Развернув коня и устремившись на восток, он получил возможность обдумать многое, и не в последнюю очередь – исчезновение герцога Андроника.
– Нашел? – осведомился Деметрий.
Вид у него был измученный, как будто он много ночей не спал.
– Мы зачистили их дозор. Видели дым их лагеря. – Небогато в таком изложении.
Деметрий свирепо зыркнул на истриканского хана.
– Получше, чем вышло у остальных. Христос Вседержитель, один из этих болванов предположил, что они пойдут морем!
Дариуш склонился над примитивной картой.
– Он, милорд, зажат в горах, как вы и предполагали, и через несколько дней у них кончится продовольствие. Те деревни не станут кормить армию. Может быть, нам и воевать не придется.
– Ты говоришь, как мой отец, – бросил Деметрий.
Дариуш вздрогнул – какая странная и нетипичная реплика.
Деметрий посмотрел на своего чародея, Аэскепилеса. И на бывшего главного камергера.
Аэскепилес очень тихо сказал:
– Я уже говорил, что мы должны убить императора. А потом представить все так, будто его убил в отчаянии неприятель. О последнем я позабочусь. Но он должен умереть, а для этого нужно атаковать. Если императора перенесут через горы…
– Через Пеналты? В конце зимы? – рассмеялся Деметрий и покачал головой. – Птица – и та околеет!
Дариуш, который охотился в Пеналтах с малых лет, не согласился.
– Милорд, – сказал он.
Деметрий поднял руку.
– Не надо брюзжать, мне нет до этого дела. Мне не интересно отсиживаться в снегах и ждать, когда они перемрут от голода. Или хуже – сдадутся, и у нас будет куча свидетелей.
– Это можно уладить, – улыбнулся Аэскепилес.
Деметрий умолк. Его взгляд стал жестким.
– Мне ясно, колдун, что ты мне нужен. Но берегись. Когда все кончится, нам понадобится империя. Если я перебью гвардию, то кто защитит меня, когда я стану императором?
– Вашего отца, вы хотите сказать, – осторожно поправил Дариуш.
– Мой отец… м-м… отошел от воинских дел, – сказал Деметрий. – Эта борьба его больше не заботит, и он собирается в монастырь.
Отвернулся почему-то не Деметрий, а Аэскепилес.
Дариуш поджал губы, потом кивнул.
– Понятно, – ответил он.
Главный кавалерийский отряд возглавил сэр Кристос. У каждого фракейского страдиота было по две лошади, и теперь, когда разведчики расчистили землю, кони отлично шли по снегу. Деметрий выступил во втором дивизионе со всей бывалой отцовской пехотой, а сэр Стефанос собрал арьергард, объединив внушительный отряд фракейских крестьян, вооруженных топорами, лучников из поместий вокруг Лоники и наемную истриканскую кавалерию.
Путь, на который разведчикам понадобился целый день, войска проделали всего за четыре часа. Они наскоро разбили лагерь у подножия высокого кряжа и связались с пикетом Верки, находившимся на вершине. Разорили лес и соорудили большие костры, вид на которые перекрывался ордой продрогших часовых и заснеженной горой.
Перед рассветом Верки двинул армию по склону вверх. Луна высвечивала дорогу – если можно так выразиться: то была черная полоса замерзшей грязи, пересекавшая белоснежный покров, но шли они достаточно быстро. Когда сумерки почти сменились зарей, они различили строй неподвижных часовых в красных камзолах и яркое мерцание сорока костров. Увидели восходящий к небу дым и почувствовали его запах. Великолепный красный шатер, стоявший посреди лагеря, был хорошо заметен, как и сорок тяжелых фургонов с неприятельской поклажей.
Дариуш считал план безрассудным – он так и сказал и теперь завороженно наблюдал за тем, как Деметрий осторожно передвигал свое войско.
По приказу молодого командира Аэскепилес послал в небеса маленькую шаровую молнию.
Фракейцы взревели, как монстры из земель Диких. Ветераны герцога Андроника ринулись вперед, распевая псалмы. Кавалерия надвинулась с флангов.
На востоке, за морем, солнце уже показалось над горизонтом, но здесь, в горах и вдали от берега, оно проявилось только оранжево-розовой каймой, очертившей горные пики. Проваливаясь в снег, атакующие спешили вперед.
Кто-то истошно заорал от нестерпимой боли.
Рухнула лошадь.
Неприятельские часовые не двигались и не били тревогу.
Упал еще один человек. Это случилось невдалеке от Дариуша, и тот заметил, как под ногами у него разверзлась яма. Боец провалился и рухнул на колья. Снежная западня.
