— Я приму это смиренно и с благодарностью, — не очень убедительно произнес жрец.
А вот Джиданне Сущность Дрекозиуса очень понравилась. Рядом с ней ее Яблоко уже не казалось таким гоблинным.
— А у тебя что? — спросила она Плаценту.
Тот зло скрипнул зубами, раскрыл рот… и заговорил на непонятном языке.
— Фоку дегура, сакитне тахора! — сплюнул он.
На лице Мектига отразилось непередаваемое изумление. Он повернулся к Плаценте и спросил:
— Ты знаешь оксетунг?
— Галатиль фиста га, стродинн, — скривился полугоблин.
Изумление Мектига сменилось гневом. Он почти мгновенно переместился к Плаценте, стиснул его шею и очень тихо сказал:
— Прощаю один раз. В следующий — убью.
Дрекозиус тихо сказал Джиданне, что слово «стродинн» на оксетунге означает мужеложца. И это, возможно, худшее оскорбление для дармага.
Когда Мектиг отпустил полугоблина, тот хрустнул шеей и начал бешено изрыгать брань на всех языках Парифата:
— Нья ку се те е-ба монате, бабука! Чонга умаоемао илеасини со’о! Гуй де ни та ма де, во хен ни! Гобло турку трикасетранг и дертерзог!
— Вот это действительно удивительно, — покивал Дрекозиус. — Оксетунг, билетанди, обезьяний, ю-ян, орчанг… сын мой, неужели ты овладел всеми этими языками? Или… быть может, ты просто получил возможность на всех них браниться? Могу ошибаться, и прости, если ошибаюсь, но пока что ты не произнес ни одного слова, не относящегося к обсценной лексике…
— Уаль иси гармасимхосохосоло! — огрызнулся Плацента.
— О, а это эльфийский! — оживилась Джиданна. — У нас в общаге была одна эльфка… интересно, где она сейчас… Ты что сказал-то, кстати?
— Он просто послал нас в анналы, дочь моя, — скорбно улыбнулся Дрекозиус.
— А вы что, знаете эльфийский, отче?
— Я знаю десять языков, дочь моя.
— Недурственно. И какие же?
— Парифатский, сальванский, эльдуальян, оксетунг, гоблинский, орчанг, билетанди, обезьяний, ю-ян и бранный ньявлингуал.
Джиданна глянула с завистью — сама она знала только парифатский, паргоронский и язык Каш. Причем Каш — язык чисто прикладной, для составления заклинаний. Говорить на нем никто не говорит.
А паргоронский Джиданна знала очень плохо. Брала его в свое время факультативом, но потом долго гадала, зачем ей это вообще понадобилось.
В итоге своей новой Сущностью доволен остался только Мектиг. Да и тот больше по нетребовательности. В конце концов, его Самозатачивающийся Клинок ненамного лучше самого обычного оселка.
Но по крайней мере из Шиасса искатели Криабала выбрались. Вернулись в мир живых. Снова оказались под синим небом и ярким солнцем… точнее, под звездным небом и яркой луной.
Никто не знал, сколько точно дней они провели в мире мертвых. Там никому всерьез спать не хотелось. Но когда они вернулись… усталость навалилась тяжеленным камнем.
И голод тоже пришел. В желудках словно зарычали огромные волки. Вот когда Джиданне пригодилось ее Яблоко — она принялась творить одно за другим, обгладывая почти до черешка. Этими же волшебными плодами напитались и остальные — но не раньше, чем волшебница объелась так, что раздуло живот.
Белке она отдала один из самых крупных, но треснувших самоцветов.
Куда они попали, никто не знал. Оказались посреди какой-то рощицы. Рядом мерцала ажурная арка, ведущая обратно в Дарохранилище, чуть подальше с журчанием бежала речка, а за ней, еще дальше — темнела крепостная стена. Похоже, замок или город.
— Дойдем, поищем постоялый двор?.. — для проформы предложил Дрекозиус.
— Нет, — мотнул головой Мектиг, укладываясь прямо на траву. — Я хочу спать.
Никто не стал спорить. У всех головы словно налились свинцом и тянули к земле. Не хватило сил даже развести костер — впрочем, это и не требовалось. Неизвестно, куда вывел их Ахлавод, но по крайней мере здесь было тепло.
— Спокойной ночи, дети мои, — пожелал Дрекозиус, как бы невзначай подвигаясь к Джиданне. — Да осенит вас крылом Якулянг.
Глава 5
В Пиршественных палатах было страшно шумно. Цверги орали, пели песни и звенели кружками. В воздухе стоял такой густой дух, что кружилась голова. Пахло жареным и тушеным мясом, свежим хлебом и пряными кореньями, крепчайшим элем и хмельным медом.
Никогда в жизни еще Фырдуз не был в таком огромном зале. Он почти не видел стен. Под потолком висели мощные солнцешары, и свет заливал каждый уголок, но гостей было так много, что все скрывалось за пышными одеждами и бородами.
Воевода Брастомгруд представил кобольда как своего личного гостя. Рядом с воеводой Фырдуз и сидел, ожидая окончания пира. Ему тоже поставили огромное блюдо, ему тоже накладывали яства и подливали напитков, но он ужасно робел и смущался. Боялся опростоволоситься перед всеми этими важными цвергами.
Направо он вообще старался не поворачиваться. Слева-то сидел старик Брастомгруд, который хоть и воевода, но не особенно страшный. Очень даже свойский дядька.
А вот справа… Фырдуз дрожал от мысли, что сидит по левую руку от самого принца Перетрекумба. Старшего сына его королевского величества. Известный фат и пустозвон, он любопытничал ко всему необычному — и при виде кобольда с оккупированных земель сразу загорелся, велел посадить его подле себя, начал было даже расспрашивать… но моментально о нем забыл, едва стали разносить закуски.
Но Фырдуз-то не забыл. Когда подали деликатесные плоды Сверху, он даже отказался брать оранжевый и круглый. Однажды Фырдуз его уже ел и помнил, что тот брызгается соком, когда его чистишь.
