Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Ян Валетов

Чужие сны

Предисловие

История написания этой книги началась в далеком 2012 году.

Я как раз закончил работу над «Проклятым» — надо сказать, тяжелую, изнурительную работу.

К тому времени стало понятно, что от меня читатель ждет не исторический роман о возникновении христианства, хоть и сдобренный боевиком, а повторения «Ничьей Земли», в любом виде: приквел, сиквел, вбоквел…

Мне же не хотелось рассказывать уже рассказанную историю, отказывался, издатель упорно вставлял историю Иегуды и Иешуа в серию «Фантастический боевик», в общем, все складывалось не самым лучшим образом.

Мы с женой возвращались домой из Киева машиной. 500 километров дороги — прекрасный повод включить воображение, особенно когда есть помощник. Тут самое время поблагодарить за «Чужие сны» мою супругу Лесю, потому что без нее этой книги точно бы не было.

— Слушай, — предложила она, — напиши пока мистический триллер! Ты же никогда не писал в этом жанре!

(Те, кто меня знает, сейчас поняли, на какую чувствительную нотку попала моя жена. Новый жанр — это непреодолимый соблазн!)

— Гм… — сказал я. — Ну давай-ка подумаем…

И мы подумали. И придумали историю супругов, которые видят чужие сны, а на самом деле в этот момент путешествуют по параллельным мирам. Зачем? Конечно же потому, что их миры в опасности! Мы еще немного подумали и придумали развести мужа и жену в одном мире по разные стороны баррикад — пусть воюют друг с другом до полного изнеможения. Потом мы решили, что их конфликт на одной стороне должен влиять на их взаимоотношения на другой. Это было хорошей идеей. Скелет начал обрастать мясом.

Мы приехали домой, и я записал все нами придуманное в виде синопсиса. И хотя моя жена отказалась быть соавтором книги и писать ее вместе со мной, но пусть читатель заранее знает, что это все не один я придумал, это у нас семейное.

Конечно, книга отличается от синопсиса, как реальные события от показаний свидетелей. Я использовал в ней еще один сюжет, который дожидался своей очереди в закромах, придал путешествиям между параллельными мирами псевдонаучный вид, добавил альтернативную историю мироздания, придумал Извечных…

Роман писался легко и быстро, глава за главой, я уже планировал, что он увидит свет в конце 2013 года, но… Человек предполагает, а кто располагает, вы уж сами определитесь.

Грянули события 2013–2014 годов, и основательно потолстевшая за месяцы работы рукопись легла в ящик, откуда я ее извлек уже после «1917» и «Лучшего возраста для смерти», в 2018-м. Многое изменилось за это время, и книга в том виде, в котором она задумывалась, сильно опоздала. Другие рынки, другие заботы, другие читатели.

Вернувшись к написанию, я вдруг понял, что тон книги должен быть другим, что пишу я не фантастический мистический триллер, а роман-мистификацию, в котором есть и намеренная стилизация под сами поймете кого, и откровенное ерничанье, сами увидите над кем, и сатира, сами увидите по какому поводу, и политика, и любовь, и…

Таким образом, все есть, вплоть до розыгрыша — сами поймете где.

В общем, мистический триллер у меня не получился. Получился странный гибрид из городского романа, приключений, научной фантастики, романа катастроф и просто фантастики. Так как даже мне не удается точно определить жанр уже написанного произведения, мы с издателем договорились считать «Чужие сны» фантастическим романом. Хао! Пусть будет так! В конце концов должен же я соответствовать тому, что обо мне пишут? Сказано же — писатель-фантаст!

Реальность ворвалась в книгу, заставила вспомнить о том, что в 2012-м казалось мне неважным. Я не поменял идею, не поменял основную мысль, не поменял симпатии и антипатии, но интонация… Интонация изменилась, потому что изменилась жизнь вокруг нас. Этой книге шесть лет, четыре из которых она провела в летаргическом сне, но проснулась, чтобы родиться на свет измененной. Я не знаю, понравится ли она вам, но в ней я старался быть самим собой, пусть не таким, каким меня знает большинство читателей, но все таки — собой.

Со мной оставался мой старый друг, коллега и редактор Александр Данковский. Спасибо ему за это. Поверьте, редактировать меня — тяжкий труд.

Обложку нарисовал мой постоянный художник и старый друг Всеволод Малиновский, и она намеренно олдскульная — когда прочтете книгу, поймете почему. Спасибо, Сева, я очень ценю твое понимание идеи и умение поймать суть.

Спасибо семье, которая терпит мое писательское хобби, забирающее столько времени.

Спасибо читателям, которые в меня верят.

И еще раз спасибо моей жене Лесе за чету Давыдовых и все, что с ними приключилось. Пока я писал «Чужие сны», ты все время слала мне ссылки на разные катаклизмы, происходящие на планете — цунами, землетрясения, ураганы, — и просила закончить роман так, чтобы все было хорошо.

Уверяю тебя, все будет хорошо! Мир в надежных руках, и с ним ничего плохого не случится!

Глава 1

Варшава. Международная книжная выставка. Стенд издательства «Прометей». Октябрь



— Скажите, господин Давыдов, вы как писатель несете людям «разумное, доброе, вечное…»?

Молодая девчонка. Интересно, знает она, кто впервые сказал про «разумное, доброе, вечное…»? Глаза умные, наверное, знает. Читала.

— Можете говорить по-русски, — пошутил Денис. — Я все еще понимаю.

Собравшаяся на стенде публика заулыбалась робко, поглядывая на «русский пул», который подтянулся к началу встречи почти в полном составе. Украинских журналистов на выставке было раз-два — и обчелся. Или денег не хватало, или желания, но окололитературная пресса была представлена слабо, чтобы не сказать «никак». Зато российские издания приехали в полном составе. Раньше Денис бы порадовался: раз приехали, то напишут обязательно, а сейчас ждал подвоха. Так часто бывает, когда переходишь из разряда любимцев в разряд «глаза б мои тебя не видели».

— А я не считаю, что писатель должен нести в массы разумное, доброе и вечное. Кто вам сказал, барышня, что писатель должен хоть что-нибудь куда-нибудь нести? Мне больше нравится мысль Стругацких: писатель — это больная совесть. А больная совесть — она просто болит.

— Вы считаете себя совестью народа? — барышня на русский не перешла, продолжала задавать вопросы на английском, и неплохом английском, надо сказать.

Ох, какая неуемная девица! На барышню, наверное, обиделась!

— Какого народа, барышня? Я в затруднении! Мне повезло родиться и вырасти в Киеве, сейчас мы с женой бываем то в Берлине, то в Барселоне, то в Нью-Йорке… Раньше вот в Москву и Питер ездил, как к себе на дачу, но тут вмешались обстоятельства, ничего не попишешь… И везде у нас друзья, родственники, и везде мы чувствуем себя как дома… Совестью какого народа вы мне прикажете быть? К какой нации себя отнести? Я пишу о людях, не о народах. Меня волнуют не национальные проблемы, а общечеловеческие.