Дариуш остановился.
Лагерь был хорош, и его захватили целехоньким. Взяли запас дров, а огромные костры прогорели до углей, но кострища остались, большие и теплые. Взяли и обоз – сорок отличных фургонов с продовольствием и разными полезными вещами, включая портативную оружейную кузницу.
Еще там была дюжина бочек с вином, и эти бочки вскрыли прежде, чем подоспели офицеры.
Сверкнула вспышка. Раздался грохот, как будто посреди лагеря ударила молния.
Аэскепилес уже бежал туда.
Дариуш наткнулся на Верки, который смотрел, как умирает его разведчик. Тот выпил вина, и оно оказалось отравлено. Он сучил ногами по утоптанному снегу, его рвало кровью, и кровь струилась из прочих отверстий.
– Мать их так! – выругался Верки.
– Как давно они ушли? – спросил Дариуш.
У Верки был жалкий вид.
– Два дня по меньшей мере, – ответил он. – Должно быть, тот дозор, с которым мы дрались, поддерживал костры.
На пути оказался особенно каверзный двойной карман, и нордиканцам пришлось расчищать путь лопатами, чтобы прошел хоть кто-нибудь, а Красный Рыцарь оцепенел в седле.
«Эй!»
Гармодий торжествовал.
«Твой маленький подарок?»
«Он поймет, что это то же заклятие, которым он зарядил амулеты».
«Значит, ему известно, что Кронмир у нас?»
«И то, что его поимели. Рассвирепеет будь здоров».
«А если он развернется? Он еще может возвратиться в Лонику кружным путем, и так же быстро, как мы минуем холмы, а то и быстрее».
В уютных покоях Дворца воспоминаний Красного Рыцаря было тепло. Гармодий сидел, закинув ноги на подлокотник огромного кресла. Он поднял кубок с дымящимся пряным вином.
«Не развернется. Он будет уязвлен, его самолюбие пострадает. И он пойдет за тобой».
«Хочешь, чтобы я передал эту похвальбу остальным?»
Гармодий пожал плечами.
«Мне бы лучше остановиться. Ты так самоуверен, что мне плевать на победу – главное, чтобы ты оказался не прав».
Гармодий кивнул.
«Можно показать мое лучшее творение?» – спросил он.
Фантом молодого капитана дал разрешение. Они очутились в мастерской – эфирном помещении, в котором соединилось несколько мастерских, известных Габриэлю Мурьену. У ближайшей стены стояла скамья – заурядная деревянная лавка, заваленная инструментами, и на каждом горело оккультное начертание.
И там же покоился меч.
«Что это?» – спросил капитан, превозмогая расцветающую головную боль.
«Разящий клинок», – ответил Гармодий.
«Для меня?» – вдруг устрашился капитан.
Гармодий рассмеялся отвратительным, жутким смехом:
«О нет, мой мальчик. Я не настолько неблагодарен. – Он поднял меч и взмахнул им, как мальчишка новой игрушкой. – Это для меня».
Мэг тосковала по своим фургонам. Ей не хватало уюта и надежности ослиной упряжки, но в первую очередь – возможности держать в тепле и сухости ноги. В фургоне не было сырости ни в снегопад, ни в ледяной ливень.
Совсем другое дело – взбираться на гору, подгоняя упрямого осла.
Джон Ле Бэйлли шел где-то далеко впереди. Растянутая на добрые шесть миль по высоким кряжам и крутым горам, армия истончилась до ширины в одну вьючную животину. Они поднялись выше границы снега, что в некотором роде облегчило Мэг жизнь, так как земля промерзла. Но пальцы ног при каждой остановке немели, а ей был пятьдесят один год, и яркое приключение теперь казалось чудовищным испытанием на выносливость.
К полудню они достигли ручья – или того, что в прочие времена года выглядело как высохшее русло или хилая струйка воды.
Первого марта это был поток шириной двадцать футов, который несся так быстро, что мелкие камни безостановочно катились по дну. Пока Мэг смотрела, течением принесло целое дерево – оно окунулось, звучно ударилось о булыжник и продолжило путь.
Колонна собиралась на плато; мужчины и женщины с растущим отчаянием пытались как угодно согреть ноги. А день даже не был особенно холодным.
Большую часть всадников Красный Рыцарь взялся переправлять традиционным способом – при помощи веревок и лошадей. Двое упали, и на другом берегу развели два огромных костра в попытке спасти промокших, продрогших бедолаг.
