КАК ВСЕ БЫЛО, КОГДА НЕ СТАЛО ПРОШЛОГО



Негромкий голос вновь прозвучал в его ушах:

День, когда какой-то гад всыпал вызывающее амнезию снадобье в резервуары, откуда питалась система водоснабжения Сан-Франциско, был самым забавным днем в истории города.

Пелену тумана, висевшую в воздухе вот уже недели три, в конце концов в ту среду стало относить вдоль побережья к Беркли, и появившееся солнце подарило старому городу самый светлый и теплый день за весь 2003 год. Температура поднялась намного выше двадцати градусов, и даже старики, так и не привыкшие к стоградусной шкале, чувствовали, что на улице жарко. От Золотых Ворот до Эмбаркадеро жужжали кондиционеры. “Пасифик Газ энд Электрик” зарегистрировала между двумя и тремя часами пополудни самую высокую нагрузку за все время своего существования. Парки были забиты толпами народа. Люди пили неимоверное количество воды, некоторые значительно больше других. К вечеру те, кого особенно мучила жажда, уже начали кое-что забывать. Наутро у каждого горожанина, за небольшим исключением, начала исчезать память. Это был идеальный день для совершения ужаснейших преступлений.

– Ты видишь моменты, которые навсегда изменили твою судьбу. Каждый из них был результатом твоего выбора. Каждый шаг влёк за собой следующий и каждый менял будущее.

* * *

Страницы потемнели. Арчи увидел себя, стоявшего перед Барзаком, произносящего заклинание, которое вернуло злого волшебника обратно в «Книгу душ».

За день до того, как не стало прошлого, Пауль Мюллер серьезно обдумывал вопрос о побеге из штата, чтобы скрыться в одном из прибежищ должников — Рено или Каракасе. В том, что он задолжал почти миллион красненькими, и его кредиторы начали бушевать, была не только его вина. Дело дошло до того, что они через каждые три часа посылали роботов-сборщиков, чтобы не давать ему покоя ни на минуту.

– Перед тобой – первая развилка твоей судьбы, – снова заговорил голос. – В тот день от тебя зависело будущее магии, как когда-то оно зависело от Фабиана Грея. Ты мог покориться воле Барзака, но ты устоял. Знай, что миг твоего выбора навсегда изменил пути магии. Ты видел достаточно, книжный заклинатель?

— Мистер Мюллер! Мне поручено известить вас, что вами просрочен платеж суммы в размере 8005 долларов 97 центов компании “Современные Развлечения Инкорпорейтед”. Мы изучили ваше финансовое положение и обнаружили, что вы неплатежеспособны, поэтому если вы не внесете 395 долларов 61 цент до одиннадцатого числа сего месяца, мы можем счесть необходимым применить к вам конфискационные процедуры. Поэтому советую вам…

Арчи помотал головой.

– Нет! Я хочу видеть будущее!

— …количестве 11 554 фунта 97 пенсов, подлежащая оплате до 9 августа 2002 года, до сих пор не получена компанией “Путешествия на Луну Инкорпорейтед”. Согласно кредитным законам 1995 года, мы можем прибегнуть к помощи суда с последующим получением постановления об обязательной личной отработке, если только нами не будет получена сумма…

– Твоё будущее заключено в другом фолианте.

— …пеня за неуплату составляет, как это оговорено в контракте, четыре процента в месяц…

Арчи поставил книгу на полку. Рядом с ней стояли ещё две, и на обеих было написано его имя.

– Почему тут две книги? – спросил Арчи.

— …обязаны немедленно погасить свою задолженность…

– Потому что твоё будущее ещё не определено. Перед тобой два пути. Избрав первый, ты избежишь беды и опасности, но никогда не исполнишь своего предназначения, и магия постепенно исчезнет из этого мира. На втором пути ты обретёшь великую силу и навсегда изменишь будущее магии. Но за это тебе придётся дорого заплатить.

– Я стану тёмнохимиком? – вздрогнул Арчи.

Мюллер уже притерпелся к этому. Роботы не могли дозвониться до него — “Пасифик Телефон энд Телеграф” уже несколько месяцев как отключила его от сети — и только слонялись вокруг, вежливые бледнолицые машины, разрисованные эмблемами корпораций, и мягкими чистыми голосами расписывали ему, как глубоко он увяз в трясине, как быстро громоздятся друг на друга штрафы, и что они собираются с ним сделать, если он немедленно не уплатит все долги.