Это была очень зыбкая почва, Давыдов прекрасно понимал, что сейчас подтянется тяжелая артиллерия. Любимый конек — националисты, нацисты, Майдан, переворот, американское влияние и как вы относитесь к событиям в Киеве? Поддерживаете ли вы нынешнюю языковую политику? Вы же пишете на русском, если мы правильно помним? Почему не переходите на соловьиную? И несколько слов про героизацию…

В первое время он переживал и пытался что-то доказывать. Потом злился. Потом свирепел. Теперь же предпочитал иронизировать и отмораживаться.

Все равно каждый раз происходило одно и то же — что во Франкфурте, что в Вильнюсе, что в Варшаве. На стенд приходили старые знакомые (с которыми в свое время был выпит не один литр водки) и, кривя рот, говорили с Давыдовым как с младшим непутевым братом, слабоумным с рождения. Мол, как же это ты так, Давыдов! Ты же наш! Что ты там забыл, предатель?

В Москве и Питере Давыдова теперь не любили — не поддержал идею, манкурт! Ату его! Ату! Книги Дениса давно исчезли из рейтингов, остатки некогда больших тиражей допродавались по складам, критики писали о нем, как о покойнике, который и при жизни-то был графоман графоманом, но публику исхитрился ввести в заблуждение.

И милую барышню сейчас пустили на него, как минный тральщик, чтобы расчистить фарватер для корабля побольше. Интересно, что на этот раз? Кто у нас сегодня главный калибр?

— Разве ваш роман «Факельное шествие» не о национальных проблемах? — это уже прозвучало по-русски. Причем, с московским говорком — Давыдов прекрасно различал акценты.

Денис повернулся на голос.

Это Кротов, «Литературная газета». Он! На линкор или крейсер не тянет, но в качестве противолодочного корабля — вполне. Все-таки выставка в Варшаве, сюда Соловьева не пошлешь! Приходится обходиться рыбками помельче!

Кротов — тот еще кадр! Старый, проверенный, верный — настоящий шакал пера! Грузный, потный, с лицом, на котором написано хроническое несварение и многолетний запор. Желчный, злой, сочащийся недоброжелательностью, как гнилое мясо — красной жижей. Давыдов-беллетрист для него всегда был недостаточно высоколоб, но писать о нем приходилось: он модный тренд! Его переводят! У него большие тиражи на западе и в бывших советских республиках, и читатели ходят за ним, как собачья стая за течной сукой! Какая несправедливость — уделять внимание писателю, который не желает писать скучно, не любит интеллектуальную прозу, не смотрит на коллег по цеху, оттопырив нижнюю губу, и не поддерживает нынешнюю идеологию страны, на языке которой, мерзавец, имеет счастье творить!

— Нет, господин Кротов. «Факельное шествие» — не о национальных проблемах: это книга о реинкарнации нацизма. Она о нацизме и нацистах, какими мы видим их сегодня. О том, что они — реальность.

— Очень неполиткорректная книга, — заметил Кротов походя. — Особенно в вашем нынешнем положении и для вашего нынешнего окружения.

Ответ его не интересовал, он заготовил речь заранее.

— Если бы ее написал какой-нибудь политик левого толка, то это было бы в порядке вещей. Но вы не политик, вы автор жанровой литературы, причем в стране, для которой пишете на языке врага. Но вы — разрешенный враг и позволяете себе ерничать, издеваться над серьезными проблемами, зло подначивать и читателей, и власть. Вы, наверное, чувствуете себя, как шут при королевском дворе — в полной безопасности. Вам же все прощают…

— Точно! — воскликнул Давыдов, изображая радость.

На самом деле он некоторое время раздумывал, не устроить ли прямо сейчас безобразную сцену с мордобитием, но представил себе, с каким ликованием этот литературный червь от критики получит телесные повреждения и начнет всем демонстрировать разбитый пятак, и от интересной в общем-то мысли отказался.

— Конечно же вы правы! И какое точное, исторически оправданное сравнение! Шут при дворе! Мне все можно! Низкий жанр! Прекрасное положение, господин Кротов! Не находите? Могу говорить что хочу! Писать что хочу! Ездить куда хочу! И нет надо мною ни цензора, ни главного редактора. Я имею право быть неполиткорректным. Меня за это не уволят, потому что я нигде не работаю. И обязательно где-нибудь издадут, потому что меня с удовольствием читают. Не у вас, конечно, но, как выяснилось, это не самое большое горе. Великое преимущество автора жанровой литературы — меня никто не принимает всерьез, но зато все читают! А если читают, то и переводят. А если переводят, то, значит, продают. А вас и ваших протеже конечно же принимают всерьез, но, увы… Улавливаете разницу?

Кротов криво усмехнулся, рассматривая оппонента, как высший примат рассматривает какого-то земляного червяка, только что обнаруженного в куче палых листьев, но ничего не ответил.

— Значит, для вас, Давыдов, наступили золотые времена? Остались без конкурентов?

«Вот скажу. Да и хрен с ним! — подумал Денис, ухмыляясь в ответ. — Наткнуться бы на него без свидетелей, вечерком… Нет. Не получится. Убежит. Да и нельзя — Европа все-таки! Но как же чешутся руки…»

— Конечно же, господин Кротов! А еще мы остались без вас, о чем жалеем с утра до вечера. И без возможности хвалить мудрость вождя! И без необходимости поддерживать его политику!

— Вы, Давыдов, — сказал Кротов, ухмыляясь, — теперь поддерживаете другую сторону. Заокеанскую. Вам так удобнее. И хвалите своих новых вождей. Но при этом пишете на русском! И рано или поздно вам ваши новые хозяева это припомнят!

Девочка, переводившая разговор на польский, с недоумением посмотрела на Дениса, зрители на стенде возмущенно загудели.

Денис сделал успокаивающий жест рукой.

— Понимаете, Кротов, язык — не ваша собственность, и слава Богу. Это язык миллионов моих земляков, моих родителей. Это язык моей мамы, а вы пытаетесь сделать его языком врага. Я понимаю, что вам неприятно, что меня читают и в Варшаве, и в Москве, и в Киеве. Но вам придется с этим смириться и жить. А кто мне и чего припомнит, я уж как-нибудь сам разберусь. С вами мы на сегодня закончили… Переходим к следующему вопросу.

Давыдов медленно разжал кулаки. На ладонях остались следы от ногтей.

— Господин Давыдов!

Незнакомая женщина лет тридцати пяти — сорока, лицо такое незапоминающееся, что хоть раз сто встречай, не узнал бы — набор среднестатистических черт, накрытый сверху жиденьким каре мышиного цвета. Одета, правда, ярко, но и это не спасает. На бейдже что-то написано: синие буквы на желтом фоне, наверное, название газеты, но какой именно — не разглядеть, да и не важно.

Важно улыбаться.

— Вас называют писателем-фантастом, Денис. И в каждой вашей книге есть фантастическое допущение. Почему именно фантастика для вас — основной жанр?

