Сдает назад, стараясь не потерять лицо. Шпат позволил себе помечтать, как Хейнрейл идет на подобную уступку, дабы предотвратить раскол Братства, но, скорее всего, ушлая сволочь будет цепляться за власть, пока может. Впрочем, это завтрашняя проблема, поэтому он сосредоточился на том, чтобы вылезти из катера, не опрокинув всю посудину. Правая нога уже полностью недвижима, также прихватило и левое плечо. В итоге он оставил на причале отпечаток правой ладони: пока выползал, промял пальцами смолистое покрытие. Неуловимого шустряка из него не выйдет. Отпечаток тут же стал заполняться дождевой водой.

Во время того визита в увеселительное заведение Гваан захотел выпить стакан крови. На нем была темная одежда, и окружающие могли видеть только его внешнюю реакцию, а не то, что происходило внутри. Однако некоторые посетители перед употреблением крови раздевались по пояс, им нравилось, что окружающие могут видеть реакцию их организма. В результате Спасения Великим Изменением кровеносная и пищеварительная системы призраков за ненадобностью атрофировались, но остались в виде рудимента. А так как их тела полупрозрачны, то при попадании крови внутрь они постепенно принимают красноватый оттенок, вены отчаянно пульсируют, пищевод набухает, печень увеличивается в размерах… В общем, зрелище не для слабонервных.

Онгент по новой завел свою чудаковатую академическую шарманку, болтая с Дредгером, будто и не держал у его глотки нож, а его бойца не сковал невидимыми цепями.

Шпат подошел к нему и забрал у Дредгера пушку.

Сам же принявший кровь постепенно впадает в состояние прострации, у него начинаются галлюцинации, которые могут длиться несколько часов в зависимости от дозы. Но это еще цветочки по сравнению с поеданием животных живьем. Сам Гваан Гху на такое не решился, но и посмотреть на это со стороны было почти невозможно, даже в квартале воздушных шаров. Если за стакан крови в случае облавы можно отделаться небольшим штрафом, то за поедание животных грозит длительное тюремное заключение. Поэтому в увеселительных заведениях их можно отведать только в специальных помещениях и без свидетелей. Несчастных животных привозят контрабандой с других планет. По крайне мере считается, что возродить их в подпольных, нелегальных лабораториях на самой планете невозможно. Генофонд тщательно охранялся.

– В прошлом, сэр, Братство вело с вами дела, и, по-моему, никому из нас не хочется менять былые договоренности. Как предлагал профессор, мы заплатим за прокат вашей лодки и уйдем отсюда пешком, не причинив неудобств. Устраивает?

Окуляры Дредгера щелкали и жужжали, пока он изучающе рассматривал каменного человека.

– Пацан, да ты идти-то не можешь. Завтра твое слово не будет весить ничего.

– Оно весит сегодня. – Шпат извлек из ружья алхимический заряд: небольшую стеклянную капсулу с флогистоном, заключенную в люльку из дерева и увитую рунами подавления. Он вручил оружие и патрон Дредгеру – показать уважение, – и похромал через рабочую площадку к ночным улицам Мойки.

Лишь единожды Гваан Гху все-таки пришлось наблюдать процесс поедания животного – не по собственной инициативе, а в приказном порядке. В одном из помещений Службы секретных исследований профессора Праан Тлу были собраны ученые, высокопоставленные чиновники, высшее военное руководство и философы. Перед началом эксперимента все поклялись хранить тайну об увиденном в течение ста лет. В клетке сидел небольшой пушистый зверек картеро, специально доставленный с планеты рабов. Ему предстояло через несколько минут быть съеденным заживо, умереть в страшных муках на благо науки. Съесть зверька должен был доброволец, увешанный всевозможными датчиками, фиксирующими реакцию организма. Позже Гваан Гху узнал, что доброволец являлся активным членом движения за Обратное Временное Спасение, выступавшего за возврат призраков в лоно гуманоидного развития. На тот момент Гваан Гху даже не знал о существовании такого движения, информация на эту тему была засекречена. Тчаан Цлу, испытуемый, стоял абсолютно голый. Он, полупрозрачный, приблизился к зверьку, который, еще живой, стал медленно в него погружаться. Раздался отчаянный крик. Та часть картеро, которая уже проникла в тело призрака, была мгновенно разорвана на мелкие клочки. Внутренности Тчаан бешено завибрировали, наливаясь кровью. Несчастный зверек уже не мог кричать. Еще живой, он погружался все глубже и глубже в тело призрака, словно растворяясь в нем. Ужасное зрелище. Наконец все стихло. Картеро исчез в теле призрака, которое вдруг перестало быть прозрачным. Казалось, Тчаан Цлу обрел плоть. Подул ветер. У всех присутствующих гравитаторы были включены на полную мощность. Порыв ветра был достаточно сильным, чтобы унести любого призрака. Тело Тчаан Цлу, несмотря на отсутствие гравитатора, даже не шелохнулось. Ветер стих. Тело испытуемого опять стало полупрозрачным. Оно отрыгнуло останки зверька – кости и шкурку, то, что не смогло переварить. Все уставились на эти обескровленные останки некогда милого зверька. В зале стояла гробовая тишина.

Они шагали назад, в район многоэтажек, который стал штаб-квартирой той странной штуки, где Шпат стоял во главе, как ты эту штуку ни назови. Осколок Братства, памятник Иджевым идеалам, укрытие от городского хаоса. Да хоть непрерывные поминки по Холерному Рыцарю. Шпат медленно брел по переулкам, подтягивал отказавшую ногу и останавливался каждые пять минут передохнуть или перемолвиться с тем или иным сподвижником.

Крыс мотался туда и обратно, разнося послания Таммура и других воров. Он гонял по крышам и успевал обернуться за ничтожное время. Большинство тех, кто избежал чанов для сала, движутся сюда, пополнять ряды сторонников Шпата. Некоторые приспешники Хейнрейла поменяли сторону – со Шпатом им нечего было надеяться на выгоду, значит, они решили, что в воздухе запахло переменами. А там воняло, как серными осадками с Колокольной Скалы.

Может быть, это путь к Великому Обратному Изменению, а может, прямая дорога к превращению призраков в монстров? Ответа не знал никто, поскольку возрождение местных животных и привоз их с других планет находились под строжайшим запретом. Обрести все, потеряв все. Очередная цитата из Философского Трактата. Один раз призраки уже проделали этот путь. Второй раз в обратном направлении пройти этой дорогой они были не готовы. Но главное, в этом не было особой необходимости. Призраков вполне устраивало их теперешнее положение. А их история как гуманоидной цивилизации уже забылась, вернее, почти забылась…

Опять вернулся Крыс и сообщил, что Кари пришла вперед них. Что Мирен вынес ее из опасности. Доставляя весть, Крыс рычал, ясно выражал мнение о новом хахале Кари. Шпат вдруг почувствовал неожиданный укол ревности. Одиночество убивает каменных людей быстрее хвори. Сводит с ума, когда нельзя прикоснуться, ощутить, как прикоснулись к тебе. Ты перестаешь предупреждать других и увечишься. Или едешь на остров, или просто сдаешься и бредешь в океан. Близость в любом ее виде – вот еще одна вещь, отнятая у него болезнью, часть жизни, сломанная этой чумой.

Гваан Гху почувствовал прилив жизненных сил. Они уже решили с Вааной заканчивать завтрак, когда не очень сильный порыв ветра сдул их. Гваан с отчаянным усилием рванулся навстречу к Ваане и в последний момент успел схватить ее за руку.

Кари, со своим странным сочетанием самовлюбленного безрассудства и доброты, его не боялась. Не важно, как часто он или город напоминали ей, что с ним надо обращаться как с ходячей инфекцией, каменным раком, способным ее погубить, она настойчиво относилась к нему как к другу. Он прикинул, насколько связь с колоколами, с Черными Железными богами, объясняла ее странности. Грезы наяву – дело новое, но не сосчитать число бессонных ночей, когда он расхаживал по комнате, слушая ее плач среди беспокойных снов.

– Милый, что с тобой? Мы надежно пристегнуты. Сейчас сработают катушки.

Он не осмеливался ее обнять – пускай она каменной хвори не боялась, но Шпат давно поклялся не передавать свое проклятие ни одной живой душе, если это в его силах; даже взыскивая или вымогая для Братства, он был осторожен, можно сказать, заботлив с теми, кому угрожал. Если он наносил побои – а это приходилось делать редко, учитывая его силу, – то всегда тщательно избегал контакта своей каменной шкуры с открытыми ранами. Он не обнял Кари ни разу. А может, подумалось ему, и стоило.

Вместо ответа он притянул жену к себе и стал жадно ее целовать. Ваана ответила на его поцелуй, и их тела переплелись. Невидимая нить из катушек свободно разматывалась со скоростью ветра, а их слившиеся в поцелуе тела продолжали подниматься. Когда срабатывает страховочная инерционная катушка, всегда происходит достаточно резкий толчок. Чтобы избежать травм, они срабатывают на достаточной высоте, где уже нет деревьев, строений и других предметов, о которые можно удариться. Увлеченные друг другом, Гваан и Ваана почти не ощутили толчка.

Он впитывал боль ревности и потерь и лелеял эту боль, пока шел. По крайней мере, сердце его еще не закаменело.

Ваана поняла, что Гваан возбудился и сейчас попытается овладеть ею.

