь это место выглядит совсем по-другому – все великолепие блеска и позолоты будто стерлось. Двери в зал плотно прикрыты, оттуда доносится гул голосов.

Мы живем для воспоминаний, пока, разумеется, еще живем. Михаил Козаков


– Это полиция, – шепчет Николь так тихо, что я напрягаю слух и переспрашиваю. Она повторяет, на это раз произнося слова преувеличенно громко: – Полиция.

«И это всё в меня запало, и лишь потом во мне очнулось…»

Я подхожу ближе:

Впервые имя – Михаил Козаков – громко прозвучало в середине прошлого века.

Блистательным было его появление в фильме Михаила Ромма «Убийство на улице Данте», затем – в роли принца Гамлета в спектакле Охлопкова на сцене Театра им Маяковского. Тогда и началась его полувековая шекспириада – от Гамлета до Лира.

– А почему здесь полиция? Почему Джулия не поехала в больницу вместе с Дейзи?

Мастер художественного слова – это определение по праву относится к Козакову – актеру, режиссеру и писателю.

Мастер, создавший целую плеяду образов, порой диаметрально противоположных – Дзержинского и Фауста, Дон-Жуана и дядюшки Адуева. Мастер – поставивший культовый фильм «Покровские ворота» и тончайшую драму «Маскарад». Мастер – остро чувствующий ход поэтической речи. Мастер – написавший ироничные и щемяще откровенные книги о времени и о себе – «Рисунки на песке» и «Третий звонок», составившие «Актерскую книгу».

Николь велит девочкам идти на кухню и перекусить, а сама увлекает меня в одну из комнат. Зеленые стены, мебель из темного дерева – здесь уже и так достаточно мрачная атмосфера.

Он не забыт зрителями и читателями.

Я же помню его всегда. Он был моим близким другом.

– Это все ужасно, – говорит Николь. – Так ужасно… Я так рада, что ты здесь. Я не знала, кому позвонить.

Лена, дорогая! Спасибо Вам за то, что терпите меня. Это нелегкий труд!
Спасибо Вам, мой старинный бесценный Друг!
Миша Козаков 11.03.2004
P. S. Надписано по пьяни – оттого и правда. М.К.[1]


Дружба наша возникла в начале девяностых. Возникла на таком открытом полигоне не очень внимательного отношения близких ему людей, как я думаю. Ему нужно было делиться, разговаривать с человеком, безусловно его понимающим, душевно ободряющим, и одобряющим, что немаловажно.

Я обнимаю ее. Николь падает мне на плечо, безутешно рыдая. Через какое-то время она отстраняется, выпрямляется, шмыгает носом и вытирает рукавом следы слез с лица. Она садится на один из богато украшенных стульев и делает глубокий вдох.

Разговоры наши чаще всего велись днями, когда он был один дома, либо по телефону по ночам, когда все засыпали. Почти тайно. Хотя никакого романа между нами никогда не было, так сложилось, и последние жены его, хоть и недолюбливали меня за оккупацию части его души, понимали это.

Мы всегда оставались на «Вы». Он в шутку называл меня сестрой, я – никогда не называла его братом. Он для меня был кем-то старшим, не обозначаемым родственными именами. Но нам некогда было препарировать наши отношения, нужно было донести-передать нечто более важное.

– Мы все пошли в гости к Джулии вчера вечером, знаешь? Тебя ведь тоже приглашали?

Он никогда не поздравлял меня специально ни с какими праздниками, он вообще не признавал этих условностей глупых. Но в каждый мой день рождения, когда за столом собиралась семья и гости какие-то, раздавался его звонок «просто так». Только однажды он пришел на мой юбилей в ресторан, где был ближний круг, и совсем не пил, и мучился, пока не стал читать стихи – больше никто, естественно, ничего в тот вечер и не говорил.

Я киваю.

Он не раз выручал меня с работой. Я же уходила из каждого несправедливого, по моему мнению, места, даже очень престижного и выгодного, по мнению других. А он каждый раз тут же предлагал мне работу – то с книгой, то со сценарием, а однажды просто с перепечаткой – ничего другого под рукой у него не было.

Мы с ним вместе делали его двухтомник «Актерская книга». Я, естественно, в качестве редактора. Работалось очень тяжко, но вместе с тем я понимала, что лучшего автора у меня никогда не будет. Он был придирчив в мелочах и соглашался в главном. Потом очень обижался, когда в поздних разговорах я забывала какой-то мелкий эпизод его жизни. Он тогда восклицал возмущенно: «Это же в нашей книге было!»