Забрызгать соком принца будет невыносимым срамом.
Вместо этого он взял сладкие пурпурные шарики, которые воевода назвал «черешней». Те оказались очень вкусными, но с очень большими косточками. Выплевывать Фырдузу было неловко, поэтому он незаметно их глотал.
А вот принц Перетрекумб не был так щепетилен. Он лопал все, что перед ним ставили, перемазал бороду мясным соком и даже забрызгал соусом собственную лысину. Лысина у него была знатная, блестящая, увенчанная огромным родимым пятном. В народе шептались, что это знак его королевского достоинства.
Аккурат напротив Перетрекумба восседал его младший брат, Остозилар. Абсолютно не похожий на старшего. Прямо-таки субтильный по меркам цвергов, узкоплечий, длинноволосый. Вместо косматой неряшливой бородищи — аккуратно расчесанная, умащенная маслом бородка. Вместо красного от эля толстенного носищи — небольшой нос очень правильной формы. Вместо мутных, но добрых буркал — острый, но злобный взгляд.
Ну а между принцами, во главе стола сидел их отец, король Тсаригетхорн. Очень старый, абсолютно седой и весь скрюченный цверг. Его лицо словно превратилось в одну сплошную морщину.
Кресло, в котором его разместили, было огромным. А король — маленьким. Он занимал едва половину сиденья, был обложен подушками и поминутно кашлял. Ел он тоже очень мало, большую часть пира мусоля одну-единственную лепешку с грибами.
И ему не было дела ни до Фырдуза, ни до его новостей. Через посредство Брастомгруда кобольд наконец передал послание от Тревдохрада и на словах рассказал все, что уже рассказал воеводе… но это никого не заинтересовало. Король только уставился на него пустым взглядом и промямлил:
— Так вы бежали от хобиев?.. Поразительно…
После этого он смолк, предоставляя остальное своим сыновьям, советникам и воеводам.
Те, однако, отнеслись к известиям равнодушно. Перетрекумб выслушал историю Фырдуза с любопытством, но только лишь как занятную историю. Кажется, он вообще не осознал, что это все правда, что хобии и йоркзерии действительно обложили границы Яминии.
Остозилар же принялся гневно фыркать. Именно он читал вслух послание Тревдохрада — читал вслух, громко, с выражением… и с язвительными комментариями. Каждое слово он нещадно критиковал, переиначивал и открыто издевался. В его изложении Тревдохрад получался бездарным дурачком, пошедшим искать вчерашний сон.
— …И он, значит, погиб от случайной хобийской стрелы? — ядовито спросил принц. — Ну-ну. Я почему-то даже и не удивлен. Всегда думал, что он закончит как-то вот так — нелепо и бесполезно.
Брастомгруд стиснул мозолистые кулачищи, но ничего не сказал.
— Да и можем ли мы вообще верить этому… кобольду? — с отвращением глянул на Фырдуза Остозилар. — Их страну захватили хобии, мы все это знаем. Но Кобольдаланд всегда исторически тяготел к Подгорному Ханству, это просто агрессивная политика. Захватывать еще и Яминию им стратегически невыгодно, да и попросту глупо. Хобии не дураки и прекрасно понимают, что мы их растопчем, если дойдет до драки. Ну серьезно, господа, кто-то здесь боится этих кротов?
Советники, воеводы и просто почтенные цверги насмешливо зашумели, загоготали. Хобиев не боялся никто.
— А Тревдохрад… пф… — презрительно фыркнул Остозилар. — Он всегда раздувал шум из ничего. Паниковал из-за ерунды, как… как… как кобольд! Я даже не удивлюсь, если на самом деле он вовсе не погиб, а сбежал! Трусливо сбежал, боясь снова взглянуть мне в глаза! А вся эта история с хобиями просто им выдумана, чтобы мелко всем нам отомстить!
— Это неправда, — рискнул негромко сказать Фырдуз.
— Тихо, — шикнул на него Брастомгруд. Сам он смотрел на принца исподлобья, но помалкивал.
— Но это неправда, — чуть возвысил голос кобольд. — Тревдохрад ничего не выдумал. Я сам видел.
— Я-то тебе верю, малец, но им ты ничего не докажешь, — проворчал воевода.
— О чем вы там шепчетесь, а? — прищурился принц. — О хобиях? Или… о, ха-ха, йоркзериях?
В рядах цвергов послышались смешки.
— Кстати, о йоркзериях Тревдохрад ничего и не писал, — заметил один из советников принца.
— Естественно! — фыркнул тот. — Он твердолоб, как камень, но все-таки не спятил же еще! В такую выдумку не поверили бы и дети! Откуда ты вообще взял этих йоркзериев, кобольд?
— Я сам их видел, — тихо ответил Фырдуз. — Это правда.
— И ты можешь подтвердить? Может, у тебя были помни-зерна? Или кристаллы Сакратида? Покажи нам этих йоркзериев!
— У меня ничего такого не было… Я могу только дать слово…
— Меритедак заглянул в его память и все подтвердил, — сказал Брастомгруд.
— А, конечно. Мэтр Меритедак, его мудрость. Это все меняет, разумеется. Кстати, он уже отыскал свои носки? Помнится, при нашей последней встрече он жаловался, что у него их ворует шаловливый домовой.
Цверги за столом снова грохнули. По бородам некоторых потек эль — так их все это рассмешило.
— Слушай… это… а ты не ломашь зря жилу?.. — промямлил Перетрекумб. — Подземный Рекулан-то хобии заняли, нет?.. Границы нам перекрыли… Ну… Я это… вон, поставки чего-то… опять… Сыр вздорожал… баранина опять же… Не, я, может, что не так говорю…
Речь его и в самом деле звучала невнятно. Перетрекумб выпил уже столько, что хватило бы десятку кобольдов. Цверги к элю гораздо крепче, но и они от такого количества обычно уже падают под стол.
А вот принц все еще держался — но взгляд у него стал совсем осоловелый.