Голос у нее несколько лучше внешности, но не намного, хотя она пытается припустить чуть хрипотцы для сексуальности, только получается похоже на хронический ларингит. Но вопрос нормальный, без второго дна. Возможно, она даже читала «Факельное шествие». Или «Плохие новости на понедельник».

— А почему нет? Чем фантастика хуже исторической драмы? Или городского романа? Скажите, Анна Каренина существовала в реальности? А каким был Кристобаль Колон, если он был? Тарас Бульба, князь Серебряный, Захар Беркут, д’Артаньян? Кто они? Исторические фигуры, плод воображения авторов? Вот Сенкевич выдумал Богуна или описал? Или и то и другое? Весь мир, который мы помним, выдуман писателями! Мы знаем войну 1812 года по роману Льва Толстого, революцию — по Лавреневу, Бабелю, Алексею Толстому. Все — войны, катаклизмы, великие открытия, научные свершения — для нас сохранили писатели. Кто из обычных людей станет читать хронику, когда есть романы? Восстание Спартака — это Джованьоли, ад — это Данте, Южная Америка — это Маркес. Каким останется в истории политик, зависит не от него и даже не от его дел, а от летописца. Что мы будем вспоминать о событии через 20-30-50 лет, зависит от того, что напишут о нем писатели.

— И журналисты! — не выдержал Кротов. — Между прочим…

Денис решил реплику не игнорировать, но подержал паузу, дожидаясь, пока закончат перевод на польский.

— В первом приближении — и журналисты тоже. Но статья живет несколько часов, в лучшем случае несколько дней или месяцев. Книги более долговечны, особенно хорошие книги. Мир, в котором вы живете сейчас, придуман нами — писателями, уж простите за нескромность! Все вы — если мне придет в голову описать сегодняшнюю встречу — станете плодом моего воображения, оставаясь при том обычными земными людьми! Да, это так… Воображаемое и реальное — это даже не Инь и Янь. Это просто одно и то же, и через несколько лет после того, как события произошли, никто не знает, что придумано, а что нет. Да что там — через несколько лет! Слышали присказку: врет как очевидец?

По залу прокатился легкий смешок.

— Меня считают фантастом, — продолжил Давыдов, улыбаясь, — но я не пишу фантастику. Я пишу о том, что мне интересно, что меня волнует. Мне надо сделать книгу такой, чтобы вы ее запомнили, чтобы порекомендовали прочесть ее вашим друзьям и близким. И если для этого нужно фантастическое допущение, то я с удовольствием его сделаю. И оно станет реальностью для тех, кто роман прочтет, полюбит моих героев и проживет с ними придуманный мною кусок жизни. Это не фантастика, это просто литература. В литературе нет высоких и низких жанров, есть хорошие писатели, которые пишут интересные книги, и плохие писатели, которые пишут книги скучные. Есть люди, не владеющие ремеслом, и люди, ремеслом владеющие. Одних вы будете читать, даже если они напишут телефонный справочник, а других не будете, что бы они ни написали. Первично читатель выбирает не жанр, а рассказчика. Вот и все. Я ответил на ваш вопрос?

Журналистка кивнула.

Денисов посмотрел на часы.

— Господа и дамы, я очень рад был бы беседовать с вами еще несколько часов, но — увы… Моя супруга, — он помахал рукой Карине, сидящей сразу за журналистскими креслами, и она улыбнулась ему в ответ, — уже поглядывает на меня с нетерпением. У нас полтора часа до начала регистрации, и, если мы хотим улететь, нам надо успеть доехать. Все присутствующие знают, что такое варшавские пробки…

По залу пробежал смешок.

— Поэтому очень вас прошу — последние два вопроса и начинайте подходить за автографами. Хорошо?

Публика загудела — тихонько, как разбуженный пчелиный улей. Кто-то потянулся к стенду за книгами, кто-то принялся доставать из сумок уже купленные тома.

— Денис Николаевич!

Давыдов не сразу нашел обладателя громкого, с металлическим отзвуком, голоса — тот стоял чуть в стороне от журналистов, кучковавшихся в правом углу.

Мужчина лет сорок пять — пятьдесят. Высокий. Худой, но не болезненно. Лицо вытянутое, с резкими складками вдоль носа, подбородок острый, губы — одно название: рот похож на разрез. Глубоко посаженные глаза — темные, внимательные. Человек повел головой так, словно ему мешал тугой воротник (точно капитан Овечкин из «Неуловимых»), и пригладил ладонью и без того гладко лежащие, зачесанные назад волосы.

— Да, слушаю вас…

Не журналист, отметил про себя Денис. Ни бейджика, ни наглости во взгляде. Читатель. Будем надеяться, благодарный.

— Скажите, Денис Николаевич, считаете ли вы, что писатель в некотором смысле является не только зеркалом, отражающим реальность, но и…

Гладковолосый поискал слово и внезапно, словно досадуя, что мысль высказана недостаточно четко, щелкнул сухими длинными пальцами. Щелчок этот произвел на публику странное воздействие — улей умолк, люди невольно повернулись к говорившему.

— …но и, — повторил тот, — творцом этой самой реальности?

— Простите? — переспросил Давыдов. — В каком смысле — творцом? Для читателей?

— Нет, нет! Что вы! — возразил человек и снова дернул шеей.

Никакого тугого воротника на нем не было — свободная водолазка, спортивный пиджак.

— С читателями как раз все понятно! Я говорю о настоящей реальности. Сегодня на сегодня. Думаете ли вы, что ваши книги, ваши мысли, ваши слова меняют мир, в котором вы живете? Мы все живем?

— Ну… — протянул Давыдов, пытаясь понять, о чем именно спросил у него гладковолосый. — Каждый писатель… Он, конечно… В долговременной перспективе каждая мало-мальски талантливо написанная книга оказывает влияние на людей, события, а значит, оказывает влияние на мир…

— Это слишком общо, — сказал мужчина и улыбнулся.

Если судить по улыбке (а Давыдов в улыбках разбирался — эта была свысока), гладковолосый знал ответ на заданный вопрос.

Странный тип.

Давыдов пожал плечами.

— Рад бы ответить конкретнее, но не могу. Писатель — не демиург. Писатель — точно такой же человек, как все остальные.

Мужчина покачал головой.

— Не совсем.

— Поверьте мне, — сказал Денис, прикладывая руки к сердцу. — Точно такой. Из плоти и крови. С такими же заботами. С такими же горестями и радостями. Может быть, более ранимый, самолюбивый, тщеславный, завистливый, но это не коренные отличия. Все люди такие в большей или меньшей степени. Мы так же болеем, так же страдаем, так же любим. Более того, в те минуты, когда мы не скрипим пером или не стучим по клавиатуре компьютера, мы вовсе ничем не отличаемся от любого сидящего в этом зале. Писать книги — это просто такая работа. Писатель пишет буквы на бумаге, издатель эти буквы продает — вот и все. Чистая коммерция, как модно теперь говорить…

Гладковолосый снова покачал головой.

Улыбки на его лице уже не было.