– Выбор за тобой, – произнёс голос.

Попытайся он улизнуть, они просто отправились бы за ним по улицам неутомимым маршем, разнося весть о его беде по всему городу. Поэтому он и не пытался бежать. Но очень скоро их угрозы могли осуществиться.

– Я бы не назвал это выбором, – буркнул Арчи. – Что будет, если я откажусь от обоих путей?

С ним могли обойтись жестоко. Постановление об обязательной отработке, например, превращало его в раба. Он работал бы на кредитора, получая установленную судом плату, но каждый цент шел бы в погашение долга, и получаемые от хозяина пища, одежда и кров были бы на редкость жалкими. Его могли заставить года два — три выполнять лакейскую работу, от которой отвернулся бы и робот, чтобы получить с него долг. Хуже всего была бы конфискация. В этом случае он мог бы до конца дней своих вкалывать на какую-нибудь компанию, чистя башмаки или гладя сорочки. Решение могло быть и совсем изощренным, и тогда он и его потомки, появись они у него, будут выплачивать определенную часть от среднего дохода, пока долг (со все нарастающими процентами) не будет погашен полностью. Для борьбы с неплательщиками существовали и другие ухищрения.

– В этом случае, боюсь, у тебя не будет никакого будущего, – печально ответил голос.

Арчи набрал в лёгкие побольше воздуха.

Он не мог объявить себя банкротом. Правительства штатов и федеральное правительство покончили с законами о банкротстве в 1995 году после так называемой кредитной эпидемии восьмидесятых, когда пошла мода делать долги, а потом сдаваться на милость правосудия. Тихой гавани банкротства больше не существует. Если вы неплатежеспособны, вам так или иначе суждено попасть в лапы своих кредиторов. Единственный путь спасения — махнуть в оазис, местность, где приняты законы, препятствующие выдаче беглецов. Таких оазисов около дюжины, и там можно неплохо устроиться, если только вы научитесь продавать свои способности по высокой цене. Вас ожидает прекрасная житуха, потому что там все строится на оплате наличными. Наличные за все, даже за стрижку. Мюллер считал, что он не пропал бы: он занимается звуковой скульптурой, и его работы всегда пользуются спросом. Ему нужно только несколько тысяч долларов, чтобы купить себе основные инструменты — своих он лишился недели три назад, — и тогда он бы смог снять студию в одном из оазисов, недосягаемый для механических ищеек. Он полагал, что у него еще остался друг, который одолжит ему несколько тысяч. Во имя искусства, так сказать. Если повезет.

– Что ж, я всё-таки рискну, – сказал он.

Если он безвыездно проживет в оазисе десять лет, то освободится от долгов и выйдет оттуда свободным человеком. Есть только одна загвоздка, совсем маленькая. Если человек попадает в оазис, по возвращении в большой мир он навсегда лишается всех видов кредита. Он не сможет даже взять почтовую кредитную карточку и должен позабыть о банковской ссуде. Мюллер не был уверен, что он смог бы прожить подобным образом, расплачиваясь за каждый пустяк наличными всю свою оставшуюся жизнь. Это было бы весьма тоскливо и затруднительно. Даже хуже: это было бы варварством.

– Значит, ты отказываешься от своего предназначения? – уточнил голос.

– Да, если оно означает выбор между смертью магии и превращением в тёмнохимика, – вздохнул Арчи. – Лучше никакого будущего, чем такое.

Он сделал на памятной табличке пометку: Позвонить Фреду Монсону и одолжить у него три куска. Взять билет до Каракаса. Купить инструменты.

Голос долго молчал. Арчи чувствовал, что его жизнь висит на волоске. Его сердце часто билось в груди. Секунды утекали в никуда, но вот голос снова заговорил. На этот раз в нём слышалось удивление:

Жребий брошен… Если только он не передумает до утра.

– Выходит, твой отец был прав. Он сказал, что ты отвергнешь обе судьбы, даже если этот выбор будет стоить тебе жизни. Что ж, Арчи Грин, тогда смотри снова.