— Ты бы вообще помалкивал, — облил его презрением младший брат. — Заняли и заняли. Что нам с того Рекулана? У них там просто горячая точка, надо же понимать. Закончат все, умиротворят этих… с кем они там воюют… и снова все откроют.
На этот раз советники и воеводы принца не особо поддержали. Блокада на востоке и перекрытые торговые пути их порядком раздражали.
Но все же не до такой степени, чтобы начать войну. А на Яминию хобии и в самом деле покамест не зарятся.
Фырдуз-то знал, что это только покамест. Но как убедить этих упрямых табуреток? Верно про цвергов говорят, что они не поверят в сталактит, пока не ударятся о него башкой.
— Надеюсь, границы они откроют скоро, — пробурчал старший принц. — У меня заканчивается запас черного рекуланского.
— Да скоро, скоро, — огрызнулся младший. — Предупреждение мы Ханству вынесли, дипломатическую ноту отправили. Между прочим, их посол лично принес мне свои извинения за временные неудобства.
— А, ну раз извинения, тогда конечно… — вполголоса произнес Брастомгруд.
После этого Остозилар окончательно утратил интерес к Фырдузу. А на его отца и старшего брата рассчитывать и вовсе не приходилось. Первый уже крепко спал, пуская носом пузыри, а второй хоть и бодрствовал, но сидел как тесто в квашне.
Младший принц же… кобольду показалось, что он за что-то ненавидит Тревдохрада, а заодно и его отца. Может, конечно, и просто примерещилось… но мелькало у него что-то такое в глазах, когда он говорил о погибшем цверге.
Пир закончился, гости стали расходиться. Фырдуз печально смотрел в пустую тарелку. Цверги всегда считали хобиев просто жалкими слепыми карликами и не принимали всерьез.
А йоркзерии… кабы Фырдуз не видел их своими глазами, то тоже бы не поверил, что они и впрямь сидят где-то в глубинах. Детские сказки же.
— Что ты собираешься делать с этим… кобольдом? — брезгливо посмотрел на Фырдуза Остозилар, поднимаясь из-за стола.
— Мой денщик на днях родил, — хмуро ответил Брастомгруд. — Мне нужен новый. Этот кобольд был достаточно ловок и смышлен, чтобы донести письмо от моего сына через три страны — подойдет и мне.
— Пф, — только и фыркнул принц. — Как тебе будет угодно.
Мнения самого Фырдуза воевода не спросил. Но тот и не думал отказываться. Место денщика при такой важной особе — большая удача для беглого каторжника. Брастомгруд, конечно, крутенек, под горячую руку не суйся, но все же добрый, зря не обидит.
Как минимум кормить точно будут сытно.
А больше Фырдузу сейчас идти некуда. До Яминии он добрался, обещание выполнил, послание королю доставил. Пока в Кобольдаланде хобии, возвращаться туда не хочется. А в каких-то других странах ему и вовсе искать нечего.
Да и какие вокруг страны-то другие? Верхние в основном. К югу все тот же Браат, а к северу города-государства Утер и Данголль да Акния, страна наземных вардов. Наверху кобольду жизнь плохая.
К западу разве что тоже подземелья, но там Таврия, а минотавры настораживали Фырдуза даже сильнее цвергов. Они еще больше, еще сильнее, еще громогласнее и агрессивнее. Да и подземелий там уже не так много, минотавры почитай что наполовину Верхние.
А на восток… на восток Кободард и Рекулан, а за ними снова Кобольдаланд.
Так что Фырдуз стал денщиком яминского воеводы. И не пожалел.
Работы, конечно, ему досталось порядком, но была та куда легче, чем на мифриловой шахте. Да и кормили действительно во много раз лучше. Брастомгруд жил не на широкую ногу, по-холостяцки, но был он все же воеводой, одним из самых заслуженных, да еще и родичем самого короля, пусть и дальним. У него был собственный повар — и отличный.
Правда, тот никак не мог запомнить, что кобольды едят втрое меньше цвергов. Садясь за стол, Фырдуз каждый раз пугался своей порции. Все внутри него протестовало тому, чтобы выкидывать харчи, но осилить такую гору он не мог никак. У него и без того уже начало расти брюшко.
Когда Брастомгруд был дома, Фырдуз чистил его сапоги и одежду, драил кольчугу и топор, расчесывал и подравнивал бороду. Он вспомнил свою основную профессию и принялся варить домашнее мыло, самодельные клеи и лаки.
Но дома Брастомгруд только ел и спал. В остальное время он был либо на Военном Дворе, либо где-то на улицах Хасмы. Выслушивал жалобщиков, командовал своей элитной сотней и следил за чистотой нужников.
Именно нужников. Оказалось, что принц Остозилар и впрямь ненавидит Брастомгруда, но не имеет повода его разжаловать. Слишком много заслуг у старого воеводы, слишком давно тот на посту. И потому принц решил добиться, чтобы Брастомгруд ушел в отставку сам — а для этого дает ему самые грязные и неприятные поручения.
Заботиться о пыточных инструментах, например. Пытки в Яминии применяются редко, но иногда все же случается. Для них существует специальный Пыточный Двор — обычно пустующий, но должный содержаться в образцовом порядке.
Еще Брастомгруд занимается телесными наказаниями. И отлавливает крыс. И чинит водопровод. И канализацию даже.
Не своими руками, конечно, а только руководит — но делает все это его элитная сотня.
Самому Брастомгруду такое положение дел не нравилось совсем, но он безропотно тянул лямку. Старый служака превыше всего ценил дисциплину. И если владыка велел подметать плац ломами — Брастомгруд будет подметать, пусть и матеря владыку сквозь зубы.