— Все значительно сложнее, Денис Николаевич. Все значительно сложнее.

Давыдов нашел глазами супругу — Карина хмурилась, внимательно разглядывая гостя. Как ни странно, все на стенде прислушивались к словам этого незнакомца с сухим, словно вырезанным из светлой древесины, лицом.

Даже эта сволочь Кротов.

Вот он сидит и скалится… Ждет, пока все закончится, чтобы написать несколько колких, полных сарказма и неприязни фраз в своей колонке.

Давыдов повернулся к гладковолосому, но того уже не было рядом со стендом — наверное, нашел себе собеседника поинтереснее.

— Ну-с, — сказал Давыдов, почему-то испытывая облегчение, словно после только что счастливо миновавшей опасности, — давайте приступим! За почерк — простите ради Бога! Не поверите, я совершенно отвык писать рукой! Право же, я не кокетничаю…

Он снял колпачок со старинной паркеровской ручки, подаренной ему отцом на тридцатилетие.



Борт аэробуса А-320. Рейс № 322, Нью-Йорк — Аруба

Карина дремала, положив голову на плечо Денису. Ровно гудели турбины. Давыдов посмотрел в иллюминатор: на краю крыла подмигивал тьме огонек. Маленькая добрая фея — хранительница путешественников и самолетов (он усмехнулся: пусть кто-то скажет, что профессия не определяет образ мысли или образ мысли — профессию!), сидя на обледеневшем дюрале, курила трубку, набитую ароматными травами. Жестокий воздушный поток не мог сбросить ее с крыла, как ни пытался, она не обращала на него внимания. Он лишь играл с ее волосами и раздувал уголек, тлеющий в резной трубочной чашке, — это его отблеск Давыдов видел в иллюминаторе.

Денис всмотрелся в пульсирующую за толстым стеклом темноту, словно силился разглядеть девочку, примостившуюся на краю бездны.

Нет никакой девочки, и никогда не было. Есть проклятое писательское воображение.

Образы. Запахи. Звуки.

Прав был гладковолосый с выставки, прав! Все не как у людей. Лезут же в голову разные глупости, будто бы это он — известный писатель Денис Давыдов — раскурил трубку с ароматными травами. За бортом минус пятьдесят, скорость пятьсот миль в час. Какое крыло? Да у мамонта сопли бы замерзли!

Самолетная фея. Фея-хранительница. Надо же…

Денис едва коснулся губами волос жены, вдохнул слабый аромат ее духов и легкий запах витающего вокруг сна. Карина дремала. Счастливая! Давыдов плохо спал в самолетах, даже в бизнес-классе. Так и не научился за многие часы перелетов, — каждый раз мучился и ругался шепотом.

Ну, ничего, ничего! Будет время и отоспаться.

Десять дней тропиков. Десять дней у океана вдвоем с Кариной. Он снова закрыл глаза и оперся затылком на широкий подголовник.

Длинный, длинный день…

Писатели — такие же люди, как и все остальные, только чуть сумасшедшее, но и писатели устают.

Хорошо, что не пришлось делать стыковку в день прилета.

В аэропорту Кеннеди никогда не знаешь, как пройдешь паспортный контроль: как-то Денис с Кариной простояли в очереди почти два с половиной часа и опоздали на рейс в Лос-Анджелес. Поэтому было принято решение не устраивать гонок, и Мартин не только заказал им номер в отеле «Томпсон», что возле Центрального парка, но сам лично встретил в зале прилета и отвез на Манхеттен.

Господин Мартин Рич давно уже был не просто литературным агентом, представляющим интересы экзотического писателя в США, а другом, насколько может быть другом человек, получающий тридцатипроцентное отчисление с гонорара за каждую изданную книгу.

Несмотря на джет-лаг, лежавший на веках тяжким грузом, Давыдовы поужинали вместе с ним в прекрасном французском ресторанчике на углу 47-й и 7-й. И к 22-м по местному времени, сытые и довольные, рухнули в свою постель размера «кинг-сайз», не думая ни о любви, ни о прекрасном виде на Центральный парк, открывавшемся из окон. После трансатлантического перелета и двух бутылок красного бургундского можно и нужно думать исключительно о сне.

На полу остались валяться мокрые полотенца, неразобранные чемоданы (а зачем их разбирать, если завтра снова в путь?) скалились открытыми крышками, через не задернутые до конца шторы в комнату сочились дрожащие неоновые огни Большого Яблока. Город гудел за окнами низким, тяжелым басом блюзмена. Вокруг памятника Колумбу в бесконечном хороводе крутились светляки фар, оранжевым горели гребешки на крышах таксомоторов, вскрикивали клаксоны. Ист-Сайд полыхал огнями на другой стороне Центрального парка, а они спали без задних ног, как и положено путешественникам, пролетевшим полмира.

Мартин, корректный и элегантный до невозможности, приехал вовремя — как раз к позднему завтраку, когда Давыдовы успели не только привести себя в порядок, но и заняться любовью, и снова привести себя в порядок. Это было традицией — начинать первый день путешествия с любви, и им обоим нравилась такая традиция.

После завтрака и неторопливой беседы о контракте с бразильским издательством (Рич вел свою линию ненавязчиво, но очень настойчиво, ведь Бразилия — огромный рынок, и тут очень важно не прогадать!) они втроем прогулялись к Земляничной поляне, посидели у озера.

День был прекрасным, не холодным, а нежно прохладным — в ветерке, заблудившемся между небоскребами, чувствовалось дыхание надвигающейся осени, но листву еще не окончательно выкрасило в багрянец, деревья щеголяли и зеленым, и желтым, и красным. До холодных ноябрьских дождей оставалась целая вечность — несколько недель восхитительного бабьего лета.

К Нью-Йорку нельзя относиться равнодушно.

Его можно только любить или ненавидеть.

Давыдовы его любили, поэтому минуты летели незаметно. День канул в лету за разговорами и прогулками, словно и не было его совсем.

Мартин лично отвез их в аэропорт.

Туннель к этому времени опустел, Квинс-бульвар освободился от дневного потока автомобилей и задышал полной грудью. Пробок не было, и они, приехав на место задолго до вылета, успели выпить по порции виски в баре и только после этого отправились на регистрацию.

JFK[1] в ночное время светился вовсю — стеклянные двери, распахиваясь, глотали новых и новых пассажиров. В терминале было не продохнуть от мужчин в «гавайках» и женщин в пляжных платьях. В изобилии звучала русская речь. Рич, заслышав знакомые фразеологические обороты, усмехнулся, пожал Денису руку, поцеловал Карину в щеку и исчез, унося в папке предварительный контракт, подписанный Давыдовым за обедом в ресторане в Джерси. Дружба — это, конечно, хорошо, но сделка могла принести Мартину больше сотни тысяч долларов, а это весьма весомая причина быть очень настойчивым агентом и гостеприимным хозяином.