Мэг даже не потрудилась спорить. Она перекинула три ледовых моста: один получился дамбой, а два других имели высокие арки и избыток опор.
Капралы и ветераны подняли шум, выкрикивая приказы. Плавучее дерево видели все.
– Могу достать тебе лошадь, – сказал Красный Рыцарь.
Он подъехал к Мэг, наблюдавшей за переправкой женщин.
– А для остальных? – спросила она.
Он поджал губы.
– Да. Ледовый мост – замечательный трюк. Мне надо поучиться, а то расходую слишком много энергии.
Она посмотрела ему в глаза.
– Это правда твой план?
Он выглядел великаном в полном доспехе и двух огромных плащах, похожих на шерстяной кокон. С пожатием плечами лишь великолепная золотая брошь на правом плече поднялась на дюйм.
– Мой план накрылся, когда Андроник призвал в разгар зимы пять тысяч душ. Я этого не ожидал. И сейчас выполняется мой… хм… третий альтернативный план. – На краткий миг его неизменное бесстрастие дало трещину. – Дурак я, пожалуй, был, когда затеял все это зимой. Но… мастер Смит посоветовал поторапливаться. А Кронмир сказал, что императора убьют.
Мэг покачала головой. На них смотрели.
– Еще один день, и мы начнем терять людей. Не все схоларии привыкли к такой жизни, а лошадей нечем кормить. Мы продержимся на корме для мулов…
– А потом съедим мулов, – закончил он. – Я знаю.
Но слово свое он сдержал, и к следующему привалу все женщины сидели на запасных лошадях. Включая Кайтлин де Тоубрей, которая со своим пузом прошла всю восточную сторону гор.
С наступлением темноты они не остановились.
Красного Рыцаря заметили за спешным совещанием с сэром Гельфредом; костры развели и пищу приготовили – вернее, съели холодной, а горячим выпили чай или просто кипяток, причем в огромном количестве. А после снова пустились в путь.
Покинув костры, армия сразу приступила к спуску. Три дня она скиталась по кряжам, то вверх, то вниз, но теперь наклон стал устойчивым, а ледяная дорога, расчищенная изможденными нордиканцами, превратилась в двухколейную, не столь засыпанную снегом, а потом – в каменистый тракт.
За час до рассвета, когда голодная и невыспавшаяся Мэг почувствовала себя комком старых суставов и нервов, они обогнули отрог по длинной кривой, и все, кто дошел до края, ахнули.
Там оказался крутой обрыв. Дорога продолжалась; она тянулась под огромными каменными арками по каменным же опорам и низвергалась уступами, словно замерзший горный водопад, но скала была высотой в полтысячи футов, и поток, который струился внизу, терялся во тьме – догадаться о нем удавалось лишь по гулкому грохоту его ледяных вод.
Обрыв устрашал, но крики поднялись из-за далеких мерцающих огней, которые навели на мысли о сказочном народе. Где-то – во всяком случае, в пределах досягаемости – существовали свет и тепло.
Аэскепилес взглянул на остатки опор ледового моста и выругался, а потом спросил:
– Насколько он прочен?
После короткого ритуала сбора он построил свой.
– Он сделал три, – показал Деметрий мечом.
– Я должен поберечь силы, – ответил Аэскепилес. – Если он транжирит свои – тем лучше.
Городок назывался Амфиполисом, и его ворота взяли штурмом. Ветераны отряда не стали никого предупреждать и обошлись без формальных призывов к сдаче, а город и знать не знал, что в горах над ним появилось вражеское войско. Перед рассветом ветераны приставили лестницы к низким стенам, как делали в Арелате. Пятьдесят фракейских солдат, очутившихся не с той стороны главных ворот, умерли очень быстро – обманутые, пойманные в ловушку и истребленные подчистую. Сэр Йоханнес не потрудился взять пленных.
Отец Арно с Гельфредом сидели в седлах посреди главной площади и кричали на Красного Рыцаря, пока к ним не присоединился император. Имея при себе сотню воинов, он шел зачищать улицы от лучников – непобедимых лучников.
– Вы никакой не рыцарь, если отдадите этот город на растерзание, – заявил отец Арно.
Красный Рыцарь сложился пополам, и его вырвало на снег.
– Пьян он, что ли? – вскричал Арно.
Тоби покачал головой.
Сэр Майкл перехватил у священника поводья.
– Он устал. А это, отче, прошу извинить, – война.
– Мы в землях Диких так не воюем! – парировал отец Арно.