— Понимаешь, кобольд… — говаривал он иной раз по вечерам, уже крепко набравшись медовухи. — Тут ведь оно как… Принц — он, конечно, да… но он еще не самый худший. Я двести лет в строю, я при трех королях служил. Нынешнем, да отце его, да дяде еще. И я тебе скажу, дядя-то нынешнего — он, скажу тебе… И как быть было? Вывод-то очевиден, конечно, но, как говорится, ни туды ни сюды… Эх…
Вообще, вечерами Брастомгруд становился обычно грустен и желал излить кому-нибудь душу. Рассматривал, бывало, инкарнический портрет сына и еще какого-то бородатого цверга, тяжко вздыхал, глушил крепчайший эль и все бессвязнее говорил:
— Армия — это дело такое, кобольд… Она как мы, как я, как ты, как все. А без армии что? То-то же. Вот и думай. С одной стороны — так точно. Служу королю. А глянешь глубже — никак нет. На кол короля. И на кира тогда это все? Эх…
Так прошло несколько дней. Фырдуз уже начал забывать о хобийской угрозе — так спокойно было в каменной твердыне Хасмы. Но потом… потом один из гвардейцев Брастомгруда поймал в канализации шпиона.
Хобий. То был самый настоящий хобий. Конечно, само по себе это еще ничего не значит — в Хасме есть хобии. Купцы, путешественники, дипломаты. В основном из соседнего Усэта, но есть и из Подгорного Ханства.
Только вот в канализации им делать абсолютно нечего. Особенно в канализации королевского дворца. Прямо возле главного воздуховода. В маске и шипастых ботах-стенолазах.
Брастомгруд как раз выспрашивал своего гвардейца об обстоятельствах, когда на Военный Двор заявился принц Остозилар. Причем взбешенный до того, что почти дымилась борода. Он влетел прямо в ворота на личном конструкте, подъехал к Брастомгруду и стал на него орать. Сжавшийся позади воеводы Фырдуз не мог толком разобрать слов — так страшно кричал принц.
Брастомгруд же молча стоял и слушал. Остозилар поорал с минуту, а потом перешел к еще не закончившему доклад гвардейцу. На него он закричал еще громче, еще страшнее, а потом… выхватил меч. Без колебаний, без предупреждения принц стал осыпать несчастного ударами — и слава еще Пещернику, что плашмя.
Гвардеец не смел сопротивляться. Брастомгруд стискивал кулаки и скрипел зубами, но тоже помалкивал. Благо принц быстро закончил экзекуцию, швырнул меч на землю и принялся кружить по двору как безумный. Он делал страшные гримасы, вертел головой, кривил рот, закатывал глаза, подергивал плечами и дрыгал ногами, выкидывая коленца.
Все были напуганы до полусмерти, и никто не смел подойти. Фырдуз, немного знакомый с аптекарским делом, осторожно тронул Брастомгруда за рукав и спросил:
— Ваше превосходительство, это конвульсии?
— Они, — мрачно ответил воевода. — Падучая у принца. Ничего, ща оклемается.
Принц действительно оклемался. Тяжело дыша, он повернулся к Брастомгруду и спросил:
— Вы что… ты что себе позволяешь, воевода?! Почему я узнаю, что ты… ты арестовал… ты кого арестовал?! Как посмел?!
— А кого я такого арестовал? — спокойно спросил воевода. — Лазутчика. Вроде как обязанность это моя.
— Этот лазутчик — заместитель посла Подгорного Ханства, приближенная особа ханши и ее личный друг! — рявкнул Остозилар.
— И поэтому он лазил по канализации в маске и с крючьями? — хмыкнул воевода. — Интересно проводят время личные друзья ханши.
Остозилар слегка нахмурился. Похоже, об обстоятельствах ареста хобия ему не сообщили. Неизвестно, как он вообще узнал так быстро о случившемся — пары часов же еще не прошло. Брастомгруду самому доложили вот только что.
Но как-то узнал. Видно, фискалов держал при ненавистном воеводе.
— Ты мне тут не вывинчивайся! — прошипел он, приблизив лицо к лицу Брастомгруда. — Смотри!.. Заместителя посла немедленно отпустить — и с извинениями!
— Что, даже без допроса? — каменным голосом спросил воевода.
— Не сметь допрашивать приближенную особу ханши! Ты кем себя возомнил, а?! Смотри у меня, воевода, смотри!.. Я ведь еще проверю, что там на самом деле твой сынок делает на востоке! Думаешь, я поверил, что он погиб?! Я же знаю!.. знаю!.. А ну, пошли, я лично извинюсь перед заместителем посла!
Остозилар резко развернулся и зашагал. Избитый гвардеец рискнул окликнуть его, сказать, что он идет не в ту сторону, — и получил за это «дурака».
Но принц все-таки повернул в нужную сторону. Брастомгруд зашагал следом, красный от гнева.
— Вот ведь стерва, — процедил он в сторону. — Так и не простил.
— Что не простил? — подал голос Фырдуз. — Если позволено спросить, ваше превосходительство.
— Да сына моего он не простил… — неохотно промямлил Брастомгруд. — Сын мой с принцем… это… как бы… ну сам понимать должен…
— А, ну да, — глубокомысленно покивал Фырдуз. — Только… а что я должен понимать-то?
— Ну вот какие вы, нецверги, непонятливые, — раздраженно поморщился воевода. — Ну это… да чтоб тебя… любили они друг друга, ярыть их в забой. А потом кончилась любовь. Разругались в рудничную пыль и расстались. Тревдохрад после того сразу на восток и ушел — в дозор попросился, в дальнюю разведку. А принц… принц так и не простил…
— Ого, — только и сумел выговорить Фырдуз. — Вот уж… не подумал бы. То есть… ну принц-то еще ладно, его высочество… ну… такое… Но Тревдохрад… ярыть… вот уж… не подумал бы про него…
— Не подумал бы чего?.. — не понял Брастомгруд.
— Ну, что Тревдохрад — мужелюб…
Брастомгруд резко схватил Фырдуза за шиворот и стиснул так, что у того глаза вылезли из орбит. Еще сильнее покраснев, но просто-таки ледяным голосом воевода спросил:
— Ты не окирел ли, кобольд? Ты что же, моего сына мужелюбом назвал? Да я тебя зарублю сейчас на месте.
— Но… но… но как же?.. — изумленно прохрипел Фырдуз. — Вы же сами… вы же только что… что он с принцем?..