Они вышли на берег канала и повернули налево, спускаясь вдоль стоячих вод к гавани. Миновали почерневший остов барки Угрюмой Мамули. Могилу Холерного Рыцаря.

Видимо, приманившись на думы о Кари, Онгент поравнялся со Шпатом. Улыбался, будто вышел на запланированную прогулку, в антропологическую экспедицию – узнать, как там живется другой половине города. Шаркал в своем халате, как дряхлый старикан, забывчивый дедуля, улизнувший из-под присмотра. По улице Желаний и тому, как Онгент управился с Дредгером, ясно – он куда больше, чем бесхитростный ученый. Однако растущая боль в груди напоминала Шпату, что он по-прежнему хочет жить, а для этого ему необходимо профессорское колдовство.

– Гваан, не здесь. Дети могут в любой момент проснуться.

– Что ж, – произнес Онгент, – это меня воодушевило, если позволишь так выразиться. Как думаешь, сколь долго воровская гильдия сможет уберегать нас от алхимиков?

– Недолго. И она называется Братство. – В заурядном случае можно было бы затихариться, залечь на дно на Мойке, Могильнике или в другом бедняцком квартале. Там сколько угодно схронов и потайных мест, полно приверженцев и сочувствующих, которые помогут укрыться. Но сейчас, когда Братство поделено между лагерями Шпата и Хейнрейла, вероятней всего, что сальники уже взяли след. Адское пекло, да может, они сейчас подойдут к дому и увидят, как тот сверкает от свечек!

Они разжали объятия, и их стало медленно относить в разные стороны. Во время медленного спуска Гваан любовался прекрасным полупрозрачным телом своей жены. Она была почти в два раза моложе его. Сквозь ее тело просматривалась уютная зеленая лужайка с множеством цветов, на которую им предстояло спуститься. А все-таки он успел схватить ее за руку. Значит, он спас бы ей жизнь в случае опасности. Сегодня для него это было очень важно.

– Что ж, – произнес Онгент, – тогда за дело! Мне сказали, что алкагеста уже недостаточно для лечения твоего… недуга. – Профессор неопределенно махнул рукой на прихваченное известью плечо Шпата. – И что юная Кариллон вызвала меня добровольцем поспособствовать применению чар. Это знак того, как она тебя ценит, мой мальчик! Она сбежала из моего дома и понеслась прямиком к тебе – хотелось бы, чтоб она сразу попросила меня о помощи, а не, хм, ускоряла события до такой степени. Впрочем, пускай! Оставим прошлое в прошлом.

Опустившись прямо в цветы, они, сгорая от нетерпения, бросились в спальню. Потом, по дороге на работу, Гваан вспоминал интимные подробности их бурного совокупления. В отношении любви и продолжения рода физиология призраков не изменилась. Она ничем не отличалась от гуманоидов. Это последнее, что осталось у призраков от их гуманоидного прошлого. Вдобавок призраки еще могли допустить взаимное проникновение своих полупрозрачных тел друг в друга. Это усиливало ощущение близости и доставляло дополнительное наслаждение. Сегодня они с Вааной достигли как никогда глубокого взаимопроникновения…

Прибыв на работу, Гваан Гху сразу окунулся в подготовку доклада для Совета Последней Инстанции. Теперь он знал, какую позицию он предложит занять призракам на предстоящем через месяц Всеобщем совете не-гуманоидов.

– Правильно, – сказал Шпат, отклоняя себя и профессора от кучи рэптекинова помета, которую Онгент, по всей видимости, не заметил.

– Ой! Ах! Спасибо! Так вот, за мою карьеру меня посещали мысли, громадная уйма мыслей, если честно, на тему концентрации божественной силы через тавматургические структуры, и я уверен, это осуществимо, по крайней мере в теории. Однако существует весьма значительный риск. Рискует она, ты – и я сам. Ты знаком – предположил бы, что нет, не клевеща на твою образованность, – с теорией форм?

Земля. Байконур – Новосибирск. Стратег

Стратег провел эту ночь на Байконуре, чем вызвал очередную порцию слухов о себе. Вопросы «с кем?» и «где?» многим не давали покоя. Он был по натуре «сова» и мог работать допоздна. Не важно, как поздно он лег спать, для него имело значение только время подъема. При малейшей возможности он оставался в постели часов до девяти и только тогда чувствовал, что выспался. Нельзя сказать, что он много внимания уделял сну, просто жил по смещенному графику. Ложился обычно в два или три часа ночи (а зачастую и позже), а на ногах был уже в девять, то есть спал не более шести часов в сутки. При необходимости он мог провести без сна несколько суток, сохраняя работоспособность с помощью кофе и небольшого количества коньяка.

На Байконуре, где Стратег часто бывал, у него был свой уголок – рабочий кабинет и спальня. Хорошо зная привычку Стратега спать до девяти утра, многие молоденькие сотрудницы Байконура именно ровно в девять совершенно случайно оказались в этой части комплекса, чтобы не пропустить момент, когда ему принесут завтрак, и убедиться, что ночевал он не у себя.

Появились две счастливицы, которым предстояло подать завтрак Стратегу. Отставив подносы, они быстро подправляли макияж, то есть, как это окрестили присутствующие, наносили боевую окраску. Затем они постучали в дверь, и – о, первое разочарование! – Стратег был у себя. Теперь в задачу двух девушек входило подглядеть, в каком он состоянии после бурно проведенной ночи, а если удастся, то и в спальню заглянуть, и не пропустить момент, когда ее кто-нибудь покинет.

Долгожданный момент настал – дверь на мгновение приоткрылась, и все толпящиеся в коридоре успели рассмотреть Стратега, сидевшего за рабочим столом. Он склонился над компьютером, был одет в военную форму, свеж и бодр. Никаких признаков бессонной ночи. Закрыв за собой дверь, счастливицы принялись расставлять на столе нехитрый завтрак. Они умудрились растянуть эту процедуру на несколько минут, то демонстрируя при этом свои стройные ножки, то соблазнительно выставляя, словно ненароком, на показ груди. Стратег находился в отличном настроении и не отказывался от бесплатного зрелища, отпускал шутки и не стесняясь хвалил увиденное, чем подстрекал девушек к дальнейшим шагам и распалил их до предела. Раскрасневшись от задора, они не забыли о разведывательных функциях и постарались заглянуть в неплотно прикрытую дверь спальни в надежде обнаружить там ночную подружку Стратега. Эти попытки не укрылись от его взора, и он недвусмысленно предложил им не мучиться и пройти в спальню. Растерявшись от такого предложения, не зная, что и подумать, они на мгновение замялись. Фраза Стратега о том, что он дважды не приглашает, решила исход дела, и они ринулись в спальню, чтобы удовлетворить то ли свое любопытство, то ли желание, смотря как получится. В спальне не только никого не было, но отсутствовали даже малейшие следы женского присутствия. Забывшись, они даже осмотрели простыню в поисках характерных пятен, пока их не привел в чувство смех вошедшего вслед за ними Стратега. Почувствовав неловкость, они стояли, потупившись, не зная, что сказать.

– Что интересного можно найти в моей постели? – уже захлебываясь от смеха, спросил Стратег.

– Без вас – решительно ничего, – не понимая, что говорит и что делает, ответила одна из них и начала расстегивать немногие оставшиеся пуговицы на форменной рубашке.

Спокойно дождавшись, пока работы для шаловливых ручек не осталось, Стратег подошел к ней вплотную, положил руку на обнаженную грудь, привлек к себе и позволил себе длинный, почти минутный поцелуй в раскрытые доверчивые губы. Прервавшись, он заметил, что вторая также успела справиться с пуговицами на рубашке. Следующий поцелуй оказался не менее сладок…

– Девчонки, все это очень мило, – покончив с поцелуями, уже серьезно произнес Стратег, – а теперь приводим себя в порядок согласно Уставу, и марш на работу. Мне сейчас не до сладостей.

– А можно мы расскажем, что вы нас поцеловали? – разом заговорили обе, сияя от счастья.

– Про меня можно говорить что угодно, все равно никто не поверит, – и Стратег, не допуская возражений, направился завтракать.

Легкий завтрак оставался неизменен – стакан апельсинового сока (по возможности, выжатого из свежих фруктов), круассан (желательно, свежеиспеченный), йогурт и несколько чашек крепкого кофе, который он обычно заваривал сам, но на Байконуре успешно освоили этот процесс и готовили кофе по его рецепту. Этого Стратегу хватало до позднего, часа в три дня, обеда…

Детство Стратега. Прибалтика

Маленький прибалтийский городок встретил молчаливым недружелюбием. Отца за глаза называли оккупантом. Шестилетний ребенок никак не мог понять, как отец может быть оккупантом, если он, наоборот, здесь для того, чтобы защищать их от врагов. Первый год жили в съемной квартире. До прихода русских весь этот домина принадлежал хозяевам целиком. Они говорили, что им повезло, потому что их дедушка был какой-то там мичуринец, и только поэтому им оставили верхний этаж и сад. Сад был огромен, он так и манил к себе. На многих деревьях, на яблоках и грушах были этикетки с надписями на непонятном языке. Саша не удержался и сорвал без спроса одну из таких груш. Большей гадости он в своей жизни не пробовал. «И кто это только разрешает этим мичуринцам портить фрукты?» – подумал он. Хозяева ребенка ругать не стали. Просто объяснили, что дедушка выводит новые сорта, и попросили те фрукты, на которых этикетки, не трогать. Они провели всю семью по своему саду и показали деревья, с которых можно срывать фрукты. После того как вся семья, включая Сашу, добровольно помогла убирать им урожай и отказалась от предложенных денег, хозяева пригласили их к себе в гости, на второй этаж, весь обставленный антиквариатом. Они охотно рассказывали о своей жизни до прихода русских, о том, как спасали от них свое имущество. Вот только пианино не сберегли, русские солдаты пустили его на дрова.