– У Диких нет серебряных канделябров и красивых девиц, – буркнул Красный Рыцарь. – Будьте вы прокляты с вашей непогрешимой моралью! Мы солдаты, а это – вражеский город, который взят приступом. Люди продрогли, они измотаны и час назад почти потеряли надежду согреться.
Он показал на Джона Ле Бэйлли, который пинком распахнул дверь и запустил в дом трех ратников, а те погнали на снег затаившееся семейство и прислугу. Затем дом заняла дюжина воительниц из отряда.
Пока они наблюдали за этой драмой, сэр Бесканон выволок из здания Уилфула Убийцу, а дюжина человек с кожаными ведрами пыталась тем временем потушить пожар, который тот устроил.
– Это бессмысленно. Если к Богу мне не воззвать, то я обращусь к вашей человечности, – сказал отец Арно.
– А с чего вы взяли, что во мне есть что-то человеческое? – крикнул ему в лицо Красный Рыцарь. – Вы хотите, чтобы я спасал мир, но ни один невинный не пострадал? Так не бывает. На войне убивают. А теперь прочь с дороги, мне еще нужно запланировать зверства на завтра!
Тоби дождался, пока его господин скроется в доме мэра.
– Он неважно справляется, – сказал Тоби. – Он, между прочим, болен и встревожен – на случай, если вы, джентльмены, не понимаете.
Он выхватил яблоко из корзины у пробегавшего мимо мародера и надкусил. Потом последовал за хозяином.
На рассвете, согревшись за ночь и набрав вдоволь продовольствия, армия возобновила движение.
Разграбленный город, лишившийся припасов и вьючных животных, провожал ее угрюмым молчанием. Горожан не воодушевило даже присутствие их императора.
– Этот город перейдет под вашу опеку, если вы когда-нибудь станете править Фраке, – заметил отец Арно, когда они взяли курс на запад.
– Тогда я совершу для него что-нибудь доброе. Отец, я понимаю, что вы хороший человек, и сам я, кем бы ни казался, себя считаю тоже хорошим. На самом деле я этим горд. Мы, извините, находимся в положении, которого не исправить ни молитвой, ни благородной кавалерийской атакой. А потому оставьте меня в покое, а?
– Никогда, Габриэль, – свирепо улыбнулся отец Арно. – Я никогда, ни за что не оставлю вас в покое.
Красный Рыцарь потер висок, который пульсировал, как после многодневного запоя.
Армия продвигалась на запад со всей скоростью, какая была посильна для двух тысяч измотанных солдат, женщин и вьючных животных.
– Ты поклялся, что он не пойдет через Пеналты, – тихо напомнил Аэскепилес.
Деметрий рассматривал лежавший внизу город.
– Теперь его армия находится между нами и Лоникой, – продолжил Аэскепилес. – Велик ли твой столичный гарнизон?
Деметрий жевал большой палец. Он обкусывал мозоль и глотал ошметки.
– Сукин сын, – проговорил он.
– Догоним его на равнине, – предложил Дариуш. – Путь будет свободным и ровным.
Сэр Кристос мотнул головой в шлеме.
– Мы обескровливаем людей, – сказал он.
– Как и он, – возразил Деметрий. – Они прихватили десяток городских страдиотов, которые попросту сдались при первой возможности. Дезертиров изловили уже почти сотню.
Сэр Кристос тяжко и отрывисто вздохнул, но промолчал.
– Поднять знамя, – приказал Деметрий. – Разведчиков – вперед. И всех истриканцев – вперед. Превратим жизнь узурпатора в ад.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
ХАРНДОН – КОРОЛЕВА
Через четыре дня после Рождества в Харндонский порт прибыли три корабля. На борту главного находился сэр Джеральд Рэндом, который привез весь груз морейских мехов за вычетом только уступок этрусским купцам, а также пятнадцать тонн меда из земель Диких. В сундуки городских этрусских банков поступили тысячи леопардов за счет ссуд, а предпочтения в торговле предметами роскоши претерпели резкое изменение.
Сэр Джеральд был замечен входящим во дворец для передачи королю шкур, меда и золота.
В Смитфилде, на большой рыночной площади за пределами западных городских ворот рабочие начали строить площадку и зрительские трибуны для поистине невиданного турнира. По реке сплавляли лес: огромные бревна просто бросали в воду, и они плыли по Альбину от границы земель Диких.
Меха сэра Джеральда продавались за полновесное серебро: много их досталось харндонским этрускам-купцам, которые заплатили больше, но, без сомнения, знали, как переложить бремя расходов на покупателей. Но поток серебра не иссякал, и, как первое весеннее тепло растапливает снег и приводит в движение замерзшие ручьи, так и оно, серебро, потекло на новый королевский монетный двор, который поразительно напоминал мастерскую мастера Пиэла.