Он без энтузиазма взглянул на ряд блестящих, построенных сразу же после землетрясения белых домов, спускающихся вдоль крутой улицы, ведущей от Телеграфного Холма к Пристани Фишермана. Они непривычно сверкали в свете солнца. Прекрасный день, подумал Мюллер. Прекрасный день, чтобы поваляться на пляже. Проклятье. Проклятье. Проклятье. Ему скоро стукнет сорок. Он вошел в этот мир в тог черный день, когда президент Джон Кеннеди покинул его. Он рожден в ужасный час и обречен на вечные несчастья. Мюллер поморщился. Подошел к крану и налил стакан воды. Это все, что ему позволено сейчас пить. Снова, в который уже раз он попытался проанализировать, как же ему удалось так запутаться. Задолжать почти миллион! Он с мрачным видом опустился на кровать.

На полке появилась четвёртая книга. Арчи был абсолютно уверен, что раньше её там не было. Он открыл книгу.

Когда он проснулся, близилась полночь. Впервые за последнее время он чувствовал себя лучше. Словно свет, который сиял сегодня над городом, проник в его душу. Мюллер был в прекрасном настроении. Хотя еще не понял — почему.

На первой странице он увидел себя, стоящим перед высокой дверью. Изображение быстро растаяло. Арчи перевернул страницу, но там больше ничего не было.

* * *

– Здесь пусто! – воскликнул он, листая книгу.

В элегантном здании на Морском Бульваре проводил свою ежедневную тренировку Изумительный Монтини. Изумительный Монтини, профессиональный мнемонист — маленький изящный человечек шестидесяти лет, никогда и ничего не забывающий. Дочерна загорелый, с косо подстриженной челкой, уверенным блеском в глазах и брезгливо поджатыми тонкими губами. Он достал с полки книгу и открыл ее наугад. Это был старый томик Шекспира, привычная разминка перед выступлением в ночном клубе. Он пробежал взглядом по странице, кивнул, быстро глянул на другую, еще на одну и улыбнулся про себя. Жизнь благоволила Изумительному Монтини. Во время гастролей он зарабатывал тридцать тысяч долларов в неделю, превращая свой удивительный дар в выгодное предприятие. Завтра ночью он на неделю отправится в Лас-Вегас, потом в Манилу, Токио, Бангкок, Каир и далее вокруг света. Того, что он заработает за двенадцать недель, хватит на целый год.

– Так и есть, Арчи Грин. Ты выбрал пустую книгу. Твоя история ещё не написана. Твоя судьба не определена. Тебе предстоит самому создать её. Но помни, что каждый твой выбор будет иметь последствия не только для тебя, но и для будущего магии.

Все очень просто. Он знал кучу всяких фокусов. Пусть ему прокричат двенадцатизначное число, он прокричит его в ответ. Пусть его забрасьщают длинной чередой бессмысленных слогов, он без запинки повторит эту абракадабру. Пусть на экране компьютера появляются сложнейшие математические формулы, он воспроизведет их до последнего знака. Память его была превосходна — и визуальная, и слуховая, и какая угодно.

– Я выбираю этот путь! – воскликнул Арчи.

Фокус с Шекспиром (каждый раз вгоняющий в тоску своей шаблонностью) всегда вызывал восторг, смешанный у впечатлительных натур с преклонением. Большинству людей казалось фантастичным, что человек может запомнить страницу за страницей целые пьесы. Он любил открывать свои выступления этим номером.

– Хорошо, – откликнулся голос. – Конец этой книги неизвестен. Однако она не пуста. Взгляни снова.

Арчи открыл книгу во второй раз.

Он протянул книгу Наде, своей ассистентке, а также своей возлюбленной. Монтини предпочитал узкий круг знакомств. Ей было двадцать лет. Она была рослой, выше него, с широко расставленными льдистыми глазами и водопадом сияющих искусственным лазурным светом волос: все это — по последней моде. На ней был прозрачный лифчик — прекрасная упаковка для такого содержимого. Нельзя сказать, чтобы она была звездой, но она делала вещи, которых он от нее ждал, и делала их неплохо. Года через полтора он собирался подыскать ей замену. Эти женщины быстро утомляли Монтини. У него была слишком хорошая память.

Что-то выскользнуло из её страниц. Это было письмо, адресованное Арчи и надписанное мелким неразборчивым почерком, очень похожим на его собственный почерк.

— Поехали, — сказал он.

– Это послание от твоего отца, – проговорил голос. – Он оставил это письмо для тебя.

Она раскрыла книгу:

Арчи молча уставился на листок бумаги, зажатый в его руке.

– Но как…? – начал он.

