– Большевики работают на канцлера!
– Свежий номер!
– Немецкая революция в России!
– Кто хочет поражения России на фронте?
– Купите!
Мальчишки подбегают к машине, затормозившей на перекрестке.
Газета падает на сиденье.
Авто едет дальше.
Мужчина в простой полотняной рубахе покупает газету у разносчика.
Смотрит на заголовки и, свернув газету, шагает дальше.
Авто едет по Невскому. Газета в руках у человека на заднем сиденье – это Терещенко. Он читает заголовки, потом сминает газетный лист и отшвыривает его в сторону.
Человек в полотняной рубахе сворачивает в переулок. Вот он проходит через арку и попадает в квадратный питерский двор. Быстрым шагом идет к подъезду, заходит в парадное.
Автомобиль останавливается возле Мариинского дворца. С заднего сиденья выбирается Терещенко. В руках у него газета.
Он идет по коридору, входит в приемную председателя правительства.
Секретарь встает ему навстречу:
– Князь ждет вас, Михаил Иванович!
Терещенко входит в кабинет и бросает газету на стол перед Львовым.
– Можете полюбоваться, – говорит он зло. – Дело рук нашего с вами коллеги. Надеюсь, ордер на арест Ленина уже выписан? Или вы ждете, пока он скроется?
Человек в полотняной рубахе стучит в дверь квартиры условным стуком. Ему открывают, и он входит коридор. Протягивает газету мужчине в пенсне, который его встретил.
Тот, несмотря на раннее утро, одет не по-домашнему.
– Вот…
– Что еще? – спрашивает человек, вчитываясь в статью.
– Всю ночь гвардейцы раздавали листовки. Их привезли во все казармы, раздавали солдатам на улицах.
– С этой статьей?
– Да.
– У тебя есть листовки?
– Нет.
Мужчина в пенсне сминает газету.
– Ильича надо убирать из города, Федор Федорович. – говорит он быстро. – Его, Каменева… Все руководство надо вывезти и спрятать. Иначе – не сносить нам головы. Спасибо, товарищ Раскольников. Есть к тебе поручение…
– Слушаю.
– Пошли-ка ты кого-нибудь в порт, дорогой наш. Передай от меня на словах…
Он провожает человека в полотняной рубахе до дверей и возвращается в гостиную, где его уже ждет мужчина в простом рабочем пиджаке и косоворотке. Это – Ленин. Он сидит на диване со злым напряженным лицом.
– Нужно предупредить Ганецкого, – говорит Ленин.
– Сделано, Владимир Ильич, – отвечает мужчина в пенсне.
– Нельзя, чтобы хоть что-то попало в руки к этим псам, – у Ульянова подергивается щека, картавость становится сильнее. – Ни он, ни деньги, ни документы. И пусть Суменсон сворачивается по-быстрому, только чтоб бумаги сожгла.
Глава седьмая
Корнилов
Финский залив. Утро 18 июля 1917 года. Торговое судно, арендованное компанией Парвуса
Фюрстенберг-Ганецкий завтракает в кают-компании. Входит капитан Хенрик и протягивает тому лист бумаги.
– Херр Фюрстенберг, только что получили по радио.
Ганецкий читает. По мере чтения лицо его становится бледным и злым, рука сминает салфетку, но он берет себя в руки и говорит капитану:
– Похоже, наши планы меняются, херр капитан. Я кое-что забыл в Стокгольме.
– Я так и понял, херр Фюрстенберг, – говорит капитан. – Что передать в ответ?
– Благодарность.
Петроград. Утро
Машина с солдатами едет по городу и останавливается возле богатого дома.
Подпоручик, сопровождаемый двумя солдатами, взбегает по лестнице, стучит в дверь.
Ему открывает невысокая молоденькая горничная.
– Нам нужно видеть мадам Суменсон, – говорит подпоручик.
– Но мадам… – начинает было горничная.
– Срочно, – обрывает ее офицер и, отодвинув девушку в сторону, входит внутрь вместе с сопровождающими.
В доме следы сборов. Беспорядок, в гостиной несколько чемоданов, коробка для шляп.
– Где мадам Суменсон? – спрашивает подпоручик.