Рейс на Арубу поднялся в воздух точно по расписанию, и огромный, как дом, А-320, оставив за собой бриллиантовую россыпь нью-йоркских огней, ринулся на юг. В тот момент, когда замученный бессонницей Давыдов вообразил себе самолетную фею, сидящую на кончике крыла, внизу, под гладким белым брюхом лайнера, плескались волны Карибского моря.

Денис не мог видеть того, что видел и знал экипаж аэробуса — прямо на них с юго-запада двигался грозовой фронт шириною в две с половиной сотни миль. Самолет летел чуть выше бури на высоте 29 000 футов, но все равно — тряхнуть могло серьезно, и обогнуть стреляющую молниями во все стороны тучу у лайнера не получилось бы — сильный встречный ветер резко увеличил расход горючего, ограничив дальность и сократив возможные варианты маневра.

Можно было вернуться в Майями или сеть в Доминикане, но неизвестно откуда взявшаяся непогода не показалась пилоту А-320 столь уж серьезным препятствием. Капитан принял решение идти на грозу, и это, в целом, было верным выбором. Ключевыми словами можно считать слова «в целом», так как никто из летящих рейсом № 322 — ни экипаж, ни тем более пассажиры — не могли знать еще об одном событии, происходившем именно в тот момент, когда аэробус подлетал к грозовому фронту.

В сотне миль от восточного побережья Гаити подводная гора, некогда бывшая вулканом, вдруг задрожала и лопнула, раскалываясь пополам. Естественно, землетрясение в глубине океана не могло сбить лайнер, летящий на высоте нескольких десятков тысяч футов.

Но это было не простое землетрясение.



Возле атлантического побережья острова Гаити. Доминиканская Республика. То же время

Лески, уходящие в глубину, слегка подрагивали от натяжения.

Лодка замерла неподвижно на гладкой темной воде, и двое рыбаков дремали, опершись на борт, в ожидании поклевки. Ночь была тихая. Легкая рябь от дыхания ночного ветерка пробегала по поверхности и тут же исчезала, и тогда звезды отражались в океане как в зеркале.

Сон рыбаков был чуток, но они не могли расслышать того, что происходило на глубине нескольких миль и вдалеке от того места, где на якорях-растяжках качался рыбацкий баркас. Они уже были мертвы, но не знали об этом — смерть только приближалась к лодке, оскалив прозрачные жидкие зубы.

Гора лопнула, земная кора раскололась, словно скорлупа высохшего ореха, и океанская вода потоком хлынула в распахнувшуюся алую щель. Сотни тысяч тонн влаги вскипели от соприкосновения с пузырящейся раскаленной магмой, вырвавшейся из пролома.

Это было похоже на взрыв, но куда страшнее взрыва. Возможно, атомный заряд в сотни мегатонн мог бы натворить большей беды, только и без него чудовищные силы принялись разрывать океаническое дно, и из огромной расщелины, словно из свежей раны, давление выжимало малиновую пасту, мгновенно исчезающую в миллиардах пузырьков и облаках пара.

Трещина становилась все шире и шире, взбегая по склону подводной горы, стекая вниз, на огромную, покрытую валунами долину, раскинувшуюся на дне океана на добрую сотню миль. Зрелище это было недоступно ни одному разумному существу, но крупная дрожь, сотрясающая земную твердь, и магма, превратившая в кипяток тысячи и тысячи тонн океанской воды, несли смерть не только подводным обитателям. Ударная волна, родившаяся в толще вод в результате землетрясения, уже начала свое движение к береговому шельфу, чтобы превратиться в разрушительное цунами спустя какие-то сорок минут. Но на этом катаклизм не закончился. То, что случилось несколько позже, оказалась еще более фатальным для многих людей, хотя эти разрушения надежно скрывались от человеческого взгляда на глубине в несколько километров под толщей соленой воды.

Малиновый свет, льющийся из треснувшей плоти планеты, разорвал вечную тьму океанских глубин. Огромная долина, по которой бежала трещина, осветилась, и если бы человеческий глаз мог видеть открывшуюся картину, то удивлению свидетелей не было бы предела.

На каменном плоскогорье, образуя правильный квадрат, стояли десятки пирамидальных сооружений. Стройность и геометрическая правильность фигуры не оставляла и доли сомнений в том, что пирамиды — не природные образования и возникли здесь не случайно. Но если бы кто-то и усомнился в искусственном происхождении всего комплекса сооружений, при взгляде на гигантское строение, возвышавшееся в центре, сомнения рассеялись бы наверняка.

Если малые пирамиды, образовывавшие квадрат со стороной в несколько километров, можно было сравнить с пирамидой Хеопса, то центральное строение превосходило ее как минимум раза в три и возвышалось над своими «спутниками», как Голиаф над когортой Давидов. По мере того, как трещина в плато распахивала свою малиново-алую пасть все больше и больше, приближаясь к гигантскому ансамблю из каменных великанов, становились видны и мелкие, вернее, сравнительно мелкие детали. Из-под осадочных наслоений, которые вздымало вверх кипением воды, показались участки исполинской стены, некогда охватывавшей весь комплекс строений.

Раскаленным мерцающим лезвием разлом вскрыл циклопическое сооружение, как нож — консервную банку. Едва показавшись из небытия, стена, составленная из многотонных блоков, разлетелась вдребезги, обрушиваясь в горячую бездну фрагментами. Края трещины стремительно расходились, пирамиды зашевелились, словно живые.

Их стройное геометрическое расположение нарушилось — ряды сместились, наползая друг на друга. Они валились, словно были возведены не из камня, скрепленного сверхпрочным раствором, а из пластиковых кубиков, которые капризный ребенок может разбросать одним ударом ноги. Центральная пирамида все еще стояла. Океанское дно под ней качалось, но само строение сохраняло форму, хотя на плоскостях уже появились ступени и трещины.

Разлом подошел вплотную к ее стенам и вгрызся раскаленными зубами в огромное каменное тело. Средняя часть гигантского сооружения зависла над огненной пустотой, все шире и шире разевавшей пасть. Стены пирамиды начали осыпаться, стройный граненый силуэт оплыл, ребра сломались. Еще несколько минут все балансировало на грани обрушения, затем сила, сокрушившая морское дно на многие десятки километров вокруг, наконец-то взяла верх над тем, что строилось для вечности.

Устав сопротивляться, грандиозное сооружение ухнуло вниз, в разверстую бездну, пузырившуюся малиновой магмой. Вихри кипящей воды рванулись вверх, уничтожая все живое на своем пути. Вода, хлынувшая в провал, увлекала за собой верхние слои, а вместе с ними и обитателей океана. Стремительные потоки тащили рыбу, черепах, медуз, дельфинов и планктон вниз, а навстречу им, из глубины, вверх летели струи нагретой до температуры кипения воды. Все, что попадало в поток кипятка, мгновенно сваривалось — весь океан над местом катастрофы превращался в марсельский суп.