– Мы подумали, что девочки наверняка захотят переночевать вместе и что это будет для них отличная передышка, потому что в последнее время они так много сил тратят на учебу. И мы с Джулией тоже собирались поболтать и многое обсудить. В этом семестре мы виделись с ней не так часто, как хотелось бы…

Говорил ли Козаков обо мне с кем-то? Писал ли? Да. Немного. Скажем, в «Актерской книге» в главе о Бродском:

Николь говорит приглушенным голосом. Мне приходится наклоняться поближе к ней, чтобы все расслышать.

Был еще один эпизод в моей жизни, связанный с Бродским. Оказавшись на гастролях в Германии, я по просьбе родителей Бродского послал ему письмо о них, о нашей читательской любви к нему и т. д.
Ответа я тогда не получил. Но он, однако, был. Да еще какой!
В 1977 году на юбилее Юрия Петровича Любимова в Театре на Таганке ко мне подошел Володя Высоцкий, только что вернувшийся из Америки. Он отозвал меня в сторону и сказал, что привез мне оттуда подарок – книгу Бродского с дарственной надписью мне! Я подпрыгнул от радости. Лучшего подарка я не мог даже предполагать!
– Володя! Как я могу ее получить?
– Погоди, я еще не распаковал вещи. Позвоню и передам тебе. Рад?
Но Володя книгу эту мне так и не передал. То ли посеял ее, то ли по ошибке дал кому-то почитать. Боже, как я расстроился!
Прошло двадцать лет. И вот перед православным Рождеством 1998 года звонит мне моя приятельница Елена Николаевна Тришина и говорит:
– Миша, вас просит позвонить Нина Максимовна, мама Володи Высоцкого. У нее для вас сюрприз.
У меня аж сердце ёкнуло: неужели?
Так и есть! Разбирая какой-то Володин сундук с журналами, привезенными из Америки в 1977 году, восьмидесятипятилетняя Нина Максимовна обнаружила тонюсенькую книжку-малышку Иосифа Бродского «В Англии». Книга издана тиражом в шестьдесят экземпляров, тридцать из которых пронумерованы. Мой – за номером пятнадцать, с надписью.
Чтобы читатель понял и оценил смысл ее, прошу представить титульный лист. По двум сторонам арки-ниши две фигуры. Одна – из мрамора обнаженная мужская скульптура, другая – скелет. В нише: «Стихи И. А. Бродского». А вот надпись, сделанная в августе 1977 года:
Входящему в роли
Стройному Мише, —
Как воину в поле
От статуи в нише.
Итак, спустя двадцать один год «награда нашла героя». В январе 1998 года я получил двойной привет с того света…


– Мы заказали пиццу. Девочки ели у себя в комнате перед телевизором. Мы сидели на кухне и пили вино – пару бутылок.

Надпись на первом томе «Актерской книги»:

Дорогая Леночка!
Вот мы с Вами и дожили. До чего? Время покажет. Но мы это сделали, а сие уже кое-что…
Спасибо Вам, мой старинный бесценный Друг!
Миша Козаков
26 окт. 2006 г.


– Как в четверг?

Прошло много лет…

– Да. Как в четверг. Но Джулия вела себя гораздо спокойнее. По крайней мере, я так думала. Она рассказала мне, что поговорила с Дейзи и они вместе выработали план. Чтобы все у нее было в порядке с учебой. Дейзи обещала взять себя в руки и с этого момента получать оценки получше.

Козакова помнят. Фильмы его часто повторяют по телевидению. Книги переиздают – в них то, что он сам считал главным:

Вообще я считаю себя в первую очередь актером, во вторую – режиссером, в третью – чтецом и только потом я – «бумагомаратель». Однако может так случиться, что через много лет все забудут про мои роли и мои спектакли, а книга как раз и останется для людей, которые будут интересоваться театральным процессом в те времена, когда я проживал на земле.


Я в недоумении поднимаю бровь. Николь бросает на меня взгляд.

Он действительно о себе все сказал сам. Казалось, дополнить нечего. Но, говоря словами Давида Самойлова: «и это всё в меня запало, и лишь потом во мне очнулось…»

Мне захотелось сейчас поговорить о нем с людьми, которых он любил. С близкими ему по духу, с теми, кто почти никогда не рассказывал о нем откровенно и просто, без лишней патетики.