– Наверху, – лепечет перепуганная служанка.
Офицер, сделав знак солдатам оставаться внизу, взбегает по лестнице на второй этаж.
В кабинете, несмотря на летнюю духоту, разожжен камин и в нем весело пылают бумаги. У стола стоит женщина средних лет, некрасивая, с асимметричным лицом, на котором застыло выражение брезгливости. Она смотрит на прапорщика дерзко, с насмешкой.
Офицер бросается к камину, но останавливается и смотрит на пылающие в камине бумаги – спасать там уже нечего, огонь пожирает остатки.
– Евгения Маврикиевна Суменсон? – задает вопрос подпоручик, поворачиваясь к хозяйке.
– Да, – отвечает женщина. – Чем обязана вашему присутствию в моем доме?
У нее достаточно сильный польский акцент, хотя по-русски она изъясняется превосходно.
– Выписан ордер на ваш арест, – поясняет офицер. – Прошу вас проследовать со мной.
– Я представитель фирмы «Нестле» в России, – говорит Суменсон. – Гражданка другой страны.
– Это не играет роли, – отвечает подпоручик. – Собирайтесь.
– А в чем причина моего ареста?
– Антиправительственная деятельность, – говорит поручик. – Насколько мне известно, дипломатической неприкосновенностью вы не пользуетесь. Яков Станиславович Фюрстенберг братом вам приходится? Не так ли?
– Так, приходится. Но какое отношение к делам брата имею я?
– Проедемте, Евгения Маврикиевна, – вежливо говорит подпоручик. – Именно это мы с вами вскоре и выясним…
Монако. Набережная. 30 апреля 1956 года
На променаде, опершись локтями на перила нависшей над пляжем Набережной, стоят Никифоров и Терещенко.
– Вы читали об изъятых из дела Ленина бумагах?
– Нет, – качает головой Никифоров.
– А они были… Например, был изъят приказ германского императорского банка об отпуске денег большевикам за «пропаганду мира в России».
– Ваш документ?
– Мой, конечно, – фыркает Терещенко. – В этом деле 95 % документов – мои. Следственная комиссия Временного правительства в основном опиралась на документы, собранные мной.
– Я читал дело Суменсон, – говорит Никифоров. – Боюсь, что ее роль вами сильно преувеличена…
– Скорее – преуменьшена, – улыбается Терещенко. – Она женщина умная, ловкая, соображала быстро. Успела сжечь компрометирующие брата документы. Показания давала очень осторожно, дозировала информацию, мешала правду и ложь в самую плепорцию… Ее выпустили под залог в октябре 17-го, такая вот ирония судьбы…
– Ну, – говорит Никифоров, улыбаясь в ответ, – на кого вам пенять? Арестовали – выпустили, наводили порядок как умели…
– Намекаете на излишнюю гуманность?
– Констатирую факт.
– И хотел бы возразить, да не смогу. Была в нас такая интеллигентская мягкотелость, не хватало ленинской твердости шеи резать…
– Иронизируете? – спрашивает Сергей Александрович, прищуриваясь.
– Отнюдь. Констатирую факт. Мы тогда еще не знали, до чего дойдут большевики, какой новый порядок установят.
– Не обидитесь, Михаил Иванович, если отвечу честно?
– Валяйте…
– Благодаря людям, которых вы осуждаете за жестокость, моя страна сейчас одна из самых могущественных в мире. Мы победили Гитлера, у нас есть атомная бомба, мы обязательно полетим в космос, а вы, простите, прозябаете на свалке истории. И будете на ней прозябать. Не находите, что лучше было бы вести себя соответственно ситуации?
Некоторое время Терещенко молчит, пережевывая сказанное, но лицо у него остается спокойным.
– Как бы это вам, Сергей Александрович, попонятнее объяснить? – наконец говорит он. – Есть два метода построить страну. Первый – это поставить на вершину человека и положить к его ногам государство. Это хотели сделать мы, но у нас не получилось. Мы оказались мягкими, гуманными, и там, где надо было убить сотню тысяч, сомневались, расстрелять нам десяток большевиков или не расстреливать? Сомнения стоили дорогого – нашего сокрушительного падения. А второй метод – это возвести государство, а к его ногам бросить человека. Для этого нужна не жесткость – жестокость. Для этого нужно не считать жертвы, а радоваться им. Да, у вас получилось построить мир, где человек – ничто. Вы, правда, для этой цели извели миллионы, но построили. Вопрос в том, кто захочет жить в этом вашем раю?