На следующий день пришла соседская девочка и сказала, что ее родители разрешили ей играть с Сашей. Девочка оказалось бойкой, Саше было с ней интересно, и они по целым дням пропадали в саду. Позже выяснилось, что родители девочки хотели, чтобы она, общаясь с Сашей, научилась как следует говорить по-русски…

Однажды отец принес с работы в шапке маленького кролика. Саша окрестил его Пушком, кормил свежей травой, ухаживал за ним и приучил спать в своей постели. Когда мальчик возвращался вместе с родителями из города, кролик встречал его на тротуаре у дома. Приехав однажды с мамой и завидев Пушка, Саша пулей вылетел из автобуса и бросился через дорогу к своему другу. Одному богу известно, как мать успела схватить сына за руку. Скрежет тормозов подтвердил ее опасения. В свою очередь кролик, увидев ребенка, бросился к нему и чудом увернулся от колес встречной машины. После этого случая Саша всегда переходил улицу очень осторожно. Но кролик вырос, и тогда случилась беда.

Как-то раз, вернувшись из города, Саша не обнаружил Пушка на тротуаре перед домом. Мальчик почуял неладное. Аккуратно перейдя дорогу, он стремглав рванулся во двор с криками «Пушок, Пушок!». То, что он увидел, заставило его обомлеть. На земле, в грязи, валялась чуть сероватая шкурка, а на веревке висела красная тушка, и из нее сочились последние капли крови… Эта картина навсегда отпечаталась в его сознании, так же, как боль потери. Такой жестокости и бессердечия от взрослых он не ожидал. Но больше всего его поразило, что вся семья уселась за стол, чтобы съесть его друга в тушеном виде вместе с картошкой. Несколько дней он отказывался от любой пищи.

В свое оправдание родители приводили жалобы хозяев на то, что кролик стал обдирать стволы их бесценных яблонь и груш.

– Папа, как же так можно? Ведь ты сам учил меня никогда не перекладывать свою вину на другого!..

Так впервые было подорвано доверие к родителям.

Шпат ходил в превосходную – и дорогую – школу по настоянию матери, пока они жили на Боровом тупике.

Через год началась школьная пора. Саша исправно посещал занятия и откровенно скучал на них. Все только еще учились читать по слогам и писать, тогда как он уже взахлеб читал книги.

– Боги обладают большей силой, нежели смертные способны вместить, а у Кари прямой выход к Черным Железным богам. Вы надеетесь отвести небольшую часть божьей мощи через этот канал и с ее помощью меня вылечить. – Он оборвал себя. – Никто не заставляет вас в это ввязываться, поймите. Если вы уйдете сейчас, я вас отпущу. Вот вам мое слово.

То ли чтобы искупить вину, то ли к началу учебного года, отец подарил велосипед. Детской радости не было предела. «Школьник» – так назывался этот прекрасный голубой велосипед. Школьнику – «Школьник». Саша довольно быстро научился на нем кататься, но вот затормозить никак ему не удавалось, все время падал. Он подъезжал к своему отцу, а тот останавливал велосипед и помогал слезть. Велосипед купили на вырост, и он был немного великоват. Ноги не доставали до земли.

Онгент возбужденно всплеснул руками.

– Чепуха! Я не променяю этого на весь белый свет. Намечается захватывающая история! Тем не менее… не оказал бы ты, скажем так, любезность?

От дома к центру городка пешеходная дорожка шла под гору, заканчиваясь огромной узкой лестницей – восемьдесят семь ступенек вниз. Внизу, по брусчатой мостовой, гремели грузовики, направляясь к товарной станции. Основная, асфальтированная, дорога, по которой ходили автобусы, уходила под железнодорожный мост. С ватагой мальчишек Саша часто играл там, скатываясь по ухоженному зеленому газону навстречу брусчатке и грузовикам. Холодные прибалты с пыхтением поднимались по лестнице, тихо поругивали мальчишек.

– Продолжайте.

– Если мы все останемся живы, мне бы хотелось продолжить работу с Кариллон. Ее дар открывает неповторимый путь к изучению городской истории. Я опасаюсь, что ее привычка исчезать, сбегать, вместо того чтобы преодолевать неприятные или трудные обстоятельства, возобладает вновь. А тебя она послушается, если ты попросишь ее мне поверить.

Саша догадался перестать крутить педали, но велосипед продолжал угрожающе набирать скорость. Как назло, двухсотметровая пешеходная дорожка была пуста. На помощь рассчитывать не приходилось. Первые метров двадцать отец бежал за ним, но поняв, что не догонит, остановился.

Не успел Шпат ответить, как их обнаружили. Беглые воры, на радостях, что живы, что избежали перетопки на сало, смеясь, закружились вокруг. Толпа понесла их к теплому огоньку. В ладонь Шпата вложили бутылку. Его бы несли на плечах, когда б сумели поднять. Взамен вихрь увлек его в большой подвальный зал в их ночлежке. Онгент затерялся в толпе, его сменил Таммур, взволнованный и потный средь гула, все пытался что-то сказать о сдвигах в мире городского дна. Поддержка потекла рекой к сыну Иджа, единственному человеку, вставшему наперекор алхимикам, наперекор их самовластью.

О том, чтобы затормозить, речи не шло. Дорожка была узкой. Свернуть некуда. Развернуться невозможно. Мальчик судорожно решал – скатиться с горы по траве или попытаться съехать по лестнице. Руки намертво вцепились в руль. Он не кричал. Не звал на помощь.

Таммур подбивал Шпата обратиться с речью к народу, но он не мог. Людей слишком много, но хуже того, он чувствовал себя от них отделенным. Будто они мимолетны, создания из паутинки и воздуха, не чета ему. С другими людьми у него нет ничего общего, и они восприняли его поступки отчаяния, его извращенную жажду погибнуть, как нечто совершенно иное, как вызов, как военный маневр. Во рту его скрипел гравий.

– Ты должен что-нибудь сказать, – понукал Таммур.

«Лестница или трава? Лестница или трава?» – напряженно работал мозг.

С предельным усилием Шпат встал. Заговорил. Слова пробивали плотину в его рту, хлопками вырывались наружу – в песке и глине. Он понятия не имел, о чем толкует, но слушали его с обожанием. Обожали его. Быль о том, как он возглавил налет на квартал Алхимиков, как освободил узников из клеток, уже стала легендой. Иджсон! Иджсон!

На траву падать мягче, но успеет ли он остановиться в своем падении? Ведь там, внизу, несутся эти страшные грузовики. Лестница?! Ее железные поручни пугали его… Но грузовики еще страшней!

Он вяло похромал оттуда, когда в праздновании наступило затишье. По памяти нашел дорогу к себе в комнату. Глаза слезились, и во влаге попадались острые песчинки. Левый слезный проток обызвествился, – осознал он, – и левый глаз уже на подходе. Каждый раз, когда он моргал, то чувствовал, как пыль скребет белок и глазное яблоко начинает отвердевать под тонкой мраморной пленкой.

Здесь нет кровати. Он опустился на пол, пошарил, есть ли поблизости алкагест. Он выжмет шприц в уголок глаза и, быть может, сохранит зрение с той стороны.

Все-таки в последний момент он выбрал лестницу. Только бы на ней никого не оказалось… Вдруг он почувствовал, что кто-то крепко схватился за руль, и велосипед остановился. Ребенок был готов поклясться, что еще секунду назад рядом никого не было.

Колет в груди, больно.

– Ну зачем же так? Тебе еще жить и жить, – мягко произнес невесть откуда взявшийся мужчина. – Одно легкое нажатие на педаль – неужели это страшнее, чем каменная лестница с железными перилами? Хотя храбрости тебе не занимать…

Глава 29

Саша собрался было поблагодарить незнакомца, но тот исчез так же неожиданно, как и появился.

Эладора брела по туннелям вслед за Алиной. Эта женщина, хоть куда старше, не знала усталости, ее походка, как метроном, несла ее сквозь тьму размеренным тяжелым шагом. Эладора выдохлась и совсем заблудилась. Они ходят кругами по этим туннелям – часами, днями и еще дольше. Город наверху уже однозначно рассыпался в прах. От солнца осталась лишь память.

Придя в себя, мальчик развернул велосипед и поехал навстречу отцу. В полуметре от него он неожиданно для себя затормозил и преспокойно слез с велосипеда. Еще через полгода он на спор съехал с этой горы… По траве.

Уже позже из разговора с отцом Саша узнал, что никакого мужчину тот не видел и был уверен, что его ребенок затормозил сам…

В этой части города упырьи коридоры осваивали жители поверхности. Некоторые превратили в погреба и подвалы, разгораживали деревянными дверьми. В прочих люди ютились непосредственно – Эладора не встретила никого, но попадались хлипкие одеяла, зола с очагов, надписи. По ее догадкам, это в основном приезжие, они селились здесь как насовсем; местные не станут тревожить упырье царство, даже эту необъятную его провинцию.