– Да. Я знаю. Ты права, – говорит она, отвечая на мой немой вопрос. – Ты права. Отметки у нее и так были блестящие.

Из этих разговоров и получилась книга, в которой я постаралась остаться «за кадром», а собеседники мои свободно и непричесано вспоминают Мишу – Мишку – Мих-Миха – ММ.

Некоторые друзья и близкие пожелали самостоятельно написать о нем: Регина Козакова, Елена Коренева, Михаил Мишин, Инна Милорадова, Владимир и Екатерина Мирзоевы, Юрий Рост, Дмитрий Брикман.

– И как себя чувствовала Дейзи?

В книгу вошли также отрывки из книг Леонида Зорина, Александра Ширвиндта, Анатолия Равиковича, Юлии Эйдельман.

Мне хотелось, чтобы на этих страницах возник воображаемый диалог Козакова с теми, кто его вспоминает, – именно поэтому в главы включены отрывки из его книг и наших интервью разных лет.

Я отчаянно хочу, чтобы Николь поскорее добралась до сути того, что все-таки произошло с Дейзи, что привело ее к такому состоянию, в котором мы ее увидели сегодня утром. Но я не хочу давить на и без того перепуганную Николь, торопя ее с рассказом.



Как я выбирала собеседников? Вспоминала наши с Мишей разговоры о его друзьях, встречи у него дома, на творческих вечерах. Звонила по телефону, произносила это имя – Михаил Козаков – и сразу навстречу распахивались воспоминания.

– Уже сейчас, вспоминая вчерашний вечер, я понимаю, что Дейзи, должно быть, уже тогда чувствовала себя не очень хорошо. Она вела себя как-то нервно, все время жаловалась то на боль в животе, то на головную боль. И никак не могла успокоиться, несмотря на то что они смотрели комедию «Дрянные девчонки». Она весь вечер то и дело спускалась к нам на кухню и хотела поговорить с Джулией. Думаю, она была чем-то очень обеспокоена.

Мы встречались, вспоминали, смеялись, плакали, ругали кого-то, умилялись чему-то. И всегда он был с нами. Для кого-то – молодой, неизвестный мне, для кого-то – в самом расцвете сил и славы, для кого-то – уже усталый и больной, но всё еще блистательный.

По чувству – это были разговоры со своими. Их оказалось ровно сорок – Мишиных друзей – «вспоминателей», как он сам называл. Сорок – число круглое и абсолютно случайное, но мистически выражает собой совершенную полноту.

– Чем?



Удивительно – но у меня не сохранилось записей наших с ним долгих разговоров. Вот нелепость: мне, наверное, следовало записывать за Мишей всё – беседы, звонки и пр. А я считала это мелочностью, даже каким-то предательством – фиксировать на бумаге воздушное.

– Я не знаю точно. Может быть, предстоящими тестами. Может, тем, что Джулия очень сердилась на нее, считая, что она может делать контрольные на гораздо более высокий балл. Точно не знаю. Но как жаль, что я не осознала еще вчера, насколько ей действительно было плохо…

Вот лишь несколько записей:

Николь делает глубокий вдох. Громкость ее голоса падает еще больше по мере того, как она приближается к кульминации рассказа.

Кризис по-творчески
Записано в августе 2009-го
Человек устал.
Человек устал служить искусству.
Человек устал служить искусству и общаться с публикой.
Человек устал также находиться дома.
Человек устал находиться дома, рядом со своей женой, устал от необходимости быть с ней в каких-либо отношениях, всё равно: в плохих – хороших.
Человек решил заболеть. И заболел.
Сразу все вокруг засуетились, забеспокоились, стали устраивать ему консультации с лучшими специалистами, с самыми лучшими. Положили его, наконец, в самую хорошую больницу.
Он обрадовался даже – отправил жену отдыхать, далеко, надолго, на целый месяц, чтобы не маячила и тоже отдохнула. Друзья стали его активно навещать, привозить фрукты и новые книжки, выслушивать внимательно, расспрашивать про состояние – дыхание, дефекацию, волнение, потение и сны…
Публика, в лице медперсонала, терпеливо делает вид, что им неизвестно его творческое происхождение, и безжалостно колет во все доступные сакральные места. Публика, в лице пациентов, встречая его в больничном парке, издали приветливо улыбается, осторожно подходит за автографами, не надоедает разговорами.
Он повеселел. Сейчас ведет переговоры с другой самой хорошей больницей – на предмет консультаций, и даже возможности пролежать у них еще месяц…
Не хочет выздоравливать.
Он реально талантливо вошел в болезнь. Он делает всё очень талантливо.