– Живут же… – иронично роняет Никифоров. – Живут, Михаил Иванович. Я вот живу. Миллионы моих сограждан живут и радуются. У нас же самая лучшая в мире страна! Мы в ней хозяева! Все, что мы строим – для будущих поколений. Задача у нас простая и понятная – построить коммунизм. А для такой цели можно и перегибы потерпеть! Мы с вами разные…
– Я заметил… – говорит Терещенко. – Вы – месье Никифоров, человек будущего. Житель страны победившего коммунизма… Если говорить о перспективе, конечно… Я – пережиток того прошлого, с которым боролись ваши отцы-основатели. Бывший сахарозаводчик, банкир, министр-капиталист… Свалка истории, как вы удивительно метко умудрились заметить. Мы действительно потерпели неудачу, сокрушительную неудачу, и мне стыдно за это. Но мне не стыдно за то, что мы хотели построить. И сегодня я бы добивался того же самого – человеческих свобод.
– И снова проиграли бы… – пожимает плечами Никифоров. – Свобода не нужна человеку. Это излишество, как третья рука или шестой палец – сами по себе вещи полезные, но что с ними делать? Человеку нужен порядок. Не анархия, а уверенность в завтрашнем дне. Не свободы, а четко поставленные задачи! Без цели общество начинает разлагаться, глупеет, деградирует. Знаете, Михаил Иванович, почему мы, русские, всегда будем антагонистами западному миру? Потому что мы умеем видеть главное – цель. И нам все равно, какой ценой ее достигнуть, главное – достигнуть!
– А если для достижения цели надо будет уничтожить другую страну?
– Вы, верно, шутите, Михаил Иванович, – Сергей Александрович благожелательно улыбается. – Для того чтобы СССР был самым могучим государством в мире, мы готовы на большее.
Терещенко смотрит на Никифорова с нескрываемым интересом и с брезгливостью одновременно.
– А ведь вы правы, Сергей Александрович…
– В чем?
– Правы, когда говорите, что мы были чрезмерно гуманны. Но мы плохо представляли, к чему приведет нас гуманность.
– А к чему она вас привела? К потере власти?
– Она привела нас к вашему появлению.
Никифоров искренне смеется, запрокидывая голову. Терещенко молчит.
– Простите, не удержался, – говорит Никифоров. – Давайте начистоту, Михаил Иванович…
– Давайте.
– Вы же патриот России, месье Терещенко?
– Я патриот Той России.
– Оставьте! – морщится Никифоров. – Патриот – это патриот, не играйте словами. Чем нынешний СССР хуже вашей империи? Ничем. Россия одна. Тогда, сейчас, завтра: Россия – это Россия. Мы пришли в умирающую страну. Ее убило гнилое самодержавие, ее убила война и Государственная дума, неспособная принимать решения! Ее убили вы – либералы, ваше Временное правительство, которое металось между революцией и демократией. Страна была в агонии, когда мы взяли власть, а Российскую империю продолжали убивать белые, зеленые, черные, серо-буро-малиновые, Директории, республики, гетманы, евреи, батьки и мамки… Мы победили и их, хотя все висело на волоске. Потом мы одолели внутреннего врага, подняли из пепла народное хозяйство. Нам и тут мешали, но мы видели цель и смогли все преодолеть. И войну мы выиграли, пусть ценой потерь, но выиграли вчистую. И вот… Посмотрите на СССР сегодня – через одиннадцать лет после войны. Под нами половина Европы, Прибалтика, мы наконец-то успокоили Украину с ее глупыми попытками самостийности. Средняя Азия безропотно строит коммунизм вместе с нами, Китай идет по социалистическому пути развития. У нас есть сторонники в Африке, в Южной Америке – наша идеология самая сильная на планете. Вы должны любить нас, Михаил Иванович! Мы построили страну, которая была у вас только в планах – великую, сильную, непобедимую. Страну-лидера! Так не все равно вам, как мы этого достигли, если результат столь удачен? Это здание – на века! Мы не только вернули империи утраченную силу, мы влили в ее жилы свежую кровь, расширили ее завоевания, заставили считаться с нею злейших врагов! Нас боятся! Нас уважают! Разве вы не этого хотели?