Они учились уже во втором классе (но в разных школах – Саша в русской, а хозяйская девочка – с обучением на местном языке), когда она предложила поиграть во взрослых.

Ее тошнит от упыриных туннелей. Она вздрагивала каждый раз, сворачивая за угол, – оттуда из темноты должен был выйти спотыкающийся Джери и протянуть ей кровавую кашу вместо руки, словно она взялась бы ее исцелять. Или веретенщик проступает из тени, сгущаясь, как жир на остывающей сковородке.

– Это как? – спросил он.

Алина то ли бубнила сама себе, то ли общалась с богами. Эладора не смела ее прерывать – и даже попросить ее минутку постоять и передохнуть.

Теперь, поразмыслив об этом долго-долго, Эладора засомневалась, правильное ли решение она приняла. Куда она идет с этой святой убийцей? Признание Алины в том, что она вырезала семью Таев, убила Джермаса, всех его детей и внуков в особняке, ныне отданном Келкину, – чересчур большой факт, чтобы поместиться в сознании Эладоры. Она пыталась увязать память о дядях, о дедушке с обвинением Алины: они прислуживали Черным Железным богам. Но два этих понятия одновременно не укладывались в голове. Невообразимо считать семейное горе хотя бы в дальнем приближении справедливым.

Девочка была намного более продвинутой в вопросах взаимоотношения полов, тогда как его эта тема до сих пор почти не интересовала. Девочка, как и положено, взяла инициативу на себя…

Новость об этом убийстве была первым воспоминанием из детства; помнилось, как отец заколачивает двери дома, как мать с пепельным лицом молится на коленях посреди кухни, но не плачет. И Кариллон, в ее три или четыре годика – бегает и играет. Эладору приводил в негодование смех сестры, неуместный в час такой страшной беды. Эладора, конечно, сама толком не разумела, что там случилось, – неделями верила, будто поубивали всех людей в Гвердоне, а может, вообще во всем мире, и за оградой усадьбы больше не встретишь совсем никого.

Прошли годы, ее страхи приняли вид грабителей и наемных душегубов. С кинжалами наперевес они залезали в окно и забивали ее до смерти. Нынешние же страхи приняли новую форму, форму бесформенного. Веретенщика, состоящего из тьмы и острых зубов.

Саше не понравилось. У девочки было другое мнение, но, сколько она его ни упрашивала, на повторный эксперимент он не соглашался. Наверное, это сыграло свою роль в том, что последующие взаимоотношения с прекрасным полом складывались у него столь неоднозначно.

Впрочем, кто ей мешает уехать домой? Назад к матери. Сбежать к родному теплу старого поместья.

На сей раз она верно представляла опасность, понимала, что ей грозит. Черные Железные боги и орда веретенщиков, их войско. Уличные бои между церковью и жестокими сальниками, и еще боги знают кем в придачу. И за всем этим и надо всем простирала крылья Божья война. Возможно – а профессор Онгент сказал бы «неизбежно», – какое-нибудь агрессивное заморское божество достанет до города, и реальность истает под чудовищным, пристальным взглядом с небес. Но что хорошего в понимании беды, если нельзя ничего поделать, ничем помочь?

А потом воинскую часть, где служил отец, перевели на повышенную боевую готовность (в связи с событиями в Чехословакии), и для офицеров срочно построили отдельный дом, который местные жители окрестили Сайгоном, а соседний, где жили летчики, Пентагоном.

– Так, лады, – сказала Алина. Они добрались до развилки туннелей. Воздух из прохода по левую руку значительно гаже, и уклон уходил вниз заметно круче. – В отсутствие божественного откровения ничего лучше я не придумала, кроме как спуститься обратно, в край говна и падали, и поймать нового упыриного старца. Не знаю, станет ли этот зверинец меня слушать, особенно когда одного убили, стоило ему подняться. Короче, мне надо вернуться.

На лице Эладоры, очевидно, проступил ужас, потому как Алина расхохоталась.

Однажды Саша решил навестить свою подружку, и вот надо же – ее родители не пустили его даже на порог, объяснив, что девочка слишком занята в школе, в кружках, и их общение нежелательно. На деле оказалось, что она достаточно хорошо овладела русским языком и русский мальчик был ей больше не нужен. Дружить надо со своими… Уже позже, когда Саша многого достиг, они попытались восстановить знакомство, но у семиклассников оказались разные интересы…

– Нет, тебя я с собой не беру. Вопрос: куда тебя девать? – Алина задумчиво потарабанила по рукояти меча и, похоже, пришла к решению. – Ладно, сюда.

Направо, вверх и вверх – длинный, изматывающий подъем по крутым ступеням, вившимся сквозь скальную толщу. Эладора давным-давно потеряла ориентир, в каком месте города они могут быть, но взбирались они так долго, что наверняка проникли внутрь одного из великих гвердонских холмов, Замкового холма или Священного. Лестницу перегородила другая укрепленная дверь, запертая и под защитой оберегов. К ней у Алины нашелся ключ. Взвизгнули ржавые петли.

Земля. Байконур – Новосибирск.

– Куда мы идем? – сумела спросить Эладора. Во рту у нее суше, чем в пыльных туннелях.

Алина вывела ее в один подвал, а оттуда они поднялись, невероятно – в лавку одежды. За большими стеклянными окнами, как и другими, разбитыми и заколоченными, по-прежнему стояла ночь. Они пробродили в туннелях весь день. На столах ворохом лежали ткани, в ряд стояли швейные машины, нарядные лавочные манекены в этот час глядели зловеще. Они напомнили Эладоре книжку, которую она читала в детстве, пока не отобрала мать, так как такие истории не способствовали духовному подъему сафидиста. В одном рассказе мелкие гоблины забирались ночами в мастерскую сапожника и тачали для него башмаки. Она вдруг забоялась потревожить гоблинов-портных, представила, как они тычут в нее острые иглы и ножницы. Душат швейными нитками.

Стратег (окончание)

Алина зашла в одну дверь и почти немедленно вышла.

– Здесь его нет. Должно быть, пошел к Синтеру. – Она окинула взглядом лавку. – Хочешь новую одежду? Хватай, что нужно, только свалить бы нам побыстрее. – Она встала к витрине, незаметно наблюдая за пустой улицей.

Он наслаждался второй чашкой кофе, когда ему доложили, что вызванный им объект будет доступен через полчаса.

– Платить не будем?

– Я знаю владельца, – сказала Алина. – Боги нижние, владелец – не просто мой знакомый. Он – один из невидимых винтиков церкви. Работает на Синтера – того, кого мы идем повидать. Лавка – всего лишь вывеска, а по сути это церковная, выходит, собственность. Освященная земля.

Эладора в панике заозиралась, не в силах выбрать. Кожанка и уличные шмотки, взятые у Джери, лучше подходят для беготни по туннелям и закоулкам, чем здешние наряды. Она прошла мимо кружев – серьезной ученой не интересна показушная мишура – и схватила новую академическую мантию. Алина запихнула накидку в сумку и передала ей.

– Пошли.

В установленное время Стратег сидел в экранированном помещении, подключенный к мощному ментальному усилителю. Ему предстояло лично проинструктировать экипаж «малютки» о предстоящем задании: исследовать район станции «Пионер-4», захваченной неизвестным противником. Использование обычной связи Стратег сразу отверг, настолько секретной он считал эту миссию. Все указания он решил передать с помощью мыслеобразов. У военных существовала целая система кодировки мыслеобразов, предельно простая картинка означала определенный приказ или целое сообщение. Аналогичная система использовалась и гражданскими лицами. Стратег был настолько сильным контактером, что его голос звучал прямо в голове того, кому предназначалось сообщение. Правда, если другой контактер был не очень сильным, головная боль на несколько часов ему была обеспечена. Экипажу «малютки» предстояло много работы, и Стратег решил отказаться от использования голоса. Он просто передал серию картинок и был уверен, что опытный военный контактер поймет их смысл.

Вышли на улицу. Куда-то над Долом Блестки, высоко на отроге Священного холма. До Университетского квартала отсюда не больше трех-четырех улиц, подумала Эладора, несколько сотен шагов до улицы Желаний – но ни старых построек, ни магазинов ей не узнать. Далеко в направлении залива слышится шум. Над кварталом Алхимиков в небе собирается зарево.

– Синтер – жрец из Хранителей. Конечно, богослужения перед паствой он не проводит, если некому наложить епитимью в виде перелома ноги. Он заведует сетью шпионов, грязными делишками, розысками. Мною тоже пытался заведовать, когда со святыми у них стало туго. Но он за нас, добро? – Алина словно пыталась уговорить саму себя.

Торопясь, Алина пересекла пару малолюдных проулков и вышла к очередной двери. Высокий мужчина впустил их, подозрительно присматриваясь к Эладоре. Он напомнил Болинда – та же дородность, та же внушительная сила. Но Болинд оказался веретенщиком в чужом обличье, поэтому сходство не располагало к спокойствию.