— С принцем, ну!.. И с чего ты… а-а-а!.. а-а-а!.. ах-ха-ха-а!.. — аж расхохотался Брастомгруд. — Ты что ж, кобольд, решил, что принц — мужик?! Ах-ха-ха-а!.. Ох, не могу!.. Смешные вы, нецверги…
Пока они сопровождали Остозилара в допросную, воевода раскрыл Фырдузу глаза на один важный аспект жизни цвергов. Удивительно, но Фырдуз раньше не обращал внимания, что еще ни разу не встретил цверга-женщину. Провел в Яминии уже довольно много времени, видел кучу ее жителей — но все сплошь мужчин.
Оказалось — ничего подобного. Женщин он все это время тоже видел, даже говорил с ними. Только не понимал этого. Женщины-цверги ничем не отличаются от мужчин, пока не снимут одежду. Точно такие же рост, телосложение, мускулатура, борода, голос. Грудь у женщин-цвергов набухает только во время вскармливания — а оно длится совсем недолго, их младенцы уже через пару лун переходят на твердую пищу.
Если приноровиться, различать их все-таки можно. Женщины, даже цверги — все-таки женщины. Они чуть опрятнее заплетают бороды, чуть тщательнее чистят одежду. Пользуются румянами и притираниями — хотя тоже чуть-чуть, едва заметно. Сами цверги никогда не путают, кто есть кто.
Однако им на это в высшей степени начхать. Если не считать деторождения и некоторых связанных с браком моментов, мужчины и женщины цвергов ведут совершенно одинаковую жизнь. Одинаково работают, едят, сражаются, вместе ходят в баню. Они обычно даже в разговорах не указывают половую принадлежность — всех называют «он». Что там у кого между ног, цверги считают чистой формальностью, не стоящим внимания пустяком.
И да, принц Остозилар оказался женщиной. Не принцем по факту, а принцессой.
И что удивило Фырдуза еще сильнее — его король-отец по факту оказался королевой-матерью. Настолько уж цверги не придают этому значения, что это ни разу даже не мелькало в разговорах.
— А вы сами, ваше превосходительство… — очень осторожно заговорил кобольд.
— Не, я мужчина, — мотнул головой воевода. — Но скажу тебе по секрету…
— Куда дальше?! — обернулась Остозилар, спустившись на третий нижний этаж. — Воевода!..
— Я покажу, — протиснулся мимо нее Брастомгруд. — Сюда, ваше высочество.
Допросная была темной, но чистой. Хобий сидел за столом, охраняемый двумя гвардейцами, и с аппетитом поглощал кашу прямо из котелка. Он действительно был в странном одеянии, при взгляде на которое в глазах как будто двоилось. На мгновение показалось, что за столом никого нет, а котелок висит в воздухе.
Фырдуз слышал о таком. Костюм лазутчика, отводящие взгляд чары. Только нужна еще и маска, без нее нормально не работает. А маска лежала на другом столе, и делалась явно не для хобия. Наверное, трофей из Кобольдаланда — Фырдузу бы вот было как раз впору.
А на кротовьем рыльце хобия оно должно сидеть плохо. Быть может, именно из-за этого его и застукали — понадеялся на костюм, не стал прятаться… а гвардеец оказался внимателен.
— Почему он до сих пор в этом шмоте? — брезгливо осведомился Брастомгруд.
Гвардейцы тут же схватили хобия за бока, приподняли над стулом и принялись вытряхивать из костюма. А тот заверещал, завертел рылом и принялся быстро-быстро лепетать. Появление воеводы и принца привело его в настоящий ужас.
Говорил он на хобийском подгорном. Но только от испуга — Брастомгруд прикрикнул, и лазутчик мгновенно перешел на парифатский. Трясясь всем телом, заместитель посла быстро и сбивчиво говорил, как сильно любит цвергов и как презирает своих собратьев, хобиев.
По его словам, Подгорное Ханство ведет несправедливую войну, и потому он не хотел делать то, что сделал, но его заставили. Он же просто мелкий хобийчик, слуга своих господ, он должен делать, что приказывают.
— Наша ханша — агент Зла! — отчаянно выкрикивал заместитель посла. — Это она велела мне заложить под ваш дворец бомбу!
— Заложить… что?.. — подался вперед Брастомгруд.
— Что заложить?! — побледнела Остозилар.
До этого момента Фырдуз втайне подозревал, что принц… принцесса Остозилар стакнулась с хобиями. Очень уж она за них радела. Быть может, кроты пообещали ей, что возведут на трон в обход старшего брата?
Но теперь кобольд видел — нет, вряд ли. Услышав о попытке подрыва дворца, Остозилар как с цепи сорвалась. Она толкнула Брастомгруда в сторону, схватила заместителя посла за грудки и вскинула под самый потолок.
— Тебе конец, кротовье отродье, я сверну тебе башку, оторву рыло, выдавлю глаза!!! — визжала принцесса, сотрясаясь в конвульсиях.
Только совместными усилиями гвардейцев и воеводы лазутчика удалось вырвать. Упавший на пол, он сжался в комочек и прикрылся огромными когтями. Судя по панике на морде, до него запоздало дошло, что цверги понятия не имели, зачем он ползал по канализации. У него ведь был шанс отбрехаться, наплести что-нибудь — тем более что Остозилар изначально собиралась вообще отпустить его с извинениями.
Но он решил, что все уже раскрыто, все уже известно — и со страху сам все и выложил.
Худшей ошибки нельзя и вообразить.
Теперь принцесса Остозилар уже не возражала против допроса лазутчика. Прислонившись к стене, покрытая холодным потом после нового приступа падучей, она мрачно смотрела на хобия. Брастомгруд, которому развязали руки, сразу выбил из того все, что можно.
Заместитель посла оказался невероятно труслив. Никогда еще Фырдуз не видел, чтобы кто-нибудь так трясся за свою шкуру. А ведь хобии вообще-то не робкий народец. Даже удивительно, что столь ответственное задание поручили именно ему.
Однако причина этого тоже быстро выяснилась. У хобиев хватает субтермагов, но взрывную субтерму они бы в посольство тайком не протащили. За этим цверги следят очень внимательно.