Когда остатки пирамид и стены окончательно исчезли в вихре пузырей, взвеси и пара, со дна провала вдруг полыхнуло огнем. Но не мрачным пурпуром разогретой до тысяч градусов вулканической магмы, а невероятно ярким, почти что голубого цвета сиянием, мгновенно наполнившем толщу воды от дна до самой поверхности. Вспышка была холодной (в противном случае, наверное, от такой интенсивности светового потока вскипел бы весь мировой океан). Казалось, ничего более яркого в мире и быть не может, но, как оказалось — может. Свет пульсировал — нарастал, ослабевал и снова набирал силу. Безжалостные жернова наползающих друг на друга чудовищных, совершенно недоступных для осмысления масс камня пережевывали останки циклопического сооружения. Но вот края провала вздыбились, завернулись наружу и вдруг стремительно пошли на сближение, выталкивая прочь воду, пар, черную, еще дышащую жаром пену остывающей магмы. В тот момент, когда трещина сомкнулась, свет, который до того казался нестерпимо ярким, полыхнул с утроенной силой. Океан на сотни миль вокруг озарился голубым, переходящим в белое неестественным сиянием. Озарились воды, волны, тучи, нависшие над белыми пенными гребнями. Потоки света пронзили и океанскую толщу, и напоенный влагой штормовой воздух: молнии растворились в этом сиянии бесследно.

Казалось, весь мир — снизу и до самых звезд — был залит этим сиянием.

Рыбаки проснулись оттого, что вокруг них гудела и пузырилась вода.

— Езус! — пробормотал один из них, пожилой крупный мужчина с изъеденным оспинами лицом и редкими седыми волосами под старой соломенной шляпой, протирая глаза. — Езус и Санта Мария! Что это, Христа ради!

Якорный конец на корме заскрипел и лопнул со звуком разорвавшейся струны. Баркас начало кренить на нос и левый борт: передний якорь держал крепко, грозя опрокинуть лодку.

— Мигель! — крикнул второй рыбак. Он был помоложе, коренастый, широкий и очень смуглый — явно с примесью индейской крови. — Режь, Мигель!

Пожилой, раскорячившись крабом, бросился к носовому концу, на ходу зубами раскрывая наваху, но резануть канат не успел. Вырвав скобу, за которую был привязан, конец скользнул за борт и тут же исчез в глубине.

— Дьявол! — выругался Мигель.

Потерять два якоря за пару минут — вот же невезение!

Он оглянулся и замер, в ужасе приоткрыв рот.

Было темно, как бывает темно ночью в тропиках — расцвеченное мириадами звезд небо, серебрящийся, текучий океан, но все, что вблизи, прячется в глубокой, осязаемой тьме. Сейчас Мигель наблюдал, как края этой тьмы загибаются, глотая сверкающее от звездной пыли небо. Лодка, ускоряясь с каждой секундой, скользила по внутренней поверхности огромной воронки, заслонявшей горизонт. Когда-то старый рыбак видел в цирке аттракцион: мотоцикл мчится по стенке внутри деревянной бочки параллельно полу и почему-то не падает наземь. Сейчас баркас, в котором находились они с напарником, летел, словно подвешенный на невидимой нити, посреди огромной водяной стены. Отчетливо пахло вареной рыбой, брызги были горячими, Мигеля вдруг прошиб пот — океан курился слабым дымком. Рыбак увидел, как рядом с ними распадается на пласты в потоках воды туша мертвого тунца. Это было невероятно, но так страшно, что в происходящее сразу пришлось поверить.

Мигель схватился за борт лодки и впился в него, ломая ногти.

— Пауло! — выдавил он из перехваченного судорогой горла. — Держись!

Стало слышно, как гудит воронка, в которую их засасывало. От этого звука заболели зубы и глаза начали чесаться изнутри.

Старый рыбак видел, как напарник рухнул на дно баркаса и пытается залезть под банку, смешно оттопыривая зад и хватаясь за пайолы. Снизу зарокотало, словно там, на дне воронки, разразилась буря с громом и молниями. В следующий момент вода начала светиться. Сначала мерцая, слабо, как от фосфоресцирующих водорослей. Но потом снизу полыхнуло нестерпимо голубым пламенем, все озарилось как днем, и в тот же момент, увидев размеры пропасти, в которую падал баркас, Мигель завизжал пронзительно, совершенно не по-мужски. В уши снова ударил подводный гром, страшно зашумела вода, и рыбаков швырнуло вверх, вознося из воронки к звездному небу с непреодолимой силой. Миг — и баркас оказался вновь висящим над пропастью, но на этот раз лодка зависла на гребне огромной волны, и волна эта — воистину чудовищная — мчалась сквозь тьму с басовитым недобрым ревом.

Все вокруг светилось тем самым голубым светом: и вода, и небо, и воздух. Свет был везде. Мигель рухнул на дно баркаса оглушенный, полуслепой, испуганный до потери человеческого облика, а волна уже нависала над берегом, над рыбацкой деревней, над городками, разбросанными по побережью, над людьми, которым было уже не убежать…



Борт аэробуса А-320. Рейс № 322, Нью-Йорк — Аруба

Аэробус А-320 пронзил верхушку грозовой тучи и влетел в свет.

Вскрикнули пилоты, заслоняя ладонями глаза: на несколько секунд они ослепли и потеряли контроль над самолетом. Голубое мерцание наполнило салон авиалайнера, по краям широко раскинутых крыльев заплясали тысячи маленьких огоньков, словно по кромкам кто-то развесил веселые неоновые гирлянды. Самолет окутался неясным голубым туманом — так в мультфильмах рисуют магнитное поле, — контуры лайнера потеряли четкость, стали размытыми.

Давыдов, смотревший в иллюминатор, тоже ненадолго ослеп, проснувшаяся от его вскрика Карина зажмурилась от испуга. Лайнер качнуло, нестройный хор воплей запаниковавших пассажиров перерос в рев.

Оглушенный, растерянный Денис заморгал, пытаясь избавиться от радужных кругов, беспорядочно пляшущих перед глазами, но под веки словно песка насыпали. А-320 тряхнуло еще раз, потом еще, а спустя секунду огромная туша лайнера запрыгала по воздушным ямам, словно телега по разбитой ухабистой дороге. Загремели пластмассовые панели, несколько багажных ящиков раскрылись, и оттуда полетела ручная кладь. За дверью туалета кто-то пронзительно завизжал. В служебном отсеке с грохотом обрушилась тележка, и по проходу, подпрыгивая, покатились бутылки.

Давыдов прижал жену к себе. То, что он испытывал, трудно было назвать страхом — Денис не верил в происходящее. Все казалось ему кадрами, надерганными из разных голливудских фильмов-катастроф, коих он в детстве и юности пересмотрел достаточно. Для полноты картины не хватало только вылетевших наружу кислородных масок да мигающего света — вопреки шаблону, лампы в салоне светили ровно.

— Дамы и господа, — голос пилота в динамиках системы оповещения звучал почти бесстрастно. Пилот на таких рейсах всегда был профессионалом с опытом нештатных ситуаций и вел себя соответственно.