«Кузнечик» снова красовался на постаменте. Сержант Петров уже восседал за штурвалом, а Стратег в этот раз удобно устроился в пассажирском салоне, бросив прощальный взгляд на Байконур. Он не знал, когда вернется сюда. Догадывался, что не скоро, но не предполагал, что пройдет так много времени. Во время перелета он с удовольствием вспоминал проведенную на Байконуре ночь и утренний визит двух проказниц… Но старая, еще не зажившая душевная рана опять дала знать о себе…

Наверху, в комнате побольше, сидели другие, двое мужчин и две женщины. Окна забраны ставнями, в воздухе сизо от дыма. На столе рядом с одной из дам – пистолет.

– Хрена себе! – воскликнул один из мужчин. – Это же она. – Он смотрел не на Алину, а на Эладору, и казался напуган.



– Нет, не она, – отрезал другой. – Это помощница Онгента, Даттин. – Этого Эладора опознала – лысый, сломанный нос, блестящие глазки, – это он следил за профессорским кабинетом, соглядатай Хранителей. Он махнул им перевязанной кистью. – Заходи, Алина. Мы тут гибель богов обсуждаем.



Кари проснулась, на сей раз ленивая и томная. Обычно она резво подскакивала, но теперь по-кошачьи потянулась в полудремоте. Ногой задела Мирена, тот заворчал и перевернулся в постели. Она откинулась на спину, просунула руку – захотелось его погладить. Улыбнулась, вспоминая ночь. Телепортация опять заставила пережить странную близость с Миреном, вневременное чувство единства, которое она отчаянно пыталась обрести вновь, стоило им возникнуть в месте, куда он их перенес. У нее не вышло повторить именно то чувство, но сама попытка доставила большое удовольствие обоим.

Об объекте под номером четыре в своем списке Артефактов – Исчезнувшем объекте – Стратег всегда вспоминал с болью и надеждой. С номером четыре были связаны самые трагические и печальные события в его жизни. Более того, этот объект он считал своим личным врагом. Ведь он отнял у него самое дорогое – любовь. Все считали, что его возлюбленная погибла. Только Стратег знал, что это не так. Когда неизвестные похитили его возлюбленную, именно объект номер четыре они использовали для бегства. На первый взгляд в объекте не было ничего особенного – обыкновенный космический корабль, построенный на Земле, к тому же не слишком быстроходный. Стратег уже почти настиг его, когда тот просто исчез. Погоня происходила в обычном пространстве, и корабль Стратега находился рядом. Еще несколько минут, и он бы догнал похитителей. Объект исчез не в подпространстве, не было характерного хлопка. Он беззвучно и мгновенно исчез из нашей Вселенной. Артефактом был не корабль, а тот способ, которым он ушел от погони. Его просто не стало, словно он взял и растворился.

Внизу гремело веселье. Подбешивало то, как Шпат не щадил себя в гильдии алхимиков, но подвиг его окупился. Он доказал, что готов сражаться за Братство. Хейнрейл так не поступал никогда. Наверно, если бы она вслушалась в колокольный звон, позволила бы Черным Железным богам пронести по неспокойному городу свое сознание, то увидела бы, как воры по одиночке, по двое-трое пробираются к Мойке. Присягнуть на верность новому повелителю подполья, единственному, кто может защитить их от идущих по следу сальников. Она вспомнила, как лыбилось хорье рыло Хейнрейла, когда он срывал кулон матери с ее шеи.



Долго Хейнрейлу не пролыбиться. Падение прежнего мастера она увидит с каждой городской церкви.

Стратег был уверен, что его Светик-Самоцветик жива, просто ее нет в том пространстве, которое доступно людям. Может, ее перенесли в другую Вселенную, может, в иное место, о существовании которого человечеству пока ничего не известно. Интуиция редко подводила Стратега, и чувства говорили ему, что его возлюбленная жива, хотя разум и отказывался указать дорогу к ней.

Кари не хотелось покидать теплую постель, но охота присоединиться к празднующим внизу. Она перекатилась, взглянула на лицо спящего Мирена. Теперь оно мягче, моложе. Интересно, что ближе к истине – невинное лицо спящего мальчишки или неслышный смертоносный телохранитель, каким он становился у отца в подчинении. Или истина в другом, и ее отблеск падал на нее, когда он уносил ее через город – осязаемое воплощение ее видений.

Превозмогая боль утраты, Стратег упорно возвращался в мыслях к объекту номер четыре, чтобы, поняв его сущность, обрести надежду. Надежду вернуть свою любовь.

Какой-то кусок в ее голове кричал – беги, держись от него подальше, но связь между ними нельзя отрицать, родство, о котором она без понятия. И надо беречь энергию для грядущих боев. Поэтому хватит раздумий, сказала она себе, расслабься и радуйся.



Рука сползла по его боку. Она откинула одеяло, лунный свет засиял на обнаженных телах. Она перекинула через него ногу и…

В горло впечаталась его рука, отшвыривая ее. Она поперхнулась и свалилась с кровати. Промельк, и он стоит у постели, глаза разгораются гневом.

Каково назначение объекта? Стратег не допускал мысли, что оно как-то связано с похищением Светика. Объект просто использовали для этого, поскольку он обладал свойством переходить из обычного пространства не в подпространство, как обычные корабли, а в неизвестное Стратегу состояние. Но в этом ли его назначение? Ответа Стратег не знал. Время действия? Скорее всего, объект действовал постоянно. Современное состояние? Неизвестно, но, с большой долей вероятности, объект в рабочем состоянии.

– Что ты делаешь? – прошипел он. Его взгляд метнулся к ножам, заботливо уложенным возле кучи-малы их одежды.

Возможность дальнейшего использования? Безусловно, таковая имелась, но не для Стратега.

– Я еще хотела, – просипела Кари, потирая шею. Однозначно, будет синяк. – Е-мое, больно.



– Ну так не надо меня трогать, – сказал Мирен. Он взял штаны, стал одеваться.

– Середина ночи, куда ты собрался?

Кто создал объект? Этот вопрос особенно волновал Стратега. Он зачислил создателей или тех, кто управлял объектом, в ряды своих врагов и называл их Похитителями. Что знали они о Земле? Похоже, очень многое. Про Стратега же им было известно все, до мельчайших подробностей, – иначе похищение не удалось бы.

Взаимосвязи объекта с другими Артефактами Стратег не обнаружил. Уровень секретности? Что-нибудь скрывать не было необходимости. Те, с кем Стратег пытался делиться своими соображениями, просто ему не верили, за исключением Бати. Местонахождение объекта? К сожалению, неизвестно.

– Отец здесь. – С этими словами Мирен вышел за дверь, ножи исчезли в его рукавах, как по волшебству.

Через час Стратег вошел в здание БСР (Бюро Стратегических Разработок), расположенное в Новосибирске, в Академгородке. Бюро было создано по его инициативе, и он продолжал курировать его работу. Ему удалось объединить ведущих ученых и инженеров, и результаты не замедлили сказаться: Универсальная Система Отражения Космической Опасности (УСОКО), «Супернова», «малютка» – вот далеко не полный перечь достижений этого коллектива. Еще находясь в «кузнечике», он связался с БСР и попросил собрать рабочую группу, занимающуюся разработкой «Супернова».

Кари завернулась в одеяло и опять улеглась, дрожа от злости. Она распалилась на Мирена, но злилась заодно и на себя, непонятно за что. Сердитая, растерянная, полная неугомонных порывов. Она поворочалась, поворочалась снова, встала, напялила часть одежды, заперла дверь, вернулась в постель. И снова встала: вспомнила, что по прибытии захватила бутылку – отметить успешное освобождение Онгента. Дрянное винцо, но с третьего-четвертого доброго глотка вкус начал выправляться.

«Супернова» – так назывались военные космические корабли нового поколения, на которые Стратег возлагал большие надежды. Они были оснащены грозным оружием – инерционной космической пушкой (ИКП). Раньше она использовалась только в УСОКО, потому что была громоздка, потребляла много энергии и требовала много времени для подзарядки. Создание компактной ИКП и, главное, обеспечение кораблей почти неограниченным запасом энергии решили эти проблемы. Следующим шагом стал отказ от жесткого внешнего корпуса. Теперь броня корабля прогибалась при попадании в него торпеды, пружинила, постепенно гася ее воздействие. По такому же принципу работал энергетический щит «Супернова». Прогибаясь под воздействием лазерного луча, он поглощал часть его энергии, направляя на свое усиление, а избыточную часть рассеивал. Новые планетарные двигатели повышали маневренность в обычном пространстве, где, собственно, и происходили космические сражения. Все это было хорошо, но в наличии имелось только пять недостроенных «Супернова», и Стратег понимал, что даже их ввести в строй можно уже не успеть.

Она могла бы спуститься и влиться в пьянку, найти Шпата с Крысом, праздновать с ними. Слушать, как Шпат клянется, что действовал наобум и вообще вечно сам не понимает, что делает, пока все уже не готово. Да, это правда, но она не меняла того факта, что у друга талант заводить друзей и вдохновлять остальных на поступки. Он мог выручить воров из сострадания, а не по расчету, но поступил правильно по обеим меркам. Так ему бы и высказал Крыс, со своим вечным сторонним взглядом. Замечая то, что упускают другие, Крыс однажды увидал и ее, подобрал на улице, где она бедствовала без гроша и совершенно одна.