Так что для диверсии они решили использовать алхимическую бомбу. Смешать и заворожить прямо на месте — а для такого дела нужен алхимик.
Но алхимиков не накопать в шахте. Их у хобиев было не так уж много, и большая часть — либо слишком стары для такой авантюры, либо не настолько умелы, чтобы смешать бомбу достаточной мощи.
Вот этот хобий, Гуган-Гунках Ворошила, оказался одним из немногих подходящих. Его назначили заместителем посла, прислали в Хасму и велели сделать то, что он пытался сделать.
Только по счастливой случайности у него не вышло.
Когда допрос закончился и заместителя посла увели, Остозилар вся как будто обмякла. Усевшись на каменный табурет, принцесса тяжко вздохнула и признала:
— Ты был прав, воевода. Ты был прав.
— Прикажете начинать готовиться к войне, ваше высочество? — холодно осведомился Брастомгруд.
— Да какой войне, ну что ты в самом-то деле? — поморщилась Остозилар. — Какой войне? Ну да, я ошибся в намерениях хобиев. Они действительно дерзкие злобные недоноски и хотят покорить мир. Но ты правда считаешь, что у них что-то получится?
— Кобольдаланд они захватили.
— Кобольдаланд. И все. Одна-единственная страна — это еще не весь мир. Тем более что Кобольдаланд… ну право же, воевода, ну сам посуди. Чтобы захватить Кобольдаланд, хватило бы твоей сотни гвардейцев. Кобольды не умеют воевать.
Фырдуза эти слова слегка задели. Но Остозилар даже не замечала, что он все еще здесь, стоит тенью позади Брастомгруда. Раздраженно почесывая седалище, принцесса заявила:
— Нам нечего бояться кротов. Пусть пытаются сколько влезет. Граница с Рекуланом у нас перекрыта. Так что, чтобы до нас добраться, им вначале придется пройти через Кободард, одолеть вардов. Думаешь, они одолеют их легко, воевода? Варды — не кобольды, Кободард — не Кобольдаланд. А когда кроты крепко там увязнут, когда медведи их как следует отколошматят, — выступим мы. И возьмем их всех голыми руками.
— Всех — в смысле всех хобиев, ваше высочество?
— Всех — в смысле всех! Хобиев. Вардов. Кобольдов. Мы начнем освободительную войну… и ты же не станешь спорить, что под нашей властью им всем будет житься гораздо лучше?
— Вам виднее, ваше высочество. Но что, если хобии не увязнут в Кободарде надолго? Что, если они разобьют вардов быстро… так же быстро, как разбили кобольдов?
— Силы глубинные, да что ты несешь-то все время, воевода?! Не разобьют они их! А даже если вдруг и случится чудо — да пусть приходят! Пусть приходят прямо сюда, под стены Хасмы! Ты думаешь, они смогут ее взять?!
Взять Хасму — дело чрезвычайно сложное, в этом Фырдуз уже убедился и сам. Столица Яминии расположена на краю бездонной пропасти, а с другой стороны у нее сплошная каменная толща. Единственный путь в город — прочный, но очень тонкий мост. Достаточно одного цверга, чтобы удерживать его против любого количества захватчиков.
— Хасма нерушима, воевода! — фыркнула принцесса. — Она не бывала взята со дня основания Яминии! Так что пусть хобии приходят — мы просто скинем их в пропасть!
И тут издали донесся трубный гудящий звук. Как будто ревел громадный зверь. Фырдуз не понял, что это значит, но все цверги сразу побледнели.
— Рог Реодорна!.. — воскликнул Брастомгруд. — Город атакуют!
Глава 6
Из тумана выступал остров. Каменистый, угрюмый, накрытый словно шапкой из облаков. Увидев торчащие из нее шпили, Танзен невольно поежился. Никогда раньше он не посещал это место, да и сейчас предпочел бы не посещать.
Ведь это не что-нибудь, а Карцерика. Остров-тюрьма, где держат магиозов.
Танзен сопровождал арестованного им ранее Архида Роко. Но это был исключительно повод. Он вызвался его сопроводить только ради возможности заглянуть за эти стены. Ему не хотелось делать это официальным образом, ведь от дела-то его отстранили.
Мэтр Роко был сейчас похож на остров, куда его везли. Такой же угрюмый, неприветливый, насупивший седые брови. Старик крепко обозлился на разоблачившего его Танзена и сулил ему сквозь зубы всего плохого.
В будущем это может доставить Танзену неприятности. Архид Роко — профессор. Не лауреат, но волшебник очень могущественный. И в Карцерику он отправляется не навсегда — он коррупционер, но не магиоз. Он нарушал законы не с помощью волшебства, а просто брал взятки. Это тоже дело непростительное, и ученый совет приговорил его к двенадцати годам Тюремного Венца… но не такой уж это и долгий срок — двенадцать лет.
И когда мэтр Роко получит свободу…
Впрочем, двенадцать лет — срок все-таки и не маленький. Архид Роко — человек, и ему уже сто десять лет. Следующие двенадцать он не сможет пользоваться волшебством, так что они будут для него тяжелыми. И когда он все-таки освободится… вот только ему и будет заботы, что мстить агенту Кустодиана, который когда-то его разоблачил! Танзен повидал таких — уходящих в Карцерику с обещанием поквитаться. Некоторые уже давно освободились — и где они?
Нет, не мэтр Роко беспокоил Танзена. Его волновали те двое, что последними брали почитать «Излучающий артефакт. Проект „Апофеоз“. Разработки, испытания, применение».
Альяделли и Инквивари.
Особенно Альяделли, конечно. Он-то брал книгу относительно недавно. Но как раз его отыскать не удалось — две луны назад он бесследно исчез. Как в воду канул.
Из его знакомых никто ничего не знал. Танзен осмотрел дом пропавшего, его личные вещи, считал слепок ауры, но пойти по следу не смог. Две луны прошло — все давно затерлось, ничего уже не расшифруешь.