Весной 2010 года, после долгого и трудного гастрольного тура по Америке, он уехал в Израиль. Никто не думал, что насовсем. Никто не посмел подумать, что мы больше никогда не увидимся. Но там его настигла болезнь.

Он часто звонил мне оттуда. Я знала, что сам он с телефоном разобраться не может – он никогда не ладил с техникой. Мобильные телефоны презирал, в Москве ночью звонил по городскому. В Тель-Авиве телефон ему приносили и настраивали младшие дети – Миша и Зоя. Бывшая жена Аня.

– Вечер закончился тем, что Дейзи рано ушла спать. Пиппа еще немного поболтала с нами на кухне, но потом тоже поднялась наверх. Я спросила Джулию, может, нам все-таки поехать домой, но к тому моменту я уже слишком много выпила. – Николь взглянула на меня так, словно просила за это прощения. – Знаешь, как это бывает?

Он всегда подробно расспрашивал, что происходит у нас, куда ходим, что смотрим, о ком говорим. Делился планами, собирался ставить совместный российско-израильский спектакль.

Сначала он разговаривал бодро, потом не очень, и в конце января следующего, 2011 года – уже с трудом, хрипя в трубку.

Я снова киваю:

В начале февраля стало понятно, что дни его буквально сочтены. К нему полетели прощаться старшие дети – Катя и Кирилл.

– Да. Я знаю. В пятницу вечером… Конечно, я знаю, как это бывает.

Я передала ему с Кириллом подробное, как он просил, письмо и маленькую посылочку. Понимала, что читать он уже не может, но всё же…

– Мы могли бы вернуться на такси, но Джулия приготовила для меня свободную комнату. И мы все легли спать. На самом деле еще было не так уж и поздно. Наверное, около одиннадцати. Сегодня утром Пиппа проснулась рано и пришла ко мне. Она сказала мне, что Дейзи все еще спит. Мы спустились вниз позавтракать, и обеспокоенная Джулия пошла за Дейзи.

Писала ему о своих интервью с О. Аросевой, В. Васильевой – его коллегах и старых знакомых, о телевизионной «Театральной летописи» с Петром Фоменко, о неизвестном ему, поразительно талантливом актере Алексее Девотченко, тоже читающем Бродского, о спектакле «Калигула» Э. Някрошюса – словом, обо всем, что видела своими глазами уже без него. Приветы передавала от Юрского и Шифрина, с которыми специально разговаривала накануне. О мистических совпадениях с ними упоминала.

Мистические совпадения случались у нас с Мишей очень часто, случаются и сейчас, когда его нет. Он появляется в моей жизни, когда мне плохо, или когда мне нужно принять какое-то важное решение. Козаков возникает на экране, или читает стихи по радио, или книга его открывается на нужной странице…

Повисла долгая пауза.

Приветы шлет.



– Что было дальше, Николь?

Летом 2008 года во время поездки в Италию Козаков начал писать роман «Флорентийской сон», одним из первых читателей и редактором которого мне посчастливилось быть. Роман остался незаконченным из-за болезни и смерти ММ.

Он открывался щемящими по своей откровенности и боли строчками:

Теперь она выглядит, будто приведение, с белым, как полотно, лицом.

В зеркале ванной комнаты трехзвездочного отеля во Флоренции, где они поселились, он правым и тоже глаукомным глазом смутно увидел, что левый, вообще ни черта не видящий, кроме света, отъехал в сторону от оси и чуть вниз и выглядит как глаз абсолютно слепого человека. Абсолютно мертвое выражение.
– Это что-то новенькое, – подумал он, – как же это будет выглядеть на эстраде при исполнении стихов? Или, может быть, за очками не почувствуется и публика не обратит внимания? Хотя – черт его знает…
Лучше всего уже довольно давно он себя чувствовал только во сне…


И где-то в середине романа – снова больные строки о стихах, которые он читал в последнее время в концертах:

– Потом сверху начались эти жуткие крики.