Рабочая группа собралась в помещении с пятью огромными экранами, на которых отражался процесс постройки каждого из кораблей. Верфи располагались на планете-заводе «Космическое Сормово», откуда раз в сутки передавалась информация о ходе работ. Стратег имел неосторожность задать вопрос, как идут дела, и на него в ответ обрушилась масса технических терминов, с подробностями вплоть до последнего собранного винтика. Он спросил о сроках, и ответ «как минимум год» его совершенно не устроил. Надо было срочно что-то предпринимать.

И Крысу не нравится Мирен. Она подняла тост за друга, чествуя его проницательность, и почесывала шею.

До нее дошло, чего она выжидает на самом-то деле. Ждет оборота часов, той временно́й отсечки, когда по городу зазвонят в колокола. Тогда она проследит за Миреном и Онгентом, если захочет, или поищет Хейнрейла, или Рошу, гильдмистрессу алхимиков. Есть ли где-нибудь настоящая Роша, Роша из плоти и крови, оригинал того воскового отпечатка, который свалился с крыши? Она что, сумела превратить себя в сальника? Или превратилась в изложницу и теперь штампует свои бесконечные копии? Мысль о Роше переплелась с мыслями о колоколах – кто она, тело, упавшее с крыши, или нечеловеческое создание холодного металла, мерзкое и чужое, проецирующее себя в мир сквозь человечью маску?

– Сколько понадобится времени, чтобы довести корабли до стадии, когда они самостоятельно смогут покинуть верфь? – Стратег уже принял решение.

Ей самой, осознала Кари, хочется выйти из тела и встать вровень с богами. Теми самыми богами, кто залил улицы потоками крови, кто сотворил веретенщиков. Кто до сих пор жаждет крови и жертв, даже будучи в усеченной, ограниченной форме.

– Если на планетарных двигателях, то около месяца, – ответил руководитель проекта «Супернова» академик Лебедев, – но для этого придется нарушить график работ.

Колокола начали перезвон.

Она наспех соскочила с постели, едва не упав, наглухо захлопнула окно. Обернула скинутое одеяло вокруг головы – заслониться от шума. Цеплялась за половицы, за ножки кровати, лишь бы удержаться, врыться в землю, посадить душу на якорь, чтобы ее не сорвали, не зашвырнули в небеса, перекидывая от звонницы к звоннице, не скоблили и не драли холодными пальцами черного железа.

– С планетарными двигателями надо справиться за три недели. Разработайте новый график в такой последовательности: планетарные двигатели, подпространственные двигатели, ИКП, броня, прочее вооружение. Отделку салонов и прочие излишества полностью исключите.

КРОВЬ МОЕЙ КРОВИ ПРЕДВЕСТНИЦА ВОЗВРАЩЕНИЯ НАШЕГО РОДНОЕ ДИТЯ

– Прочь, – заорала она, верней, попыталась крикнуть. Во рту горячая рвота, череп в тисках. Сокрушительная паника – мгновенное видение: люди с кирками, вырубка камня. Церковь Нищего Праведника в окружении лесов-эшафотов. Колокол – бог, – и его опускают на землю.

– Что случилось, к чему такая спешка? – раздались многочисленные голоса. Дисциплина среди ученых отсутствовала полностью, и они имели привычку задавать массу неудобных вопросов.

Вспышка. Круг во тьме. Врата. И за ними бурлит море хаоса. Орда веретенщиков, тысячи, и они тянутся к ней.

– На хер, суки!

– Верфи перепрофилируют под другие корабли, – беззастенчиво соврал Стратег. – Сроки неизвестны, но мы должны быть готовы перенести производство «Супернова» в другое место.

Час отбил. Грохот кувалд в голове сменился грохотом в дверь.

– Кари? – зовет Крыс. – Открой, срочно!

– Вечно так, – раздались недовольные голоса, – ничего не дадут спокойно довести до конца.

– Сейчас, секунду.

– Ты нужна Шпату. Идем скорее.

Дебаты продолжались еще долго, но Стратег получил твердое обещание, что новый график обеспечит трехнедельную готовность. Список необходимых мероприятий и материалов для завершения работ уже на новом месте будет готов через три дня. После этого он покинул рабочую группу, которая продолжала шуметь, обсуждая уже технические детали.



Таммур негромким вкрадчивым тоном объяснял ей, как важен им Шпат – и как шатко их положение. Как он рискнул всем, поставив против Хейнрейла. По его манере речи можно было представить Шпата призовым скакуном, внезапно охромевшим. Или судном, нуждавшимся в починке. Они отыскали Шпата, когда заметили, что его нет на пирушке. Оказалось, он потерял сознание у себя в комнате и едва дышал. Сперва его сочли мертвым, но подоспел Крыс и расслышал тонкий скрип одного сокращавшегося легкого. Время терять нельзя.

Теперь Стратегу предстоял непростой разговор с директором БСР, академиком Феодоровским. Они были давними приятелями, и их встречи всегда проходили в неформальной обстановке. Между ними установились доверительные отношения, но сегодня, с горечью подумал Стратег, придется эту традицию нарушить. Сейчас он не имеет права говорить правду никому. Ситуация сложилась слишком неопределенная и опасная. Он сам еще до конца не оценил ее.

Онгент ковырялся с проводками и кисточками, рисовал круги и сторожевые руны на полу помывочной, которую они захватили в целях, как он выразился, второго опыта. Как дурак, он сиял от радости – неужели они в старой семинарии, в кабинете, и никакого раздрая последних пяти дней не было и в помине? Мирен в своем углу не глядел на Кари, почти полностью скрытый тенью – ни намека на две ночи в одной постели. Отцу он, однако, рассказал, догадалась она по некоторым грязноватым замечаниям Онгента.

Крыс метался в тревоге. Борется с тягой удрать, решила Кари, но время от времени он со значением и не по-крысовски поводил головой, взгляд старел и наливался тяжестью, а в зрачках загорался пугающий свет. Он улизнул из комнаты пораньше, не желая торчать на самом волхвовании.

Академик ждал его в своем кабинете, пребывая в полной боевой готовности. Это означало – за накрытым на двоих столом.

И Шпат задыхался на полу. Его правое легкое целиком стало известью, а левое каменело сейчас. Она слышала с каждым вдохом похрустывание, скребущий звук: бумажный кулек с песком волочат по булыжникам. Разговаривать трудно, но улыбку каменного человека он для Кари изобразил, когда она опустилась возле него на колени. Обхватила его ладонь, наклонилась и зашептала на ухо:

– Поверь в меня, ладно? Не в богов, не в профессора. Я здесь главная. Сейчас я заправляю представлением. – Его рука немного, бережно сжалась – превозмогая боль, он боялся сломать ей кости. Она выпрямилась, повернулась к Онгенту. – Готовы?

– Заходи, выпьем за встречу, – приветствовал он Стратега, доставая из холодильника запотевшую бутылку водки.

Профессор указал ей на точку в середине расчерченной схемы. Кари спросила:

– Мне на колени… или сесть, или?..

– Не откажусь, только не здесь. Как у тебя со временем? Может, порыбачим?

– На коленях будет слишком похоже на мольбу. Мы подступаем к Черным Железным богам не преклоняясь, но подкрадываясь, мы воры, собираемся умыкнуть их силу и распорядиться ею по-своему. Верно? Я думаю, лучше всего будет просто встать. Если тебе не станет дурно, а в таком случае – ах, спасибо, малыш. – Мирен передвинулся и встал рядом с ней, готовый поймать – его ноги четко переступили через руны, не нарушив рисунка. Кари состроила сердитую гримасу, но спорить не стала. Сам Мирен остался безучастен.

– Со временем не очень, но раз уж ты с почти годовалым опозданием принял мое приглашение, придется все дела пустить побоку.

– Хорошо. Кариллон, нам предстоит ровно такое же колдовское воззвание, как и на той неделе, когда мы ставили опыт. Вспоминаешь?

– Вот и отлично. Отправляемся немедленно.

– Ага. У вас еще был череп. Его разнесло на части.

– Сейчас распоряжусь насчет транспорта и компании. Женщинами разбавлять будем?

– В нынешнем доработанном эксперименте я буду и взывать, и собирать энергию. Заклинание облегчит тебе доступ к накопленной потусторонней мощи дремлющих Черных богов, а также установит связь со мной. Я смогу перенаправить текущую сквозь тебя силу в наведенные мною чары – в данном случае в заклинание исцеления. Врачующие чары крайне неплодотворны и редко обеспечивают длительную пользу, но на этот раз мы должны зачерпнуть из источника неизмеримо более могущественного, чем все, что способен собрать я один.

– Насчет транспорта вопрос уже решен. Полетим на «кузнечике», в очень тесной компании, ты да я.

– А если там окажется слишком много?

– Ах, Стратег, узнаю тебя. Опять будем мировые проблемы обсуждать.

Профессор постучал себя по лбу.

– Мог бы сделать вид, что не раскусил меня.

– Как и тогда, череп разлетится на части. – Он закатал рукава. – Приступим.

«Кузнечик» приземлился рядом с таежным озером, и сержант Петров принялся выгружать припасы. Стратег и академик полностью отдались давней страсти: удочки, донки, спиннинг – все пошло в ход. Попутно обсуждали «мировые проблемы», а вернее – ход работ по наиболее значимым проектам. Стратег вносил коррективы, просил одни работы ускорить, другие притормозить, ничего не объясняя и не аргументируя. Феодоровский знал эту его манеру и лишних вопросов старался не задавать.