Терещенко качает головой.
– Ничто, построенное на страхе, не способно быть зданием на века, месье Никифоров. Такого в истории человечества еще не было.
Никифоров смотрит на Михаила Ивановича, как на капризного ребенка.
– Неужели? Значит, мы и в этом будем первыми.
19 июля 1917 года. Неподалеку от Полоцка. День
По железнодорожному полотну едет мощный паровоз. Впереди он толкает платформу, обложенную мешками с песком. За мешками – солдаты с трехлинейками и пулеметный расчет. За паровозом прицеплен салон-вагон.
Короткий поезд едет быстро, из трубы валит белый дым.
Салон-вагон.
Внутри часть салон-вагона обставлена как рабочий кабинет: письменный стол, рабочее кресло, несколько кресел для посетителей.
В одном из «гостевых» кресел сидит Александр Федорович Керенский. Он просматривает бумаги и одновременно попивает чай. На окнах – занавески, если бы не легкое покачивание и перестук колес, то догадаться, что он в поезде, было бы невозможно.
Керенский одет во френч и галифе – строго и со вкусом, без всяких излишеств. Стрижка под ежик и плотно сжатый узкий рот добавляют аскетичности образу – этакий вояка, отец солдатам. Но руки, держащие бумаги, нежные и ухоженные, с аккуратным маникюром, говорят о хозяине и его характере больше, чем полувоенная форма.
Платформа перед паровозом.
Солдаты заняты кто чем, за исключением нескольких дозорных, что лежат на бруствере из мешков с песком да лениво оглядывают окружающий пейзаж. Мирно и тихо вокруг. Лес сменяется полями, поезд перескакивает через короткие мостики, брошенные над заболоченными речушками.
Один из солдат, пожилой, с седой щетиной на круглом лице, смотрит вперед и видит далеко впереди (а в этом месте полотно просматривается на несколько километров) белый дымок. Он щурится на утреннем солнце и, докуривая самокрутку, приглядывается. Потом толкает соседа.
– Семеныч, а ну-ка, чё там, глянь…
Семеныч с виду помоложе лет на десять, сдвигает фуражку на затылок и прикрывает глаза ладонью.
– Поезд, кажись… – говорит он. – Вроде дым паровозный… Встречный, Иван Николаич, это… Просто далеко ище…
По железнодорожному полотну несется на полных парах паровоз. Валит из трубы дым, бешено крутятся колеса. Давление в котле на пределе – стрелка манометра бьется об ограничитель.
А в кабине никого нет!
Если посмотреть над трубой этого паровоза, то можно рассмотреть дым идущего ему навстречу поезда с Керенским.
19 июля 1917 года. Поезд Керенского
Солдат на платформе что-то говорит офицеру и показывает рукой на паровозный дым, ставший гораздо больше. Офицер всматривается и, подбежав к локомотиву, пытается привлечь внимание машиниста.
Но тот не слышит его.
Кочегар в кабине локомотива продолжает бросать уголь в топку.
Тогда офицер несколько раз стреляет в воздух из револьвера
На этот раз машинист реагирует и высовывается в боковое окно.
Офицер показывает ему на…
Теперь уже видно и встречный паровоз – он уже близко.
Машинист поезда Керенского кидается к рычагам и крутит колесо экстренного торможения.
Внутри салон-вагона все летит на пол. Керенского выбрасывает из кресла, и он катится по полу к письменному столу.
Из-под колес тормозящего локомотива летят искры, длинное цилиндрическое тело окутывает бьющий из клапанов пар. Но встречный паровоз не снижает скорости и приближается с катастрофической быстротой.