— Страница 537, левая колонка.

– Судьба изменчива, но никому не дано обмануть её, – произнёс голос. – Идём.

Перед глазами Монтини всплыла страница. — “Генрих IV”, часть вторая, сказал он, — Король Генрих: “Ты это говорил?”. Хорнер: “С разрешения вашего величества, я никогда не думал и не говорил ничего такого. Бог свидетель, меня ложно обвиняет этот мерзавец”. Питер: “Клянусь своей пятерней, милорды, он сказал мне это однажды вечером на чердаке, когда мы чистили доспехи лорда Йорка”. Йорк: “Поденщик подлый, грубый негодяй”…[4]

Арчи взял письмо и поставил книгу обратно на полку. Когда он повернулся, чтобы уйти, то вдруг заметил кое-что странное на полке, соседней со своей. Там стояли старые выцветшие книги, покрытые паутиной, но одна из них выглядела так, будто её совсем недавно открывали. На корешке стояло имя… Александр Грин.

— Страница 778, правая колонка, — сказала Надя.

Сердце Арчи словно споткнулось, пропустив удар. Он почувствовал, как крошечный огонёк надежды, совсем недавно вспыхнувший в его груди, превратился в пламя.

— “Ромео и Джульетта”. Слова Меркуцио:…“глаз, кроме твоего, увидит в этом повод для ссоры? Голова твоя полна задора, как яйцо полно желтка, хоть ее столько раз рубили во время ссор, что удивительно, как она до сих пор не разбита, как яйцо. Раз ты сцепился с человеком из-за того, что он кашлял на улице и этим будто бы разбудил твоего пса, спавшего на солнце. А не напал”…[5]

– Постой! – воскликнул он. – Ты сказала, что в этих книгах содержится будущее! Но тут стоит книга моего отца, значит… значит, он жив?

– Тебе нужно торопиться, – прошептал голос. – Время не ждёт. Будущее нетерпеливо.

— Страница 307, с четырнадцатой строки справа.

– Но ты не ответила на мой вопрос! – закричал Арчи. – Я должен знать, жив мой отец или нет! И моя мать, и сестра!

Монтини улыбнулся. Ему нравилась эта улыбка. Неплохо. И такие штуки неплохо проходят во время съемок.

Сердце Арчи готово было выскочить из груди. Он ждал ответа, но не слышал ничего, кроме грохота собственной крови в ушах.

— “Двенадцатая ночь”, — ответил он. — Герцог: “Ох, как стара! Ведь женщине пристало быть моложе Супруга своего: тогда она (обыкновеньям мужа покоряясь) сумеет завладеть его душой”…[6]

— Страница 495, левая колонка.

* * *

— Минутку, — сказал Монтини. Он налил в высокий стакан воды и выпил ее тремя глотками. — От этой работы горло пересыхает.

* * *

– Арчи! Арчи, очнись!

Тейлор Браскет, капитан-лейтенант космической службы США в отставке, легкой пружинящей походкой возвращался домой, на Оук-Стрит, проходящую прямо за Голден Тейт Парк. В свои 71 командор Браскет все еще был способен совершать пешие переходы и надеялся по первому же зову вернуться в строй. Он считал, что сейчас страна нуждается в нем как никогда, ибо социализм, подобно лесному пожару, охватил половину европейских стран. Стоять на страже родного дома. Защищать то, что осталось от традиционной американской свободы. Все, что нам надо, считал командор Браскет, это кобальтовые бомбы на орбите, готовые низвергнуть геенну огненную на головы врагов демократии. Что бы ни значилось в договорах, он должен быть готовым к защите Родины.

Кто-то тряс его за плечи. Арчи открыл глаза и увидел над собой встревоженные лица Вики и Пола. Он лежал на полу в Скриптории. В одной руке у него был зажат Изумрудный глаз, в другой – письмо.

Он не помнил, как вышел из «Книги пророчеств» и как вернулся из ретроспектра обратно в своё тело.

– Мой отец оставил мне послание в «Книге пророчеств», – сказал он.