Не помогли и волшебные средства. По просьбе Танзена ребята из информационного отдела использовали видящие зеркала и поисковых духов, но Альяделли не обнаружился. Либо его кто-то прячет, либо он просто носит скрывающий амулет. Они, к сожалению, довольно дешевы, чем и пользуются магиозы и даже обычные преступники.
Конечно, Танзен не собирался прекращать розыски. Исчезновение Альяделли только усилило его подозрение. Но сегодня у него появилась возможность попасть в Карцерику — и он воспользовался ею, чтобы навестить магистранта Инквивари.
Магистра тот так и не получил. Был весьма многообещающ, ему прочили хорошую карьеру и со временем непременную профессуру… но в итоге он не стал даже магистром. Непосредственно перед защитой диссертации его схватил Кустодиан. И вместо диплома магистрант получил Тюремный Венец.
Ему дали пожизненное. И немудрено. Инквивари попался не на взятках, как Роко. Не на злоупотреблении волшебством, как Сукрутурре.
Он попался на попытке активировать чакровзрыватель.
А ведь Танзен поначалу им еще и не заинтересовался. Думал, что магистрант просто брал книгу почитать. И каково же было его удивление, когда он узнал, что сорок лет назад весь Кустодиан стоял из-за этого на ушах.
Но сорок лет — это сорок лет. Даже сорок один, если в точности. Сейчас Инквивари — просто строчка в списке заключенных Карцерики, и о том инциденте мало кто помнит. Сам Танзен в то время вообще отсутствовал в Мистерии — ему было двадцать четыре, и он странствовал с наставником по джунглям Арикании. Готовился получить зачет за полевую практику.
Воздушный корабль встал у облачной пристани, и два дюжих стража взяли мэтра Роко под руки. На профессоре висели тяжелые корониевые кандалы, так что колдовать он не мог. А без волшебства он всего лишь плюгавый сутулый старичок в огромной шляпе.
— Нехорошо поступили, мэтр Танзен, — укоризненно сказал Роко, пока его спускали по трапу. — Зачем лезть понадобилось? Я вам, кажется, ничего плохого не делал.
— Мои извинения, мэтр Роко, — развел руками Танзен. — Не хотел обидеть.
Вместе с заключенным и стражами он двинулся к белому зданию у самой пристани — корпусу администрации. Он не собирался надолго здесь задерживаться.
До того как стать тюрьмой, остров был полигоном для испытания глобальных заклятий. Здесь много экспериментировали с погодным волшебством, и это до сих пор аукается. На Карцерике всегда сырь и мокрядь, а дождь льет два дня из трех.
Но передача узника — дело небыстрое. Сначала пришлось выдержать канитель с оформлением, заполнением всех бумаг. Потом — нанесение татуировки.
Жуткое это дело — Тюремный Венец. Заключенные Карцерики не носят корониевых кандалов — им просто делают вокруг шеи специальную татуировку, прочно запирающую волшебную силу. Удалить ее невозможно даже с кожей — проступит хоть на мышцах, хоть на костях. Если заключенного выпускают, то наносят поверх Тюремного Венца поперечную черту — та отменяет его действие.
Если волшебник потом попадает в Карцерику снова, ему наносят вторую татуировку — уже не на шее, а вокруг головы. По лбу, вискам, затылку. После этого еще и перестают расти волосы.
Ну а в третий раз… в третий уже не татуируют. Магиоза с двумя отсидками живым не берут.
— Распишитесь вот здесь, мэтр, — попросил комендант, пока Роко сбривали бороду.
— Да, конечно… — черканул на листе Танзен. — Мэтр, у меня к вам еще дельце. Могу я побеседовать с одним из узников?
— Как агент Кустодиана или как частное лицо?
— Нечто среднее. Я веду одно расследование, но не совсем официальным порядком.
— Это немного затрудняет дело, — нахмурился комендант. — Вы же понимаете, какие у нас тут меры безопасности.
— Но ведь посещать заключенных можно и в частном порядке?
— Можно, но только при наличии загодя поданной и одобренной заявки. И не всех. Кого именно вы хотите видеть, мэтр?
— Трогохо Инквивари, магистрант. Он все еще жив, я надеюсь?
— Минуточку.
Начальник тюрьмы порылся в картотеке. Та находилась в обычном деревянном шкафу и состояла из обычных картонных карточек. В Карцерике предпочитают не использовать магию без крайней нужды.
— Ага, магистрант Инквивари, — нашел нужную карточку комендант. — А он у нас уже порядочно…
— Сорок лет.
— Да, это было еще до меня, — кивнул комендант. — У него пожизненное, мэтр. И особый режим. Я мог бы еще позволить вам увидеться с кем-то на общем режиме… и даже на строгом, может быть… Но особый… Даже не знаю, мэтр. Может, вы просто позеркалите префекту, чтобы он выдал пропуск?
Танзен на мгновение задумался. Ему не хотелось сообщать Сарразену, чем он занимается. Тот не будет доволен, если узнает, что Танзен не уделяет все внимание лечению.
— Понимаете, мэтр, я могу позеркалить, конечно, — даже вытащил из кармана дальнозеркало Танзен. — Это не составит мне труда. Но дело в том, что вот это расследование… мэтр Сарразен ничего о нем не знает. Понимаете?.. Ничего.
Он так выделил слово «ничего», что кавычки стали почти видимы. Рот коменданта округлился, он понимающе кивнул и выставил перед собой ладони.
— Ни слова больше, мэтр, — сказал он. — Я сейчас же проведу вас к нужной камере. Частным порядком.
Шагая по каменистой тропе вслед за этим пухлым румяным человечком, Танзен размышлял о том, что не так уж и надежны засовы Карцерики. Достаточно быть агентом Кустодиана и знать, что нынешний комендант — служака исполнительный, но недалекий.
Впрочем, пройти внутрь — достижение не ахти какое. Танзен убедился в этом еще на входе, когда на запястье у него защелкнулся корониевый браслет.
— Это зачем? — осведомился он у коменданта.