Машинист поезда Керенского включает реверс, колеса начинают вращаться в противоположную сторону. Переднюю платформу бросает из стороны в сторону. Солдаты падают, катятся по платформе. Рушится ограждение из мешков, рассыпается пулеметное гнездо. Скрежет металла о металл, крики, мат – все накрывает гудок локомотива, похожий на предсмертный вопль. Поезд останавливается и тут же начинает движение в обратную сторону, но слишком медленно…
Встречный паровоз уже в нескольких десятках метров. С платформы прыгают солдаты, офицер…
Удар сокрушителен, но его принимает платформа, стоящая впереди локомотива. Ее сминает, срывает со сцепки, но и встречный паровоз теряет контакт с рельсами – валится на бок, поднимая облако земли, щебня, задирая рельсы со шпалами с ошеломительной легкостью, словно лист бумаги ураганным ветром. И летит, летит, переворачиваясь…
Платформа исчезает под паровозной тушей, от удара лопается котел, и локомотив взрывается, разбрасывая вокруг себя огонь и куски жеваного металла. Осколки бьют по поезду Керенского, летят выбитые стекла в салон-вагоне, со свистом вырываются струи пара. Поезд по инерции проезжает еще метров пятьдесят и останавливается.
Керенский, держась за ушибленное плечо, встает с пола. Он цел, хотя и потрепан, но глаза у него слегка безумные, как у человека, пережившего сильный стресс.
Он выходит из вагона и спрыгивает на насыпь.
Впереди – разрушенные пути и обломки локомотива.
К Керенскому подскакивают люди.
– Александр Федорович! Вы целы?
– Александр Федорович! Живы? Нужен врач?
Керенский смотрит на горящие обломки. Лицо у него злое, брови сведены к переносице.
– Жив я, жив… – раздраженно говорит он. – Сколько верст до Полоцка?
19 июля 1917 года. Полоцк. Железнодорожный вокзал
В зале ожидания суета. У дверей часовые. Кто-то за закрытыми дверями орет в телефонную трубку, требуя транспорт.
Чуть в стороне сидят Керенский и Терещенко. Михаил Иванович говорит:
– И все это выясняется уже тогда, когда ничего изменить нельзя… Ночью раздавались листовки в полки, утром вышли газеты – мы с Гучковым не смогли ничего сделать…
При произнесении фамилии Гучкова Керенский вздрагивает лицом.
– Переверзев действовал без ведома Комитета.
– И без твоего ведома?
– Да.
– Мы упустили Ленина…
Терещенко вскакивает.
– …мы потеряли Ганецкого. Судно, зафрахтованное Парвусом, должно было зайти в порт сегодня днем, но не зашло.
– Может быть, опаздывает?
– По радио сообщили, что корабль идет в Стокгольм. Мы упустили возможность, Александр Федорович, разоблачить Ленина и ликвидировать его партию. Я буду требовать отставки Переверзева.
– Не горячись, хотя против его отставки лично я ничего не имею. Но ведь был и положительный эффект от действий Павла Николаевича?
Терещенко морщится, словно лимон укусил.
– Погоди, Михаил Иванович. Ты же сам сказал, что часть военных, получив листовки о предательстве Ленина, перестала колебаться и стала на нашу сторону? И это хорошо!
– Мы могли вылечить болезнь, Александр Федорович! А занялись тем, что рубим хвост частями. Ленин и Зиновьев на свободе. Оснований для ареста Троцкого у нас нет – ничего, что бы связывало его с большевиками, в наше распоряжение не поступало. Мы арестовали Суменсон, но она, будучи предупрежденной, сожгла все документы. Все, что планировалось, пошло к чертовой матери…
– Ничего не пропало, Михаил Иванович. Я снял с фронта надежные части – артиллеристов, самокатчиков, кавалеристов – город мы удержим. Особенно теперь, когда вожди сбежали, это вполне реальная задача – не надо будет проливать реки крови.
– Думаю, что крови, Александр Федорович, придется пролить немало!
– Для этого у нас есть Корнилов. Он способен на непопулярные решения.
Керенский на миг склоняет голову, задумываясь.
– Я не люблю Лавра Георгиевича, – говорит он быстро. – Я не люблю всех этих вояк, солдафонов, недоучек. Но… Вынужден признать, Россия нуждается в таком Верховном главнокомандующем. Брусилов резок на словах, но готов заигрывать с солдатскими комитетами. Деникин хорош, но ему не на кого опереться. Корнилов – идеальный вариант, Михаил Иванович. Идеальный вариант, чтобы не пачкать рук самим. У него есть его Дикая дивизия. У него есть ваш друг Крымов. У него есть яйца, в конце концов.