Идеи командора Браскета не получали широкого распространения. Конечно, люди уважали его, как первого американца, высадившегося на Марсе, но он-то знал, что за его спиной о нем говорят как о ненормальном, чокнутом, дожившим до нового времени ополченце, пугающем всех Красными мундирами. У него хватало чувство юмора понимать, что в глазах современной молодежи он просто чудаковатый старик. Но он был искренен в своем стремлении сохранить свободу Америки — защитить молодежь от кнута тоталитаризма — и не обращал внимания на насмешки у себя за спиной. Весь тот великолепный солнечный день он провел в парке, стараясь втянуть в разговор кого-нибудь из молодых и объяснить им свою позицию. Он был вежлив, внимателен и настойчиво искал того, кто бы им заинтересовался. Вся беда была в том, что его никто не слушал. Ах, эта молодежь… Голые до пояса — и парни, и девушки, в открытую накачивающиеся наркотиками, без причины употребляющие грязные словечки… Временами командор Браскет начинал склоняться к мысли, что битва за Америку уже проиграна. Впрочем, он никогда не отчаивался.

Словно в тумане, он прочёл письмо.

Он пробродил по парку довольно долго. Вернувшись домой, он прошел через комнату, где висели, лежали и стояли его трофеи, в кухню, открыл холодильник и вынул бутылку воды. Каждые два дня ему доставляли по три бутылки воды талых снегов с гор. Он приобрел эту привычку лет пятнадцать назад, когда впервые пошли разговоры о присутствии в воде фторидов. Его не задевали едва заметные улыбки, появляющиеся, когда он признавался, что пьет только талую воду; он не обращал на них внимания. Он уже пережил многих таких весельчаков и сохранил завидное здоровье в награду за отказ пить грязную радиоактивную воду, которую пили все. Сперва хлориды, потом фториды, а теперь наверняка еще какая-нибудь гадость.

Дорогой Арчи!
Если ты читаешь это письмо, значит, все мои старания спасти тебя от магии оказались тщетными. Ты уже знаешь о существовании магического мира, более того, тебе каким-то чудом удалось выйти живым из схватки с Барзаком.
Наверное, ты недоумеваешь, откуда мне это известно. Когда ты родился, я спросил о твоём будущем у «Книг судеб» и узнал, что ты отмечен судьбой с развилкой.
Первой такой развилкой была твоя встреча с Барзаком. Вторая гораздо менее ясна, я знаю только, что она каким-то образом связана с Фабианом Греем и Проклятием алхимика. Третья сокрыта даже от «Книг судеб».
Арчи, когда я пишу это письмо, ты ещё совсем малыш. Знай, что со дня твоего рождения я занят только тем, что ищу возможность помочь тебе избежать второй развилки или изменить судьбу в твою пользу.
Сегодня ночью я постараюсь предотвратить беду или принять её на себя. Я оставляю тебе это письмо на тот случай, если мои усилия окажутся тщетными и на роковой второй развилке тебе придётся принимать решение самому.
Я должен сказать тебе ещё одну вещь. Однажды в личной библиотеке Рипли я нашёл одну книгу. В ней есть то, что поможет тебе разрушить проклятие. Эта книга спрятана среди книг, которые я оставил в доме у Лоретты, она закрыта магической застёжкой. Открой её очень осторожно и только в присутствии верных друзей.
Будь храбрым, Арчи. Слишком много зависит только от тебя. И помни, душой я всегда с тобой.
Твой любящий отец,Алекс Грин

Он сделал большой глоток.

Никто не может сказать, что за отрава может оказаться сегодня в системе городского водоснабжения, сказал он себе. Я чокнутый? Пускай думают так. Однако пить лишь ту воду, в которой уверен, будет только здравомыслящий человек.

Несколько секунд Арчи молча смотрел на письмо. У него подкашивались ноги. Значит, книга, которую его отец украл из собрания Рипли, имела какое-то отношение к проклятию! Это была первая хорошая новость за много-много дней. Он должен был найти эту книгу – и как можно быстрее.

* * *

* * *

Вернувшись домой, Арчи опрометью бросился наверх и вытащил из-под своей кровати старую обувную коробку.

Нат Халдерсен, скорчившийся, словно младенец в утробе матери, закрыл глаза и попытался облегчить душевную боль. Новый день. Приятный солнечный денек. Счастливые люди гуляют в парке. Отцы с детьми. Он больно закусил губу, заглушая боль разбереженной раны. Он был большим мастером по части самобичевания.

– Ну, есть? – спросил Пол, тенью следовавший за ним.