Подмостки были готовы, и Эдмунд начал чеканить серебро, как только прибыл первый груз. За воротами мастера Пиэла стоял на страже целый отряд харндонских ополченцев, у которых, теперь облаченных в доспехи наполовину, поубавилось гордости по сравнению с рождественской ночью. Держать в простое сотню подмастерьев и квалифицированных работников, чтобы они по зиме изображали солдат, было накладно и утомительно, да и мороз не дремал.
Но никто не атаковал новоиспеченный монетный двор, и монеты потекли.
Почти сразу, как только они появились – мешки монет – на рыночных площадях, торговля преобразилась. Они внушали доверие. Они были увесисты.
В них содержалось отменное серебро.
Но если на улицах король восторжествовал, то во дворце ему было не до веселья. Месяцы, последовавшие за Рождеством, прошли чередой поражений и для королевы по мере того, как утроба ее округлялась, а король становился все равнодушнее. Галаада д’Акра арестовали и бросили в башню, хотя всерьез, похоже, никто не подозревал его в убийстве леди Эммоты. Другой королевский оруженосец просто исчез. Одни говорили, что его убили; другие – что он отправился в отцовское поместье, опасаясь за свою жизнь и репутацию.
Оскорбительные наветы множились, и королева начала подумывать, что у нее есть соперница – что король обзавелся любовницей. Такое случалось, и долг требовал от нее игнорировать подобное поведение.
Мириться с соперницами было не в ее характере. Как и с пьесой о вавилонской блуднице, которую разыграли у нее под окнами под хохот Жана де Вральи. И короля. И сэра Рохана, наемные актеры-этруски которого куражились, произнося непроизносимое и распевая неисполнимое.
Леди Альмспенд коротала дни за отработкой мелких герметических приемов и чтением старых бумаг короля – а также трудов его мастера герметизма и других советников. Она твердила, что это захватывающие работы, и постоянно делала пометки, а ее госпожа расхаживала по своим покоям, где без толку прибиралась Диота.
На девятой неделе нового года Дезидерата села за письменный стол, заваленный пыльными документами и свежими записями Ребекки, и взяла чистый пергамент, праздно задавшись вопросом, сколько овец пало жертвой ее переписки.
«Дорогой Рено», – написала она брату, который находился в сотнях лиг – на юге, в Л’Окситане.
Глядя на эти слова, она вспомнила все доводы, которые привела, когда приняла брачное предложение короля Альбы. И ответные реплики брата. Его гнев. Его жажду ссоры.
Обращение к Рено за помощью приведет к необратимым последствиям.
Она рассматривала слова на пергаменте, представляя, как ее достопочтенный брат поднимает своих рыцарей и ведет их на север. Воображая, что ожидает его – западные горы, которые останутся беззащитными против змеев, виверн и худших тварей, какие там так и кишели.
Видя вживую, как он сражается с ее мужем.
Она помусолила кончик пера.
– У вас весь рот в чернилах – что скажут люди? – проворчала Диота.
– Мое чрево уже с дом величиной, женщина. Никто и не посмотрит на меня.
Дезидерате не нравилась беременность. Все ее раздражало, утренняя тошнота угнетала, мочевой пузырь был вечно полон, а хуже всего, что к ней утратили интерес придворные рыцари. Они не обращали на нее внимания. Сплетни сплетнями, а подлинной пыткой оказалась утрата обожания.
Она задумалась о турнире. Она уже устала от мыслей о нем. Идея принадлежала ей, а теперь…
Теперь Королевой Любви могла стать любовница короля. А она будет просто королевой. Королевой, которая безнадежно на сносях, чей муж подозревает ее в беспардонной измене и склонен высмеивать.
Мысль пригласить на турнир брата уже почти облеклась в слова, когда ее внимание привлек один из пыльных пергаментов Ребекки.
Она машинально пробежала глазами записи готическим шрифтом. Даже без навыков Ребекки она уже начала разбирать почерк крупных игроков.
В данном случае это был подлый предатель Планжере.
Взгляд остановился на слове «изнасилование».
У королевы перехватило дыхание, а рот наполнился желчью.
Склонившись, сколько смогла, не лишая себя удобства, она положила голову на столешницу и закрыла глаза.
Дверь отворилась, и Дезидерата услышала летучие шаги Альмспенд, затем – короткий испуганный вздох.
Королева заставила себя сесть прямо.