– Готовите России диктатора? – то ли шутит, то ли всерьез спрашивает Терещенко.
Керенский вскидывается, глаза у него на доли секунды белеют от злости, но он берет себя в руки.
– Как диктатор, Михаил Иванович, Корнилов против меня слабоват…
19 июля 1917 года. Петроград. Железнодорожный вокзал
Из вагонов выгружаются солдаты. С платформ скатывают пушки. На перроне штабеля снарядных ящиков. Мальчишки, восторженно визжа, бегут за самокатчиками.
На площади у вокзала построение.
Людей много. Лес из стволов и штыков, прямоугольники построившихся подразделений.
Вдалеке звучат выстрелы. Бухает орудие. Видны дымы от горящих домов.
20 июля 1917 года. Петропавловская крепость
В ворота входит вооруженный отряд.
Солдаты разбегаются по двору.
Из кузова грузовика сгружают «максим» и устанавливают так, чтобы держать под огнем ворота.
20 июля 1917 года. Мариинский дворец
По коридору быстро идет юный прапорщик. Он невысок, с мелкими чертами лица, остроносый и слегка косолапый.
Он входит в приемную, отдает честь сидящему за столом секретарю.
– Прапорщик Мазуренко!
– Сказали вас пускать сразу же… – говорит секретарь, нажимая на кнопку звонка. – Проходите, господин прапорщик, вас ожидают.
В кабинете Керенский, Терещенко, Некрасов и Коновалов.
– Господин военный министр! – начинает прапорщик.
…отряд конных казаков, не оголяя сабель, гонит перед собой безоружную толпу. Кони напирают, люди бегут, рассасываясь по подворотням…
– …докладываю, что силами вверенных мне военных подразделений…
…в подъезд особняка Кшесинской входят юнкера. Бегут вверх по лестнице, проверяют кабинеты. Особняк брошен второпях, всюду беспорядок, бумаги…
– …город очищен от бунтовщиков. Произведены аресты лиц, участвовавших в организации беспорядков…
По Лиговскому проспекту идут несколько сотен пеших казаков, с шашками у бедра. Прохожие жмутся к стенам, но никто не стреляет.
– …ситуация в городе полностью под нашим контролем.
24 июля 1917 года. Разлив.
Деревня неподалеку от финской границы
Утро. Классический сельский пейзаж. Над заливными лугами вьются туман и тучи мошкары. Солнце уже встало, но свет еще мягок.
По тропе идут трое: счастливый и возбужденный прибытием высоких гостей рабочий Емельянов и совсем нерадостные Ульянов с Зиновьевым.
– Места у нас красивые, – рассказывает Емельянов. – Малолюдные! Те, кто живут тута, вопросов задавать не будут. Не принято тута вопросы задавать.
Тропа выводит троицу на край деревеньки. Покосившиеся черные избы, дырявые огорожи, заросшие изумрудной травой подворья. Перед пришедшими сарай для сена. Сравнительно новый, с прочной лестницей, приставленной к стене.
– Вот, – говорит Емельянов с радостью, – тут вы будете жить. Спать будет мягко, приятно, только курить нельзя.
– Не курим, – бурчит Ленин.
– Я знаю, – расцветает улыбкой Емельянов, – знаю, что не курите, Владимир Ильич! Я просто предупредил, на всякий случáй!
– Место хорошее – ежели кто за вами придет, то наши успеют, предупредят и вы к границе пойдете. Там шалаш есть, я покажу. В шалаше точно никто не сыщет! Для всех – вы косцы, приехали на заработки. Косить-то умеете?
– Снова шутишь? – спрашивает Ленин без тени улыбки на лице.
– Есть такое! – кивает Емельянов. – Очень уж я рад, Владимир Ильич, что к нам такие гости пожаловали! Можно сказать, что даже счастлив…
– А уж как мы счастливы, – бормочет Зиновьев сквозь зубы. – Сколько нам тута быть, Владимир Ильич?