— Наш лайнер попал в зону повышенной турбулентности. Оставайтесь на своих местах, не поддавайтесь панике, заверяю вас: экипаж полностью контролирует ситуацию…

Крики и стоны ужаса в салоне стали тише, густой, хорошо поставленный голос командира действовал на пассажиров успокаивающе. Пилот, конечно, мог врать, но верить в такой поворот событий никому не хотелось. Казалось, от голоса капитана лайнера даже тряска уменьшилась, хотя, скорее всего, это было не так. Просто все, что могло упасть, уже упало, включая незадачливого пассажира в туалете.

— Мы все, — продолжал командир экипажа, — наблюдали странное природное явление. Но это не повод для паники, дамы и господа! В давние времена, как я понимаю, такое видели моряки, плававшие в этих широтах. Голубое свечение, которое вы заметили на крыльях, они наблюдали на мачтах своих кораблей и называли огнями Святого Эльма. Зрелище впечатляющее, но совершенно безвредное. Под нами бушует буря, но мы находимся выше грозового фронта и нам ничего не грозит…

Самолет трясло, словно он разгонялся по грунтовке, но теперь в салоне воцарилась условная тишина — нет, панели все так же дребезжали, а те, кто успел заорать, охрипли от ужаса и теперь только тихо всхлипывали. Пассажиры слушали завораживающие интонации пилота так, будто от их внимания зависело, выберутся они живыми из этой ситуации или нет. Давыдов чувствовал, как хрипло и неровно дышит Карина, как сильно сжимает она его руку и ее короткие ногти медленно погружаются в его кожу. Он посмотрел на жену, и та ответила ему полным тревоги взглядом.

Хорошо бы командир экипажа говорил правду!

А-320 не падал и не пытался снизиться в аварийном режиме, как, например, при потере герметичности, скорее уж понемногу набирал высоту, стараясь достичь полетного потолка и выйти из турбулентности.

— Через несколько минут наш лайнер наберет дополнительную высоту и тряска уменьшиться, просим вас не расстегивать привязные ремни и оставаться на своих местах. Сияние, которое вы видели, не что иное, как редкое электрическое явление. Аэробус оснащен всеми возможными элементами защиты, и никакие поля не повлияют на нашу навигационную аппаратуру и двигательную установку.

Врет ведь, подумал Давыдов, так как по первому образованию был инженером и прекрасно понимал, что капитан А-320 кривит душой. От нестерпимого сияния, в котором они находились считаные минуты назад, в поле зрения все еще кружились черные хлопья — отходила от шока сетчатка. Редкое электрическое явление!

И тут самолет перестало болтать — так лодка с мелкой волны влетает в защищенную бухту и скользит по глади, как по маслу. По салону прокатился дружный вздох, а потом раздались аплодисменты. Некоторые пассажиры принялись обниматься от полноты чувств — особенно усердствовали два толстяка в «гавайках», сидевшие в креслах наискосок от четы Давыдовых. По проходам, собирая раскатившиеся бутылки, побежали стюардессы. Вылетевшие из багажных отсеков сумки снова отправились на свои места.

Карина по-прежнему прижималась к мужу.

Денис чувствовал, что испытанный им только что ужас понемногу отступает, а на смену ему приходит какое-то поразительное хладнокровие, отстраненность, никогда ему не свойственная. Он ощущал себя странно. Это смутно походило на «отходняк» от наркоза, но не длинного «масочного», а короткого, внутривенного. Когда-то Давыдову вправляли выбитое плечо, и после сомбревина он испытывал нечто подобное. Но ведь никакого сомбревина не было!

Они и не пили сегодня почти ничего — пару бокалов сухого калифорнийского и пятидесятиграммовую дозу виски можно не учитывать, да и времени прошло изрядно. Но факт оставался фактом, отмахнуться от того, что с ним что-то не так, Денис не мог.

Болел затылок, щипало кончики пальцев, причем щипало так, что боль от впившихся ему в руку ногтей Карины стала затихать. Денису казалось, что он стоит по пояс в воде (он почти физически ощущал влажный холод, плещущийся на уровне пупка), а ступни и икры ног кусают маленькие голодные рыбки. Давыдов поймал себя на том, что ощущение очень реальное, а если закрыть глаза, то впору поплескать водой на жену и соседей.

Но не было ни кошки, ни колыбельки… Был салон лайнера, скользящего на реактивной тяге в разреженном воздухе на высоте 30 000 футов, был жестокий мороз за окном иллюминатора, и только что закончилась сильнейшая тряска, от которой лязгали зубы и повизгивали испуганные до потери пульса пассажиры.

Вода по пояс, самолетная фея, рыбки — вот же чертовщина! Разве что в минералке, которую разносили минут пятнадцать назад, был ЛСД… Хотелось надеяться, что это было так, — потому, что поверить в галлюцинацию было куда безопаснее, чем в происходящее с ними в реальности.

— Не бойся, — прошептал Давыдов на ушко жене, а может быть, и самому себе. — Все хорошо…

— Денис, — отозвалась Карина, — ты в порядке? Что с тобой? У тебя сердце бьется так, будто вот-вот выскочит!

— Ну, не каждый день такое увидишь. Скажу честно, душа в пятках, но штаны в порядке…

— Я поэт, — сказала жена, не сводя с него глаз (зрачки до сих пор были расширены, а кожа на лице мертвенно-бледная — только билась на виске голубая жилка), — зовусь Незнайка…

Он всегда удивлялся ее умению «держать лицо». Самообладание у Карины Олеговны было такое, что любой мужик спекся бы от зависти, — ведь испугана до смерти, а не подает вида. Вот еще бы руку отпустила, а то насквозь процарапает!

Давыдов заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась вымученной, но это было все, что он мог изобразить лицом: немеющие мышцы отказывались повиноваться.

— Я в порядке… Ты не могла бы… А то немного больно!

— Ох! Прости!

Карина разжала хватку и с ужасом уставилась на кровавые следы от ногтей, тут же взбухшие на тыльной стороне его ладони.

— Прости, милый… Я не хотела!

— Ерунда…

Денис легонько коснулся ее щеки.

— Ты у меня смелая.

— Ты просто не представляешь, как я испугалась, — возразила она. — До смерти…

— Ты? Испугалась? Брось! Ты не умеешь бояться.

— Еще как умею. Я подумала, что было бы очень глупо погибнуть так… Мы столько лет собирались провести отпуск только вдвоем. Было бы очень несправедливо. И еще… Мы же совершенно не думали о том, что будет, если нас не будет.

Давыдов понял, что она говорит о Мишке, который остался в Киеве. О Мишке, которого они впервые за много лет не взяли с собой — он уже взрослый и сам захотел остаться. Денис представил себе, что было бы, — и похолодел.

«Дела должно приводить в порядок, друг любезный! — сказал он сам себе. — И не на смертном одре, а заранее.

Ну случилось бы с ними сейчас несчастье, и что тогда? Как семья собрала бы «до кучи» все, что они с Кариной заработали? Права Карина, на все сто права. Было бы очень несправедливо…»

Карина вдруг ойкнула и схватилась за висок.