В бездонных глазах Ребекки читалась тревога.
– Какая же я дура, – сказала она. – Я не хотела оставлять это на виду. Королева молча смотрела на нее.
– Я не могу уничтожить исторический документ, – сказала Альмспенд.
– Мой муж, – проговорила королева. Ей было трудно дышать. – Мой муж, – повторила она.
– Мадам… это случилось много лет назад. Он, несомненно, понес кару и примирился с Господом. – Альмспенд заломила руки.
Но мир королевы – само ее представление о себе и короле – разваливался, как дамба под напором весенних горных потоков. Она силилась сделать вдох.
– Король, мой муж, – каркнула она. Пальцы нащупали пергамент. – Изнасиловал родную сестру. Она прокляла его. О Боже, Боже…
Альмспенд взяла и разгладила документ.
– Да, – сказала она. – Он еще не стал королем и был очень юн. – Взглянув на королеву, она сменила тактику. – Учтите, что это написал Планжере, а он изменник. – Она посмотрела на дату.
Королева взялась за сердце и откинулась на спинку кресла. Вздохнуть не получалось. Руки похолодели. Младенец брыкнулся, она вскрикнула, и Альмспенд положила руку ей на голову.
Королева взглянула на нее округлившимися глазами: до нее дошло – Лиссен Карак, тот самый миг, когда… И она снова вскрикнула, как от боли:
– Конечно! Красный Рыцарь – его сын!
Имперская армия, как нарек свое войско Красный Рыцарь, прибыла на равнины Виотии, когда с аккуратно огороженных полей сошел последний снег, еще лежавший в затененных углах. Но промерзшая почва была тверда, как сталь, и звенела под копытами его конницы.
На день опережая врага, отряд вступил в плодородный край и двинулся по старой каменной дороге на северо-запад.
Иви – или «Евы», по выражению солдат – распахнул перед ними ворота. Казалось бы, чудо, но разорение Амфиполиса сделалось притчей во языцех. А император на этот раз явил себя лично, разодетый в багряные и пурпурные шелка поверх мехов. Великолепную меховую шапку венчала маленькая золотая корона.
Когда ворота открыли, народ вышел его приветствовать, и стало ясно, что здесь солдаты никого не тронут.
Красный Рыцарь направился прямиком в герцогскую резиденцию, одну из ставок Андроника – прекрасный замок на сорок комнат с большим залом и замечательными деревянными конструкциями и старинными статуями. Его принял камергер, и он расквартировал в замке армию.
Затем призвал отца Арно.
Священник явился.
Мегас Дукас сидел подле императора: тот обедал, а Красный Рыцарь ему прислуживал. Отец Арно терпеливо ждал приглашения, поскольку изучил морейский этикет и приблизительно представлял, зачем его вызвали.
Император ел так, будто никто на него не смотрел, и учтиво беседовал с графом Заком, который подливал ему вина, и с сэром Георгием, державшим его салфетку, и с Харальдом Деркенсаном – тот стоял рядом с топором на плече.
Настоящие слуги тоже присутствовали, и при каждом был схоларий, следивший за подопечным, как кот за мышью.
Красный Рыцарь обернулся, перехватил взгляд отца Арно и подмигнул.
Отец Арно был потрясен, но в то же время доволен.
Император разговаривал о погоде и некоторых различиях между альбанским и имперским богослужением. Отец Арно удивленно отметил, сколь хорошо Красный Рыцарь осведомлен об альбанских обычаях.
Под конец император съел что-то очень сладкое и липкое. Он поднял руку, прося дать салфетку, взглянул на отца Арно и улыбнулся.
– А, преподобный воитель! Милости просим к нам!
Отец Арно шагнул вперед и низко поклонился.
– Император рад, что вы командуете отрядом рыцарей, которые охраняют порядок в городе, – объявил Красный Рыцарь.
– Нам предстоит осада и придется удерживать стены? – спросил отец Арно.
Император улыбнулся.
– Я предпочел бы, чтобы мой Мегас Дукас повел нашу армию в бой, где Бог нам явит милосердие. Но у командующего нашими войсками другие намерения.
Красный Рыцарь забрал блюдо, и отец Арно поймал себя на том, что ему неловко смотреть, как тот выжидает подле императора, словно слуга. Красный Рыцарь поклонился, спустился с помоста и вышел за дверь, возле которой обслуживали благородных господ и женщин, обремененный блюдом с остатками двух фазанов, жаренных в шафранном соусе и так раззолоченных фольгой, что они сверкали, как будто сделанные из чистого золота.