И он вновь вспомнил свои любимейшие стихи – посмертно опубликованные строки своего покойного великого друга Давида Самойлова:
Лет через пять,
Коли дано дожить,
Я буду уж никто —
Бессилен, слеп,
И станет изо рта
Вываливаться хлеб.
И кто-нибудь мне застегнет пальто.
Неряшлив, раздражителен, обидчив.
Уж не отец, не муж и не добытчик…
Порой одну строфу пролепечу,
Но записать ее не захочу.
Не дай дожить! Испепели мне силы!
Позволь, чтоб сам себе глаза закрыл.
Чтоб заглянув за край моей могилы,
Не думали: «Он нас освободил».


33

Поговорим о Михаиле Козакове, ниоткуда, начиная с его детства, и далее, далее, далее… с любовью…

Николь больше ничего не говорит, но сидит молча, пребывая явно в шоковом состоянии. Я хочу расспросить ее, что же все-таки случилось дальше. Но каждый раз, когда я начинаю говорить, она поднимает руку в знак молчания и отчаянно вслушивается в звуки, доносящиеся из другой части дома. Кажется, что Джулия общалась с полицией в течение нескольких часов, хотя на самом деле прошло меньше двадцати минут. Вот она выходит из гостиной и направляется к нам. У нее заплаканное лицо и руки сжаты в кулаки.

Елена ТришинаАвгуст 2019

Я слышу тяжелые шаги, идущие вверх по лестнице: полиция еще не ушла и поднимается в комнату Дейзи. Джулия не хочет разговаривать ни с Николь, ни со мной. Мы идем на кухню. Николь заваривает чай и пытается уговорить Джулию его выпить, но та отталкивает чашку. Наконец Николь спрашивает:

Гляди вокруг, кому еще ты нужен, кому теперь в друзья ты попадешь. Иосиф Бродский


– Хочешь, я поеду с тобой в больницу?

Сергей Юрский

Джулия взглянула на экран своего телефона. Потом посмотрела на Николь с отсутствующим выражением лица:

Человек увлечения[2]

Мы были в особых отношениях. Мишу Козакова я знал семьдесят лет нашей общей жизни.

– Они уже позвонили отцу Дейзи. Он должен приехать туда. Я знаю, он уже в пути. Я не хочу его видеть.

С Мишей Козаковым мы никогда вместе не работали.

С Мишей Козаковым мы никогда не прерывали связей. Это были пунктирные связи, но они были постоянными в течение семидесяти лет.

– Но Дейзи…

Я случайно пришел во Дворец пионеров, в кружок художественного слова к Б. Ф. Музалёву, где занимались и другие семиклассники: Сережа Юрский, Вера Карпова, Таня Доронина.
К этому времени мои увлечения балетом, медициной, химией и прочим прошли, и я уже твердо решил стать актером.
Михаил Козаков

– Она без сознания, Николь. Ты же ее видела. Они не могут привести ее в чувство. Она не будет знать, там я или нет. Для нее не будет никакой разницы.

Всё началось с ленинградского Дворца пионеров. Мы были чтецами. Миша всегда вспоминал нашего учителя, поэтому и я назову Бориса Федоровича Музалёва, который вел эту студию.

– Может быть, она тебя услышит, – говорит Николь.

Тогда, в конце сороковых, считалось, что заниматься театром, т. е. перевоплощением, в молодом возрасте не стоит. Мало того, это вредно. Я сейчас думаю, что те времена были правы. Но тогда мы рвались именно к перевоплощению.



– А разве ты сама не хочешь ее видеть?

Миша Козаков – это, прежде всего, человек, полный увлечений. Он постоянно увлекался. В отличие от меня, который тоже имел увлечения, он никогда не разочаровывался. Просто на смену одного увлечения приходило другое, как бы наползая.

Он поступил в Москве в Школу-студию МХАТ. Преподаватели Школы-студии приезжали и к нам в Ленинград отбирать абитуриентов. Я не прошел. Миша приехал и сказал мне:

– Я сказала – нет! – рявкает на меня Джулия и встает со стула.

– Не обращай внимания, это ошибка, что ты не прошел. Значит, на следующий год ты поступишь.

А я уже поступил в университет и сказал ему, что, может быть, потом пойду в театральный в Ленинграде. Он не стал меня слушать. Он был увлечен идеей, что мы должны оба учиться во МХАТе и вместе идти одной дорогой. Он приехал к моему отцу Юрию Сергеевичу и к моей маме Евгении Михайловне – он знал их обоих; он вообще поразительно умело общался с людьми старшего поколения, они его все обожали. Он был дитём элитарного круга, и в мое отсутствие устроил у меня дома разгром моим родителям. Упрекнул их в том, что они упустили мальчика.