– Стой. – Это прошептал Шпат. – Кари…

Начало смеркаться, когда сержант объявил, что уха готова. Втроем расположилась у костра. Разлили холодную водку, которая хорошо пошла с обжигающей ухой. Разговор перешел на нейтральные темы. Появились первые звезды, когда Стратег предложил академику прогуляться. Они забрели на небольшой мысок, и Стратег, усевшись на самый край, так что ноги были в воде, закурил сигару.

Она опять опустилась на колени. Говорить ему неимоверно тяжко. Приходится вдыхать перед каждым словом, продавливать сквозь застывшие губы и глотку.

– Вылечи… яд. Не… камень. Не… заходи… слишком.

– Давай выкладывай, что у тебя припасено на десерт, – устраиваясь рядом, обреченно произнес Феодоровский. Каждый такой визит Стратега и их задушевная беседа заканчивались перетряской всего Бюро.

– Но если получится тебя совсем…

– Ты должен знать, что положило начало созданию новосибирского Академгородка…

– Я… каменный. Не… хочу… умирать… зря. – Последнее усилие забрало у него чересчур много. Левый глаз затрепетал, закрываясь. Правый просвечивал сквозь мутный каменный налет.

Кари поднялась и заняла место на схеме. Неплохо бы Крысу вернуться назад. Сделала глубокий вдох.

– Ученых стали высылать из столиц… Хочешь сказать, что мы тут засиделись и нас пора гнать отсюда? А ты знаешь, что в те же времена говорили, что дальше Сибири не сошлют?

– Ладно. За дело.

– С началом космической эры это высказывание перестало быть актуальным.

Глава 30

– Так вот что ты задумал… И куда же нас теперь? Вопрос – почему, не задаю, все равно не ответишь.

– Правильно делаешь, но и на первый тоже не отвечу. Еще не решил.

Эладора не смогла бы ответить, в большом доме она оказалась или в маленьком. На улицу выходила весьма скромная дверь, но само здание тянулось бесконечно. Комнаты открывались в другие комнаты, коридоры изламывались под неожиданными углами. Наверное, они соединили несколько домов вместе, сооружая свой тайный муравейник. Одна из женщин привела Эладору на кухню и заставила помогать раскладывать еду по тарелкам. У Эладоры тряслись руки, пока она громоздила на подносе стопки нарезанного черного хлеба и фруктов. Женщина – «зови меня Айсиль», сказала она в такой манере, что Эладора готова спорить, ее зовут как угодно, но не так, – сосчитала ножи перед подачей на стол и после. Эладора прямо застеснялась, точно совершила оплошность – ей что, полагалось стащить нож и вооружиться? Кариллон не преминула бы стырить один.

– Извините, я страшно устала, – проговорила Эладора, – где мне лечь поспать?

– Может, передумаешь? Вон тут какая красота.

Все верно – она утомилась и вымазалась, таскаясь целый день с Алиной по туннелям и проклевав носом в номере таверны накануне ночью, – но на деле Эладора захотела выяснить, пленница она или нет. Если ее отправят в подвал или в комнату без свободного выхода, то поймет наверняка.

– Решение принято. Когда и куда, не знаю. Скоро, и за пределы Солнечной системы.

Женщина лишь пожала плечами.

– Вон те бутылки тоже захвати. – Она указала на три бутыли янтарной жидкости на высокой полке. Эладоре так высоко не достать, поэтому она подставила маленькую табуретку. Табуретка пошатнулась, и девушка съехала на пол, подвернув ногу. Одна бутыль шлепнулась и раскололась.

– Насколько скоро, кому об этом положено знать и когда начинать паковать чемоданы?

– Сука, – произнесла Эладора. Что-то внутри ее тоже сломалось. – Сука, сука, сука. – Она уже всхлипывала, слезы полились, как вода из треснутой вазы. Она рыдала по своей прошлой жизни в университете, рыдала по Онгенту с Миреном и прежним дням, рыдала от того, что ее таскали по городу, как вещь, неудобный багаж, рыдала от усталости и небывалого страха. Жидкость вытекала из разбитой бутылки и подползала к ней по полу, как веретенщик в подземном туннеле, черный прибой, разорвавший на части Джери и патроса под Священным холмом. Божий страх теперь окутал ее, и ее бесконтрольно, безудержно затрясло.

– Прекрати! – негодуя, приказала Айсиль. – Замолкни. – Она стала над Эладорой, не зная, как поступить. – Прекрати! – опять начала она. – Прекрати, а то ударю.

– Будь готов через месяц. Пока никому не говори. Распусти слух, что несколько лабораторий собираются перевести в новое место. Приготовления все равно не скрыть.

– Нем-нем-нем, – простонала Эладора, даже «не могу» она выговорить не могла в этом потопе ужаса. Айсиль схватила деревянную ложку, замахнулась, потом передумала и бросила обратно. Взяла поднос и вышла вон из кухни, оставив Эладору одну.

Попробуй сбежать, настаивал внутренний голос. Встань и беги! Но она была без понятия, как выйти хотя бы из этой части дома, не говоря о том, где искать дверь на улицу. В любом случае идти ей некуда. Даже безопасные места вроде семинарии уже замараны. Синтер и его шпионы следили за ней и там.

Пока Стратег докуривал сигару, они успели обсудить детали предстоящего «переселения народов». Стратег был благодарен академику, что тот так спокойно воспринял это известие и не задавал лишних вопросов, чем избавил его от необходимости говорить неправду. Водка, уха и природа сделали свое дело, и разговор, обещавший быть тяжелым, превратился в приятельскую беседу.

Ей некуда идти, никто к ней не придет, и плакать тут бесполезно. Она встала и собралась. Сняла с верхней полки выжившие бутылки и понесла в гостиную второй поднос.

Все трое засиделись у костра, любуясь звездным небом, и больше не возвращались к серьезным темам. Стратег и академик успешно боролись с остатками водочных запасов, сержант Петров только вздыхал – ему скоро за штурвал «кузнечика»…

К ее возвращению там появился еще один незнакомец, свинорылый мужик с рыжей шевелюрой. Синтер представил его под именем Линч. Он смердел химией, словно искупался в водах залива поближе к стокам, а свободное место, куда можно было сесть, только возле него. Вместо этого Эладора робко подошла к Алине и стала позади нее.

– Все хорошо? – отрывисто бросила ей Алина.

Стратег позволил себе ночь на Байконуре и эту рыбалку, зная, что впереди его ждет напряженная работа… Про русских говорят, что они медленно запрягают, но быстро едут. Это можно было смело отнести и к Стратегу. Перед тем как принять очередное судьбоносное решение и приступить к его реализации, ему требовалось расслабиться. Обычно в такие минуты он погружался в воспоминания детства…

– Нет.

– Ах, едрить, верно подмечено.

Синтер поднялся, в перебинтованной руке записка.

Детство Стратега. Прибалтика

– Весть от хозяев наших. Епископ Альби нынче действующий патрос, увы – ему недостает яиц, чтобы действовать. Он позволил алхимикам выставить сальников на караул во всех соборах на Священном холме.

(продолжение)

– Они окружили также Нищего Праведника и Святой Шторм, – добавила стройная женщина с одним глазом.

– Сколько… сколько осталось колоколов? – спросила Эладора. – Сколько там Черных Железных богов?

Синтер усмехнулся.

В начале четвертого класса Саша твердо решил поступить в суворовское училище и пойти по стопам отца. Он уже давно бредил Ленинградом, откуда его родители были родом. Он всегда хотел жить в большом городе, и непременно в России, эти прибалтийские фашисты порядком ему надоели: факельные шествия по ночам, свастика на их доме, крики «Оккупанты, убирайтесь домой!»…

– Спроси ты об этом неделю назад, мне пришлось бы тебя убить. А то еще и придется. – Он с ошеломленным отвращением воззрился на записку в руке, скомкал ее и отбросил. – Всего их тринадцать. Восемь тут, в городе, считая те, что с Башни Закона и Колокольной Скалы, сгинувшими. Семь древних церквей и Морской Привоз. А значит, алхимики понаделают новые бомбы.

Айсиль подняла руку.

– Начальник, главная ли это беда? Патрос погиб. Парламент у алхимиков в кармане. Зачем нам драться? Что тут плохого, если алхимики используют Черных Железных богов – идолов наших врагов – и убьют кучку чокнутых богов за кордоном? Мы повидали эту войну – никто не заплачет, если она наконец прекратится.

И надо же было такому случиться, что именно с этого года набор в суворовское училище после четвертого класса отменили. Неужели придется ждать окончания восьмилетки? Но к восьмому классу он уже твердо знал, что будет кем угодно, только не военным, и даже сделает все, чтобы избежать армии. Сколько раз он потом благодарил судьбу за то, что кто-то там, в Москве, хоть раз в жизни принял разумное решение.

– Резонно, – молвил Синтер, – но я не собираюсь вручать всю власть Роше. Этот город создан церковью Хранителей, и наша задача – охранять его.

– А сколько времени займет у них создание новых бомб? – Голос подал человечек с говором жителей Архипелага и голубыми наколками на запястьях. От запаха его курева у Эладоры щипало глаза. – Как только их боги сообразят, кто нанес удар по долине Грены, так явятся за нами. Вашу ж мать, да Ишмера уже в курсе, бьюсь об заклад, – если там хоть украдкой поглядывали в сторону Беканоры. Наш нейтралитет отымели хлеще храмовой танцовщицы.