Отец Арно поклонился императору, взял сервировочное блюдо с чем-то вроде брокколи, приправленной чесноком, и последовал за Красным Рыцарем.
На выходе из зала пара слуг – настоящих слуг – вынула у того из рук блюдо, выказав откровенное презрение профессионалов к любителям.
– Вы хорошо прислуживаете, – заметил отец Арно.
– Было время научиться. Я много лет ходил в отцовских пажах. Тикондага слишком далека от цивилизации, чтобы усвоить манеры, но я прислуживал многим известным людям.
Он направился за слугами в кухню и, оказавшись там, схватил с подноса недоеденного фазана, встал в нише и принялся жевать.
Отец Арно решил позаботиться и о себе и взял здоровенный ломоть надкушенного пирога с курятиной, изюмом, специями и сахаром. Тот лежал себе на подносе без дела и невостребованный.
– В кувшине есть вино, – подсказал Красный Рыцарь. – Люблю кухни. Во всяком случае, хорошо обустроенные. Я мог бы здесь поселиться.
– Но мы отступаем, – сказал отец Арно.
– Да, – кивнул Красный Рыцарь.
Он прикончил фазана, и на руках осталась липкая золотая фольга.
– Вы можете удержать это место.
Красный Рыцарь склонил голову набок, как озадаченный щенок.
– И вашим и нашим не получится, – сказал он.
Отец Арно перепачкался в имбире и сахаре.
– Вашим и нашим? – повторил он.
Сказались мальчишеские привычки, и он принялся облизывать пальцы. Пирог был что надо.
– Вы же не хотите, чтобы разграбили оба города. Вы были правы. Я устал и раздражен. И я ошибся. Мне следовало иметь голову на плечах и приструнить моих людей. А теперь вы предлагаете мне удержать это место? Да неужели? – Красный Рыцарь покачал головой. – Когда начнется сражение, я постараюсь устроить его как можно дальше отсюда.
– Похоже, что император рассчитывает на вашу – и Божью – победу. – Отец Арно не нашел кубка и выпил из кувшина.
– Император добр и хорош настолько, что он не в силах представить, как это дочь его продала, камергер предал, а магистр ударил в спину. – Красный Рыцарь повел бровью. – У вас какие-то особые права на вино или можно и мне немного, если заслуживаю?
Отец Арно протянул ему кувшин.
– Император – неважный стратег, – заметил он.
– Он не семи пядей во лбу, – признал Красный Рыцарь и выдержал паузу. – Не от мира сего, – добавил он. – Это мягко говоря.
– Вы точно знаете, что дочь его предала? – спросил отец Арно.
– Меня там не было, но готов держать пари. Я могу доказать, что она послала гонцов к Андронику. А Кронмир считает, что вся измена от нее и пошла.
– Ужасно, – откликнулся отец Арно.
– Разве? Арно, он же никудышный император. Ему наплевать на то, ради чего другие готовы положить жизнь, – в том числе на обуздание этрусков. Представьте, каково жить во дворце и смотреть, как твой отец обрекает империю на прозябание и гибель. Представьте, что в ваших силах это остановить. При том что вас с рождения учили почитать и превозносить тысячелетнюю историю, которую уничтожают на глазах.
Он улыбнулся.
Арно был осторожен и напирать не стал. Ему не хотелось разрушать неведомые чары, которые развязали его собеседнику язык.
– Вы говорите о вашем детстве?
– Вовсе нет, – рассмеялся тот. – Мой отец был лучшим солдатом, какого я знал, а моя мать прекраснее всех на свете. У нас был лучший замок – прочнейший, волшебный, и его прочили мне, если я покажу себя достойным. – Он уставился в кухонные дали. – Вот почему, когда я выяснил… – Он умолк. Затем медленно повернулся и посмотрел на священника. – А вы молодчина, черт побери! Давайте на этом и остановимся?
Отец Арно улыбнулся.
– Значит, я нынче буду дежурным офицером?
Красный Рыцарь кивнул.
– В четвертом часу вас сменит сэр Гэвин, так что вам выпадет два часа сна перед выступлением.
– Попомните мои слова! – сказал Уилфул Убийца.
И был на этот раз прав. Они выступили, едва занялся рассвет, покинув лучшие на свете постели: уютные, теплые, гостеприимные. Отряд был расквартирован в городе, и горожане обходились с воинами как с героями – жуткими героями. Бент и Длинная Лапища разделили ложе в доме торговца шерстью, и стряпуха подала им на завтрак хлеб, обжаренный в яйцах и приправленный кленовым сиропом. При виде этого Бент сильно удивился.