Мои ногти с силой впиваются в ладони, пытаясь сдержать шок от такой резкой реакции Джулии. Какое-то время никто не произносит ни слова, тишина, словно натянутая струна, ощутимо вибрирует между нами. Ее нарушает появление Пиппы и Робин. Лицо Пиппы заметно напряжено, она подходит вплотную к Николь.

Он строил мою судьбу, потому что был увлечен МХАТом.

Он увлекался всем. Он увлекался театрами. И тогда на некоторое время театр, которым он увлекся, становился для него абсолютом. Он находил и слова, и настроения, вовлекал в свою любовь множество людей. Я был одним из них.

– Это ты во всем виновата, – набрасывается Джулия на Пиппу.

Он увлекался женщинами. И тоже никогда не разочаровывался, а просто приходили новые увлечения. На моих глазах это случалось.

В своих увлечениях он был неостановим, и у него появлялись какие-то шоры на глазах, и предостерегать его или сопротивляться его увлечению было невозможно – он обладал колоссальным темпераментом.

В ее голосе столько яда, что девочка может запросто отравиться.

Он увлекался жанрами, разными жанрами жизни.

Актерство! Конечно, Миша Козаков был в первую очередь знаменитым, выдающимся, признанным актером.

– Ты должна была проснуться пораньше. Тогда бы мы раньше ее обнаружили. Если она умрет, это будет на твоей совести.

Он был, безусловно, пленником своего несоответствия – внешнего и внутреннего. Внешне он был идеальным исполнителем, скажем, Николая Ставрогина из «Бесов» Достоевского. Отрицательная фигура, которая притягивает к себе, а внутри которой – пустота и холод. А у Миши были жар, тепло и наполненность. Поэтому амплуа, которое ему избирали с младых лет и в кино и в театре, часто вело его в персонажи, которые были ему несвойственны. Он их прекрасно играл, потому что был прекрасным актером. Парадокс! Но это несоответствие существовало. Многие роли – по внешности, не его. Это было и его победой, и его тревогой.

Его жизнь долго не пускала в режиссуру. Но если выбирать из всего, что я знаю о Мише, наверное, я бы выбрал режиссуру – то, в чем он не успел развернуться. Вот тут было сильно всё, что он делал: и «Визит дамы», и «Безымянная звезда», и «Фауст», и последний его фильм, снятый в Париже про эмиграцию, – «Очарование зла». Само название – это тоже заноза любого человека любого поколения. Он говорил о поколении чуть старшем, чем наше. Но и о нашем тоже.

Пиппа разрыдалась. Николь делает шаг вперед, сверкая глазами. Но затем делает над собой видимое усилие, пытаясь совладать со своими эмоциями.

И в распределении ролей, и в некоторых сценах там были совершенно замечательные находки. Но съемки затянулись: то денег не хватало, то еще какие-то проблемы были – и с выходом фильма задержалось всё. Я помню, как он переживал.

– Ты так говоришь из-за шока, – констатирует она. – Ты же знаешь, что это неправда.

У Козакова-режиссера очень многое могло быть впереди, просто жизнь подошла к концу.

Он написал прекрасные книги.

– Откуда мне, черт возьми, знать, что правда, а что нет? Они обе легли спать в полном порядке. А теперь твоя дочь стоит тут совершенно здоровая, а моя в гребаной коме. Кого еще, черт возьми, я должна обвинять в этом?

Актерские книги. Мы все разные, разные и наши книги. Я же, как и Сергей Юрский, к тому же режиссер, и книги наши отчасти режиссерские. Режиссер монтирует книгу, как фильм.
Михаил Козаков

Ему было что рассказать, он обладал не только острым пером, но и юмором. И жутковатой даже откровенностью, на которую не все способны. Чаще всего он писал не сочинения, а виденное – но оно было преобразовано его увлечением.

Каждый раз, когда Джулия ругается, меня бросает в дрожь. Пиппа стоит и нервно покачивается под натиском Джулии. Николь обнимает ее за плечи.