— Мера предосторожности, — ответил тот. — Волшебство запрещено в стенах Карцерики, мэтр.
Танзен мог бы сказать ему, что в его случае эта предосторожность излишня. Если Танзен попытается применить волшебство, у него просто лопнут чакры. Он не был уверен, погибнет ли после этого или станет обезмаженным калекой… но проверять не планировал.
Но внутри Карцерики в таких браслетах ходили все. Да и вообще короний тут был повсюду. Не сами стены, конечно — все-таки этот металл дороже серебра, — но каждая решетка, каждая дверная ручка, каждый гвоздь. Даже без браслета на руке сотворить здесь заклинание сумеет только какой-нибудь корифей.
Стражи Карцерики под стать зданию. Коридоры этой страшной тюрьмы патрулируют корониевые големы. Безжалостные чудовища из холодного металла. Само их присутствие затрудняет колдовство, а если дотронется — блокирует совсем.
Создание такого голема — чудовищно трудный процесс. С коронием крайне сложно работать. Корониевые артефакты — большая редкость, они очень дороги. А уж целые големы… едва ли их можно встретить хоть где-то, кроме Карцерики.
Верхние этажи населяли заключенные общего режима. Они содержались в не слишком строгих условиях. Можно даже сказать, комфортных. У них были книги, настольные игры и другие развлечения, они имели право гулять, их свободно посещали близкие. Если бы не Тюремный Венец на каждой шее, это походило бы на мрачноватый пансионат.
Не так было ниже, где содержались заключенные строгого режима. Особо опасные, склонные к побегам, рецидивисты. Никаких прогулок, только одно посещение в луну, развлечения ограничены. Многие были обриты наголо, красуясь сразу в двух Тюремных Венцах — на шее и вокруг головы.
В питании строгих заключенных тоже ограничивали. Не только хлеб и вода, конечно, но никаких излишеств. При виде коменданта некоторые стали жаловаться, стучать о решетки железными кружками. Из железа в Карцерике делали все, что нельзя было сделать из корония, — оно ведь тоже затрудняет волшебство, пусть и гораздо слабее.
— К решеткам не подходить! — прикрикнул комендант. — Тихо сидеть! Прошу за мной, мэтр, нам с вами еще ниже.
Заключенные особого режима содержались глубоко в недрах острова. Замурованные под толстым слоем камня и железа, закованные в короний, они ютились в одиночных камерах, порой годами не видя живого лица. Сюда бросали самых опасных и могущественных магиозов.
Корониевые големы не сразу пропустили даже коменданта. Ему пришлось произнести длинный и зубодробительный пароль, чтобы убедить их отворить двери. Но в конце концов Танзен оказался там, куда надеялся никогда не попадать, — на самом дне Карцерики.
Здесь было не так уж и много узников. Десятка три или четыре. Но у всех — пожизненное, и каждый — натуральный монстр. Некоторые из них творили такое, что встают дыбом волосы.
К сожалению, это оборотная сторона волшебства.
Из-за решеток сверкали глаза. Особые заключенные молча следили за идущими по коридору людьми. Иные при их виде вставали, подходили ближе. Из одной камеры высунулась костлявая рука, увенчанная такими когтями, что Танзена передернуло.
— Мэтр Пхан-Пхан, — ухмыльнулся комендант. — Из пещерных троллей. Вы не волнуйтесь, он в колодках.
— Надо думать, — согласился Танзен.
Он еще никогда не видел живого пещерного тролля. Даже не знал, что среди них есть выпускники Клеверного Ансамбля. Это ведь, пожалуй, самая безмозглая троллья раса — они лишь чуть разумнее обезьян.
Зато, правда, невероятно сильны и быстры, а их когти разрывают даже камень и металл. Танзену давно хотелось заполучить себе такого в копилку образов. Равнинный тролль у него уже есть, форма № 23, но равнинный ни в какое сравнение не идет с пещерным.
— Мир тебе, Пхан-Пхан, — поприветствовал его Танзен.
— Гхраа-аа… — утробно прорычал узник. — Кххрра-а… Чхе-хе-еловеек… Дай еды, чхее-еловеек…
— Не вздумайте, мэтр, — торопливо сказал комендант. — Кормить заключенных запрещено.
— Я и не собирался. Мэтр, а он и в самом деле… волшебник?..
— О да, и еще какой. Но понимаю, что вас удивляет. Возможно, он единственный пещерный тролль, получивший гражданство Мистерии. И он и в самом деле может показаться глуповат… как и все его сородичи. Но волшебный дар у него в самом деле незаурядный… жаль только, применял он его не самым достойным образом.
— А какое у него ученое звание?
— Только специалист. Одного только дара все-таки недостаточно, сами понимаете.
Танзен вгляделся в темноту за решеткой. Вероятно, стены там покрыты чем-нибудь особо прочным. Или просто зачарованы. И Танзен бы действительно очень не отказался сделать мэтра Пхан-Пхана своей формой № 100… но сейчас у него физически нет такой возможности.
Очень жаль.
— Но где же мэтр Инквивари? — спросил он.
— В самом конце, — указал комендант. — Я подожду вас здесь, мэтр.
Перед этой камерой Танзен стоял довольно долго. За корониевой решеткой сидел Трогохо Инквивари — возможно, единственный живой волшебник, своими глазами видевший чакровзрыватель.
Кроме самого Танзена, конечно.
Магистранту Инквивари перевалило уже за восемьдесят, и половину своей жизни он провел в темнице. Совершенно седой, грязный, морщинистый, с длинными желтыми ногтями, он скрючился в углу камеры, мерно покачивался вперед-назад и издавал неясные звуки.
Содержали его в аскетичных условиях. Каменный топчан, такой же валик под голову, серое дерюжное одеяло. На единственной полочке лежали две книги — Ктава и «Тригинтатрия». На полу стояли две плошки — с водой и едой… если это бурое месиво можно так назвать.
А вся стена была усеяна черточками. Многими тысячами черточек. Каждые четыре перечеркивала пятая, а каждые пять пятерок пересекались совсем длинной линией.