– Я и не помню, когда мне в последний раз по доброй воле готовили завтрак, – признался он и вытер липкие усы рукавом.
– Ну и какие мысли? – спросил Длинная Лапища.
– О чем? – задал Бент встречный вопрос тоном, который берут, когда уже знают ответ, но хотят выгадать время на размышления.
– Да ладно, – откликнулся Длинная Лапища, снимая свое седло с домашней стойки – отличной и очень удобной штуковины в холодное утро. Он возложил его на спину своего жеребца. Тот всхрапнул. – Ты и сам знаешь. Мы могли взять этот город штурмом. Перебить мужчин. Отыметь женщин. Правильно?
– Ну да, – согласился Бент.
– А мы едим завтрак, и она подала его на лучших оловянных тарелках – ты обратил внимание?
Бент снова согласился. Их взгляды встретились, когда он тоже заседлал своего коня.
– Изменить пару слов – и вот командир объявляет штурм. Стряпуха мертва или хуже, а эти тарелки лежат у меня в переметной суме. – Бент приладил уздечку. – Но никакого завтрака, так?
– О том и речь, – улыбнулся Длинная Лапища.
С восходом солнца стало очевидно, что фракейцы продвигались всю ночь. Они опоздали самую малость, чтобы застигнуть город врасплох, и конные патрули графа Зака доложили об их приближении, когда имперская армия построилась на городской площади.
Красный Рыцарь поднялся на башню у главных ворот – нелегкое дело при полной выкладке. Сэр Майкл и сэр Йоханнес последовали за ним, и совещание продлилось очень недолго.
А потом войско пришло в движение и выдвинулось через северные ворота в то самое время, когда страж южных ворот вступил в переговоры с фракейцами.
Первым вышел граф Зак с тремя сотнями вардариотов, Гельфредом и пятьюдесятью воинами в зеленом. Немного южнее города они разбились на небольшие отряды и, повинуясь сигналу графа, помчались через промерзшие поля с намерением взять город в клещи.
Следом вышли страдиоты – сперва городские, а потом схоларии, которые охраняли обоз: длинную вереницу мулов, ослов, нескольких захваченных в Амфиполисе лошадей и дюжины новеньких фургонов. Понадобилось довольно много времени, чтобы вся процессия миновала ворота.
Сразу же к югу от города, почти под стенами, из оливковой рощи вырвались вардариоты графа Зака. Они врезались в авангард фракейцев, как бритва, и промчались стремительно, оставив за собой кровавый след.
Истриканцы Деметрия дали им отпор, появившись южнее из дальней лесополосы. Они образовали стройный ряд, воздели мечи эфесами вровень с тетивой луков, имея, таким образом, возможность сыпать стрелами и держать наготове клинки. С боевыми кличами они устремились к людям графа Зака. Два отряда приготовились к лобовому столкновению. Стояла ранняя весна, и пыли не было. Цепи противников широко растянулись, выискивая слабые места и обходные пути, а затем сплелись, и каждый воин прошел между двумя лошадьми атакующих.
Обе стороны мгновенно сплотились. Всадников хана повышибало больше, но они возобновили натиск, и хваленые вардариоты, дрогнув, обратились в бегство. Люди хана погнали их, и больше сотни фракейских тяжелых конников, которых первоначально преследовали вардариоты в красном, теперь изменили курс и устремились за этими кусачими мухами.
Длинные луки защитников стен застали их врасплох. Фракейцы вообразили, что все неприятельские лучники уже убрались, отступили. Триста стрел, даже выпущенных издалека, опустошили седла и убили на месте много лошадей.
А потом нанес удар Гельфред, который выдвинул на запад из-под стен своих разведчиков. У него было всего пятьдесят человек, но они наделали много шума, и люди хана сломались, убоявшись худшей ловушки.
Вардариоты моментально развернулись – их коронный прием. Какой-то миг стрелы летели во все стороны, но истриканцы были разбиты. Они оставили на поле битвы две-три дюжины покойников.
Вардариоты заново сформировали отряд, подобрали раненых и отступили под сень оливковых деревьев. Люди Гельфреда не пострадали и растворились в лесу северо-западнее города.
Красный Рыцарь проследил за финалом сражения от подножия южной башни. Затем он развернул скакуна, помчался во весь опор через город и успел застать лучников, которые под предводительством Бента выезжали через северные ворота.
Бент отсалютовал, а лучники приветственно взревели.
Вылазка обошлась ему в сорок душ, но дала выиграть день.