Когда он посмел рассказать о своих связях с КГБ, я внутренне, а затем и словесно его упрекнул:

– А зачем? Если ты мне хотел это рассказать, так я это видел – мы жили в одно время. Я тоже всё понимал. Ты себя поставил в такое положение, когда нужно либо оправдываться, либо говорить о тайнах, не способствующих дальнейшей жизни.

– Я знаю, ты сейчас в ужасном шоке, – заявляет Николь, – но обвинять Пиппу – это безумие. Ты не можешь этого делать. Один Бог знает, что случилось, в больнице проведут анализы и будет видно. Это может быть все что угодно. Ты не должна делать таких нелепых поспешных выводов.

Он даже не понял, про что я говорю. Потому что эта тема торчала, как заноза. А он занозы не прятал, не обмазывал их мазью, чтобы не очень болело. Он их выдирал, причем не тайно, не в углу, а как писатель, как артист – публично.

Так же он рассказывал о своих увлечениях театрами, о разрывах, обо всем. Он был очень хорошим писателем.



– А почему бы и нет? Полиция ведь делает поспешные выводы. Та женщина-офицер… она сказала, что это возможные последствия передозировки, они ждут данные клинических анализов от токсикологической экспертизы. Они собираются обыскать мой дом.

Он, безусловно, был просветителем. В этом был и его конек, и это давало ему энергию. Он требовал, чтобы его просвещение было принято, чтобы воздух просветительский проник в людей. По-моему, он даже грешил этим в чтении стихов. Он разъяснял, не в поэтов входил, а в публику. Но это достоинство человека, который не просто сложные стихи нес в массы, а делал инъекцию стиха.

Он увлекался поэтами. И когда приходило увлечение, это было заучивание множества стихов, обязательно общение – независимо от того, жил поэт рядом или в другом городе. Тогда надо было ехать к нему или с ним вместе куда-нибудь ехать. Увлекался ли он поэзией сам? Я подозреваю, что, наверное, но он никогда не читал своих стихов. Но миновать этого он не мог в принципе, и это могла быть тайна, нежелание сопоставлять себя с теми, которых он называл великими.

Джулия резко садится, закрыв лицо руками.

Я испытал шок, когда застал его увлеченным мною. Это было лет десять назад, в пригороде Москвы, где шли семинары с актерами, приехавшими со всех концов страны. Он не знал, что я буду тоже участвовать в семинаре. Я приехал раньше, зашел его послушать – и услышал панегирик себе. И вот тут я был поражен, еще раз увидев, что такое его увлечение. Тогда он нашел и слова, и фразы, и темперамент доказательств, чтобы сказать: вот на кого обращайте внимание. Но я о многих людях слышал от него в эти периоды; вся его жизнь была сменой увлечений.

– А что они ищут, Джулия? – холодно и настойчиво спрашивает Николь.

Так он увлекся идеей эмиграции. И были основания. И это тоже было не унылое: «Что делать? Придется…», а это было увлечение. И я общался с ним в Израиле, я застал период его увлечения ивритом, и он играл на иврите. Он был уже знаменитым актером и мог выбирать роли. Он выбрал самую «говорливую» роль в «Чайке» – Тригорина. И читал мне на иврите:

Джулия убирает руки от лица.

– Послушай-послушай…

Хотя потом сбивался и говорил:

– Я не знаю, понятно? – выплевывает она. – Я ни хрена не знаю! Моя дочь лежит без сознания в больнице, и полицейские не позволяют мне даже навестить ее. Я должна оставаться здесь под охраной и наблюдать, как они разносят мой дом на части, вместо того чтобы мне, матери, быть со своей собственной дочерью. Зато они позволяют этому ублюдку Полу поехать к ней в больницу и быть там с ней?

– Я же не могу! Я знаю, как это звучит у Чехова! Как я могу это на другом языке произносить?

И не разочарование в Израиле, а увлечение новой жизнью в Москве, в России, привело его обратно в девяностые годы, которые многие называют проклятыми; я их никак проклятыми назвать не могу. И Миша никак не мог их назвать проклятыми. Ему было безумно интересно, и он так же увлеченно приехал сюда. А возраст-то уже был серьезный.

У Николь очень серьезный вид.

Он немножко подогревал себя в своих увлечениях созданием антрепризы, где он будет всё определять. И сделал необыкновенно хорошие спектакли, например «Бах и Гендель» или «Возможная встреча», и сам играл. Я видел несколько его спектаклей.