– Не знаю, – пожимает покатыми плечами Ленин. – Пока товарищи за нами не пришлют, Григорий Евсеевич.
– Давайте я вам сеновал покажу! – предлагает Емельянов. – Мы там для вас все приготовили!
Он начинает взбираться наверх по приставной лестнице.
Зиновьев запускает обе пятерни в шевелюру, на его лице растерянность.
– Ну согласись, Гриша, – говорит Ленин. – Это все же лучше, чем сидеть в Петропавловке.
Он звонким шлепком убивает комара, севшего к нему на лысину, и начинает подниматься вслед за радушным хозяином.
24 Июля 1917 года. Мариинский дворец. Кабинет Терещенко
Входит посыльный, один из младших офицеров.
– Михаил Иванович! Александр Федорович просил вас зайти.
Терещенко отрывается от бумаг.
– Сейчас буду.
24 Июля 1917 года. Коридор Мариинского дворца.
По нему идут Терещенко и Савинков
– Ты же только с фронта, Борис Викторович? – спрашивает Терещенко.
Савинков кивает.
– Там действительно стало лучше? Энтузиазм? Слаженность действий? А то, честно говоря, веры особой в победные реляции нет. Устал народ за три года…
– Там лучше стало, – говорит Савинков и ухмыляется в усы. – Но вовсе не так, как хотелось бы… Если вы спросите меня, можем ли мы победить, я отвечу – можем. Спросите меня, будет это легко? Я отвечу – нет. Не бывает бескровных побед…
– Самая кровавая победа, – цитирует Терещенко, – лучше, чем самое бескровное поражение. Это часто говорит мой друг, генерал Крымов.
– Кстати! – говорит Савинков. – Отниму у вас еще минуту!
Он призывно машет рукой, и к ним подходит высокий, чуть сутуловатый человек в офицерской форме, но без погон. Лицо у него длинное, печальное, под немаленьким носом кавалергардские усы.
– Ваш тезка, правда не полный, Михаил Артемьевич Муравьев, мой старый знакомец, боевой офицер и хороший, смелый человек! Прошу любить и жаловать!
Еще одно рукопожатие.
– Вот есть мысль его к нам пристроить, – продолжает Савинков. – Хочу представить Керенскому на должность начальника охраны правительства.
– Буду счастлив сотрудничать, – говорит Терещенко.
Но на Муравьева глядит с оттенком неприязни, как, впрочем, и тот на него. Бывает, что взаимная антипатия возникает безо всякой внешней причины, мгновенная и сильная. Это как раз такой случай.
– Вынужден попрощаться, товарищи, – разводит руками Михаил Иванович. – Простите. Дела. Жду вас у себя, Борис Викторович! В любое время, повторюсь!
Муравьев смотрит в спину уходящему Терещенко, а потом спрашивает у Савинкова:
– И что тут делает этот павлин? Кто он вообще такой? Откуда ты его знаешь?
Савинков закуривает и опирается на подоконник.
– Мальчик из хорошей семьи. Он давал нам деньги на революцию.
Муравьев усмехается.
– Зря смеешься. Ему нравился сам процесс. Знаешь, когда заговор важнее результата. Все эти тайные общества, масонские штучки, плащи и кинжалы… Игрушки для взрослых…
– Я ж говорю – павлин.
– Что мы с тобой умеем, Миша? – спрашивает Савинков серьезно. – Взрывать и убивать? А как управляться с финансами, знаешь? Как получить заем? Как организовать банковскую систему? Кто за нами будет мусор подбирать? Ну, наваляем мы с тобой кучу обломков на месте мира старого, а кто будет строить новый? Пушкин? Терещенко – человек революции чужой, но нам нужны такие Терещенки! И Некрасовы нужны! И Керенские, чтобы красиво объясняли народу наши идеи! И Кишкины нужны с Переверзевыми! Я умею революции делать, ты умеешь их защищать, но патронами людей не накормишь, штыками не обогреешь. Поэтому, Михаил Артемьевич – Терещенко не павлин, а товарищ министр Терещенко, полезный нам и революции человек…
Февраль 1956 года. Архив КГБ СССР.
Комната для чтения документов