А потом произошло событие, которое окончательно сформировало его отрицательное отношение к военным. В части, где служил его отец, повесился солдат. Саша часто бывал за городом, где располагалась часть, и солдаты всякий раз охотно общались с ним, но после этого случая стали его избегать. Проведя расследование, он узнал следующее. У солдата возникли проблемы с любимой девушкой, и он на почте подделал телеграмму о смерти матери, чтобы ему дали отпуск. Офицеры про это прознали и своими издевательствами довели несчастного до самоубийства, пугая трибуналом, обвиняя чуть ли не в измене родине. Сашин отец в этом безобразии не участвовал, но, будучи старшим по званию, не остановил подчиненных, смалодушничал, не вступился. Таковы были нравы в армии. Саша дал себе слово, что не только никогда сам не будет добивать тех, кто слегка провинился, но и не даст делать это другим. Наказание должно быть адекватно проступку.

– Нам нужен противовес, – молвил Синтер. – Предложения?

– Нападем, – сказала Айсиль. – Флот встанет на нашу сторону – они последуют за стягом церкви, если мы твердо и высоко его поднимем. У алхимиков, выходит, маловато сальников, раз они подчищают всех калечных доходяг и нищих разбойников с Мойки, чтобы делать новые свечки. Берем под контроль квартал Алхимиков и оставшиеся колокола.

– Туда успели проникнуть воры, – сказал крупный мужчина, сидящий рядом с Синтером. Говорил он мягко и вкрадчиво. – Правда, недалеко.

Когда он учился в пятом классе, произошло событие, резко изменившее его жизнь. Оставшись с одноклассником в раздевалке, он имел неосторожность сказать, что забыл деньги дома, а ему так хочется купить в буфете сладкую булочку. Одноклассник, недолго думая, предложил пошарить по карманам висевших в раздевалке пальто. Саша ответил, что чужое брать нехорошо, но в конце концов дал себя уговорить на условии, что завтра они подкинут эти десять копеек назад. Этот случай уже почти забылся (деньги Саша вернул на следующий день), когда вскрылось, что его приятель занимался воровством регулярно. Он попался, стащив понравившуюся ему безделушку. По ней его и опознали. Припертый к стенке, паренек заявил, что промышлял воровством не один. Саша не стал отрицать своей вины – ведь он же взял эти несчастные десять копеек, а то, что он их вернул, по его понятиям, не могло служить оправданием.

Алина встрепенулась:

– Какие воры?

– С Мойки. Была попытка налета на квартал Алхимиков этим вечером. Освободили кучку заключенных.

Дома Саша сам рассказал матери, что взял чужое, и попросил ее сходить в школу. Этим он спас хорошее отношение к себе учителей. Полгода ушло на то, чтобы вновь заслужить доверие одноклассников и учителей. Помогло и то, что воришка попался в очередной раз, и теперь уже не смог никого обвинить в соучастии. Правда всплыла наружу, и Сашу простили. Не найдя ничего лучшего, он подкараулил воришку и набил ему морду. Только вот он сам себя не простил, продолжая корить за проступок, больше никогда в жизни не брал чужого, даже с последующим возвратом. Уже живя в Ленинграде, он однажды нашел на улице кошелек со ста рублями – целое состояние по тем временам – и сдал его в милицию. Уходя, Саша через окно видел, как менты, ухмыляясь, делили деньги. Больше он ничего в ментовку не возвращал и к ним не обращался. Пропажу старался вернуть сам, а если не удавалось – тратил найденное на благие цели.

– С каких пор Хейнрейл враждует с алхимиками? Он человек Роши, – удивилась Айсиль.

– Да никакой не Хейнрейл, – сердито упорствовал Линч, – это банда Иджсона, они за Мойкой живут.

Синтер покачал головой.

На этом череда испытаний не закончилась. Играя во дворе в футбол, он сделал подкат, а пострадавший, лет на пять старше, решил, что это подножка, и после игры, подкараулив в подъезде, стал его избивать. Саша понимал, что надо терпеть. Звать на помощь нельзя.

– Алхимики дали понять, что готовы применять алхиморужие в Гвердоне, когда подорвали Колокольную Скалу. С чего вдруг они сдержались, когда на них наехали воры? Почему выпустили одних сальников, когда могли использовать мертвопыль, или вспышки-призраки, или…

– Папа, помоги! – вдруг услышал он свой голос.

Эладора через силу выдавила слова:

Отец прибежал и надавал обидчику сына по шее. Эта минута слабости дорого обошлась Саше. Во дворе ему объявили бойкот. Дети с ним не здоровались, не играли, не разговаривали, а бывало и дразнили. Выйти из дома каждый раз было пыткой. Лишь отойдя на сто метров, он мог вздохнуть полной грудью. Это привело его в спортивную секцию – даже сразу в две. Он стал заниматься легкой атлетикой и таким популярным в Прибалтике баскетболом. Оказалось, что он легко побеждал своих сверстников, причем зачастую благодаря не физическим данным, а за счет техники и интеллекта. Легкие победы не вскружили ему голову, и он продолжал упорно тренироваться.

– Иджсон и Кари д-д-друзья. Если там была она…

– Кариллон Тай, – проговорила Алина, и Синтер кивнул. – Она была там. И ее ищет Роша.

Ему прочили блестящее будущее в спорте, но он, продолжая истязать себя на стадионе, все отчетливее понимал, что хочет работать головой, а не руками или ногами.

– Она – стержневая ось. Она – наш противовес. – Синтер обратился к Эладоре. – Расскажи все, что знаешь о Кариллон Тай.



Прочитав в одной книге о том, что ослабевшего льва изгоняют из прайда, и тот становится отшельником, парией, Саша всерьез задумался, не пария ли он? Именно занятиями спортом он пытался доказать самому себе, что это не так. В спорте и книгах он видел смысл своей жизни, становясь все более замкнутым, застенчивым. Если нужно было к кому-то обратиться с вопросом, это стоило ему больших мучений. Дошло до того, что он отказался ходить за покупками на рынок, потому что там не стояли цены, и, не смея спросить что почем, он уходил с пустыми руками.

Кари снаружи себя, смотрит на мир с того отстраненного ракурса «муха на всех стенах сразу», как бывало прежде. В этот раз ее сознание не размазано по целому собору и не разбросано по всему городу. Его только чуть-чуть растянули, чтобы обозначить маяком этот подвал в их большом доме. В этот час безвременья ею заполнена схема, начертанная на полу банной комнаты, линии и все, что внутри. Онгент, Шпат, Мирен, Кари – она видит каждого со всех возможных углов. Она пытается оглядеть себя, но чувствует, как проваливается назад в тело – уминает себя, чтобы уместиться внутри своей такой маленькой головы, так же как Черных Железных богов сплющили молотами и запихнули в их крошечные колокольца. Ей приходится перевести взгляд.

Мирен как бы в тени, ведь он, по сути, вне заклинания. Она видит его внутри и снаружи. Она видит его таким, какой он есть, обнаженным, видит мышцы и вены под кожей. Видит кости, превращает его в стоящий перед нею скелет, в явление смерти. Зарывается еще глубже, следует по серебряной филиграни нервных волокон и мозга, пока за ней не открывается то, что должно быть его душой. Отпечаток ожога, клеймо. Следы шрамов, сросшиеся швы.

Случилось так, что очередной чемпионат республики по баскетболу проходил именно в его школе. Собрались все учителя, директор, завуч. В центральном круге стояли двое – высоченный верзила и Саша, едва достающий ему до плеча Вбрасывание. Противник не успел и глазом моргнуть, как Саша отдал стремительный пас партнеру на заранее оговоренную позицию. Рывок, и он, в высоком затяжном прыжке поймав мяч, сверху засадил его в кольцо. Зал взорвался аплодисментами. Спустя несколько дней Саша заметил, что за те же ответы на уроках он стал получать более высокие отметки. Кроме того, он всегда ходил нестриженый, «под биттлз», и носил брюки клеш. В стране как раз победно закончилась компания против брюк-дудочек, и окопавшиеся в столице чиновники, чтобы оправдать свои завышенные зарплаты, принялись за длинные волосы и расклешенные брюки. В Прибалтике на это смотрели сквозь пальцы, посылая указания из далекой столицы куда подальше, но иногда наиболее ретивые учителя доставали школьников, отправляя в парикмахерскую и замеряя ширину брюк. Баскетбольные успехи поставили точку и в вопросах моды. Саша никогда не понимал, почему какие-то столичные козлы решают, что носить, да и вообще, как жить.

Он знает, что она видит. Он шевелится и загораживает ей обзор. Она отмечает удивление, но это удивление Кари, и отчего-то его трудно сдержать.

Под ее взглядом Онгент омыт бесцветным пламенем. С его губ, исходя из мозга, сыплются слова, кишат, как скорпионы. Вокруг него кипят образы, формы, разносятся повсюду – нет, ограничивают, ставят рамку, в которой теперь поселилось ее сознание. Я вижу, как течет волшебство, думает она, и мысль эта видимой рябью тревожит поле, окутавшее ее разум. Наверное, точнее было бы – я и есть волшебство. Здесь, в границах схемы, в чародейской ступе ее душа размалывается на смесь первоэлементов. Душа есть побочное явление, думает она, и это не ее мысль.

Не-гуманоиды.