А его телевизионный театр! Это как раз то, чего ему не хватило. Но сам этот жанр был убит временем. Спектакли были убиты шоу. А шоу он не занимался. Не увлекался.

– Ты действительно понятия не имеешь, что они ищут?

И тогда он стал делать на эстраде портреты своих любимцев. На моих глазах он делал Бродского. С музыкой – ему казалось, что это обязательно должно быть так. Тютчева он делал с моей дочерью Дарьей. Тут я просто был свидетелем. Когда он влюбился в Тютчева – гениального поэта, но поэта, который не может выдержать, на мой взгляд, целого вечера внимания к себе. А Козаков, увлекшись, делает только целый вечер. Только! Он и женщина – его любовь – и музыка.



– Разумеется, не имею! Они нашли коробку с таблетками рядом с кроватью… Просто витамины, понятно? – кричит Джулия.

Мы никогда не играли с ним вместе. Это с одной стороны – парадокс, а с другой – слишком параллельная жизнь. И его чуткость: есть своя опасность в этой слишком параллельной жизни. Он занимался режиссурой, и я занимался режиссурой. Я стал строить свой театр, и он стал строить свой. Он никогда не вмешивался в мои дела, но когда он пришел на мой спектакль как зритель, актеры говорили, что такого шумного и заинтересованного зрителя они не видели. Я увидел тогда еще одну его особенность: он был совершенно изумительным зрителем, если ему нравилось, и скучающим, молчащим и надувшимся, когда ему не казалось это интересным. Но уж если ему нравилось, он требовал, чтобы его увлечение разделили. Он устраивал фейерверк своих личных реакций.

Она встает и подходит к Николь вплотную. Пиппа отшатывается от своей матери. Николь спокойно стоит на месте и не двигается. Наконец Джулия отступает и садится обратно, обмякая на стуле.

Только один раз он мне позвонил, я думаю, это было лет за пять до его ухода, и сказал:

– Хочешь, чтобы я поехала в больницу? – спрашивает Николь. – Я посмотрю, как там обстановка, и доложу тебе обо всем.

– Давай вместе сыграем «Ветер шумит в тополях»!

– Нет, Миша, не надо нам этого делать. Потому что это для камерного зала. И для наших, специальных зрителей, а не для тех, которые придут на наши имена.

Джулия качает головой. Похоже, ее гнев иссяк.

Так и не состоялось. Жаль? Конечно, жаль. Но такое было лишь однажды во всей нашей долгой жизни.

С Мишей было трудно. Я от многих это слышал, от тех, кто с ним работал. Слышал о придирчивости, неуступчивости, даже гневе. Это всё было правдой. Но так как я не был многим, для меня он трудным не был.

– В этом нет никакого смысла. Тебя туда не впустят. Она лежит в реанимации. Врач сказала, что мне обязательно позвонят из больницы.

Мы иногда по пять-шесть лет не видались, не перекрещивались дороги. Но уж телефон бывал всегда. И после какого-то периода кто-то из нас обязательно объявлялся. Удивительным был всегда разговор с ним. Он не высасывал, а наполнял.

Я припоминаю наш разговор, возможно, из последних в его жизни.

Перед отъездом он снова попробовал увлечься Израилем. Он думал, что ограниченный болезнью глаз, он мало что сможет уже сделать. Он ехал туда лечиться. Дня за четыре до его кончины я звонил ему в больницу, зная уже, что всё плохо и дни его сочтены. Он отвечал на все мои расспросы о болезни очень кратко. Он сам расспрашивал, что делает тот, что делает другой, что делаю я? Почему не замечаю того, что заметил он? Волновался о делах в «Современнике» – театре его давнего увлечения. Он спрашивал, что я прочел? Говорил, что сам уже не может читать, но вот это (он называл книгу), видимо, очень важно.

В комнату входит женщина-полицейский.

Таков был Миша до своих фактически последних минут. И он ушел, распахнув дверь в никуда и смело захлопнув эту дверь. Никого не посвятив в то, что было с ним по последним мучениям и ощущениям приходящей темноты. Он был героем!

– Миссис Бернет, – говорит она, – мы начнем обыск дома с вашей спальни. Вас это устраивает?

Миша Козаков…

Я необъективно люблю, ценю и очень высоко для себя ставлю эту удивительную натуру.

Она натягивает одноразовые перчатки.

Александр Ширвиндт

Почти родственник[3]