— В чем дело? — испуганно спросил Давыдов. — Что с тобой?

— Кольнуло. Я перенервничала. Знаешь, так разболелась голова… Я вообще странно себя ощущаю. Тело — как не мое. Зато виски сверлит — мама не горюй!

— У меня тоже болит голова, — пожаловался Денис, оглядываясь вокруг. — Хорошо, что хоть без инфарктов обошлось.

Стюардессы как раз выводили из туалета того самого крикливого пассажира — вполне прилично одетого мужчину, но почему-то мокрого с головы до ног. Судя по виду джентльмена, последние пять минут были не самыми лучшими в его жизни.

Рослые девицы держали страдальца под руки, а он едва плелся по проходу на подгибающихся ногах.

— А может, и не обошлось… — добавил Давыдов. — Кто знает, что там у кого внутри? Вот этот парень, он похож на кролика, которого только что выплюнул обожравшийся удав… Кролик сам не свой от счастья, но обосрамшись… И стыдно, и радостно.

— Тебе тоже стыдно и радостно? — спросила супруга, как показалось Денису, не без иронии.

— Я почему-то по наивности полагал, что смерти не боюсь…

— По наивности… — хмыкнула Карина. — Ты не похож на юную институтку, Давыдов. Ты мужик тертый, просто не хочешь себе признаться, что такая вот глупая кончина тебя пугает. Смерти и старости, Чехов ты мой, боятся все. А кто говорит, что не боится, — врет.

Она достала из косметички пудреницу и, осмотрев себя в крошечном металлическом зеркальце, буквально в два движения поправила макияж и прическу.

— И я ее боюсь, Ден. Я ее не просто боюсь, а, прости за тавтологию, до смерти боюсь. Врачи — они к смерти привыкают, но привыкнуть и принять — две большие разницы.

— Ты — и старости боишься? — спросил Давыдов, пытаясь превратить разговор в шутку. — Тебе-то ее чего бояться? Ты — пластический хирург, у тебя вечная молодость практически в кармане.

— Глупый ты, — улыбнулась Карина, но улыбка у нее была грустной. — Больше всего старости боятся как раз пластические хирурги. Мы точно знаем, что от нее не уйти. Старость — она не в морщинах и не в обвисших сиськах. Старость — она вот тут…

Жена постучала себя пальцем по виску и снова поморщилась от боли.

— Мы не со старостью боремся, мы кожу на морде натягиваем. А со старостью бороться бесполезно, скальпелем триппер не вылечишь…

— Циничная ты женщина, Карина, — Денис обнял жену за плечи.

— Я не циничная. Я умная. И не знаю, как тебе, а мне до смерти хочется выпить.

— Хм… — Давыдов посмотрел наверх.

В багажном отделении над их рядом кресел, в запечатанном пакете из дьюти-фри лежала бутылка «Гленморанж».

— Так вроде правила авиакомпании запрещают…

— Плевать я хотела на правила. Если я сейчас не выпью, то кому-нибудь расцарапаю физиономию. Внутри у меня все завязалось в узел и дрожит, как заячий хвост.

— Как кроличий… — не удержался Денис.

— Хорошо, — легко согласилась Карина. — Как кроличий! Согласна! У меня отходняк. Я, наверное, с детства так не пугалась. Есть два варианта: или безудержный секс, или безудержное пьянство.

— Как по мне, так первое — более привлекательная идея.

— Есть проблемы, — вздохнула Карина. — У нас полный самолет свидетелей.

— Пусть завидуют, — решительно предложил Давыдов.

— Они не будут завидовать. Они будут, как в старом анекдоте — советовать. А это гораздо хуже. Остается только одно средство — выпить, и пусть все эти американские чистоплюи засунут свои правила себе…

Она задумалась.

— В общем, не важно — куда. Их личное дело.

— Ты все-таки циничная женщина.

— И умная. Умные — всегда немного циники. Ты нальешь жене выпить? Или?

Он налил Карине выпить. И выпил сам. Но даже после стакана виски его не отпустило. Просто ощущение «чужеродности» стало не таким ярким — так человек чувствует зубную боль после нескольких таблеток обезболивающего. Вроде и боли нет, а болит.

К чести работников авиакомпании В6, никто им и слова не сказал, и по прилету в аэропорт Королевы Беатрис супруги Давыдовы были основательно навеселе.



Аруба. Октябрь

Было нежарко, но очень влажно. Наполненный ночным дыханием океана воздух пахнул совершенно иначе, чем в Нью-Йорке, — какими-то сладковатыми цветами. Давыдову подумалось, что запах этот напоминает душок тления.

— Как мясная орхидея, — вспомнил он. — От нее несет на расстоянии двух десятков шагов. Издалека она пахнет именно так: как дохлый кот в подвале.

Помогая супруге сесть в такси, он вдруг неожиданно для себя сообразил, что никогда в жизни не видел мясной орхидеи. Даже не был уверен, существует ли вообще такой цветок, а уж говорить о запахе…

— Аквамарин Резорт, — приказал Давыдов таксисту.

Карина положила ладонь ему на колено.

Рука ее была горяча, он чувствовал ее тепло через льняную ткань так, словно она касалась голой кожи.

В таксомоторе работал кондиционер. Прохладный воздух отдавал кожзаменителем, хорошим сигарным табаком и потом. Свет фар нарезал темноту на ленты.

Денис закрыл глаза.

Он привык ложиться поздно, гораздо позже двух часов ночи, но сегодня спать ему хотелось нестерпимо. Нервное потрясение, выпитый виски, отдача от трансатлантического джет-лага давали о себе знать — действительность плыла перед глазами, дрожала пустынным миражем.

«Надо будет соблюсти традицию и спать, спать… — подумал Давыдов, поглаживая тонкую кисть жены. — Обязательно соблюсти традицию. Мы всегда занимаемся любовью в первую ночь на новом месте. Всегда».

Но с традицией не задалось.

Когда он вышел из душа, где, стоя с полузакрытыми глазами, смывал с себя пахнущий пережитым страхом полетный пот, Карина уже спала. Она лежала поверх простыней, обнаженная, в такой бесстыдной позе, что Денис уже через секунду понял — кое-кто в его организме бодрствует вопреки всему.

Совсем не хочет спать.

Он лег рядом с женой, обнял ее за бедро. Она подтянула его руку себе под грудь и прижалась к чреслам Давыдова голыми ягодицами.

— Будь джентльменом, — прошептала она. — Я почти труп… Спи. Утром все будет…

— Если получится, — прошептал Денис в ответ.

Но Карина уже не слышала его слов — дыхание стало ровным, размеренным. Он вдохнул слабый запах шампуня, исходящий от ее волос, и закрыл глаза.

На этот раз Давыдову удалось уснуть, хотя одна часть его организма усиленно протестовала.

За окнами шумел океан.

Огромный и беспокойный, он ворочался совсем рядом — не более чем в полусотне шагов от их бунгало. Шуршали, набегая на песок, невысокие волны и тут же откатывались, оставляя пенные следы.