Сенсоры его постели в психотравматическом отделении Мемориальной больницы Флетчера постоянно наблюдали за ним, посылая доктору Брайсу непрерывный поток сведений. Нат Халдерсен знал, что он был человеком без тайн. Гормональный уровень, степень ферментации, дыхание, кровообращение, даже вкус слюны во рту — все немедленно становилось известно больничному персоналу. Когда сенсоры обнаруживали, что уровень его депрессии опустился ниже некоего предела, из тайников матраца высовывались ультразвуковые сопла. Чувствительные рыльца наводились на нужные вены и накачивали его соком силы, чтобы взбодрить. Современная медицина была поистине чудодейственна. Вот только вернуть Халдерсену его семью она не могла.

Арчи быстро перебирал отцовские книги. Здесь были «Великие шедевры: добрые, злые и ужасные», «Существа, с которыми слабонервным лучше не встречаться» и альбом с фотографиями и вырезками из газет.

И всё.

Дверь открылась. Вошел доктор Брайс. Главный врач смотрелся на все сто: высокий, важный, все еще привлекательный, с седыми висками, ну просто воплощение силы и средоточие тайн. Как всегда, он сделал большую паузу, прежде чем посмотреть на череду экранов дисплеев, показывающих все подробности состояния Халдерсена.

У Арчи упало сердце. В следующее мгновение его осенило. Не говоря ни слова, он выскочил за дверь и помчался в кухню.

— Нат, — спросил он, — ну, как ты?

Пол и Вика бросились за ним.

– Тётя Лоретта! – с жаром выдохнул Арчи. – Скажите, мой папа оставлял вам на хранение какие-нибудь книги?

— Никак, — буркнул Халдерсен.

– Да нет, милый, что-то не припомню, – рассеянно ответила Лоретта.

Арчи почувствовал, как гаснет его последняя надежда.

— Не расположен поболтать?

– Хотя, постой-ка… Кажется, я припоминаю, что он в самом деле дал мне несколько кулинарных книжек. Ума не приложу, зачем! – пробормотала Лоретта, скрываясь в кладовой. – К чему мне кулинарные книги…

— Не особенно. Дай лучше воды.

Но Арчи уже не слушал её. Он пробегал взглядом по корешкам книг, выстроенных на кухонной полке. Он уже почти распрощался с надеждой, когда вдруг заметил невзрачную книжицу без названия, сильно отличавшуюся от своих соседок. Арчи вскарабкался на кухонный шкафчик и снял книгу с полки. Его сердце радостно затрепетало, когда он увидел потрёпанную зелёную обложку с застёжкой.

— Ну, конечно, — Брайс налил стакан воды и подал его Халдерсену. — Ослепительный денек сегодня. В парке погулять не хочешь?

– Нашёл! – закричал он.

— Я выйду из этой палаты через два с половиной года, доктор. Я уже говорил вам об этом.

– Что ты нашёл, детка? – донёсся из кладовой голос Лоретты.

— Время часто ломает слово. Физически ты в порядке.

Но её вопрос остался без ответа.

— Я пока этого не чувствую, — ответил Халдерсен. Он протянул пустой стакан. — Еще.

Детей уже и след простыл.

— Чего-нибудь покрепче?

— Водичка хороша, — Халдерсен закрыл глаза. В голове его закружились навязчивые картины: ракетоплан, разваливающийся над полюсом, пассажиры, сыплющиеся, словно зерна из коробочки мака, Эмили, падающая вниз, вниз с высоты восьми тысяч футов. Ее золотистые волосы подняты вверх холодным ветром, короткая юбка полощется у бедер, длинные стройные ноги судорожно ищут, обо что бы опереться. А рядом падают дети, ангелочки, низринутые с небес. Вниз, вниз, вниз, на белое нежное руно полярных снегов.

Глава 20

— Они покоятся в мире, — говорил Халдерсен. — А я опоздал, и я остался. И заговорил Иов и сказал: “Да сгинет день, когда я был рожден, и ночь, когда было сказано: Вот зачато дитя человеческое”.[7]

Книжный призрак

— Это было одиннадцать лет назад, — сказал доктор Брайс. — Почему ты не прогонишь эти навязчивые мысли?

Арчи поёжился. В лаборатории Грея было ужасно холодно. Вика только что разожгла камин, и кузены потихоньку начали согреваться.

Арчи продолжал размышлять над словами своего отца о том, что книга поможет ему снять проклятие. Его мысли были прерваны появлением Руперта и Арабеллы.

— Глупый разговор. Почему эти мысли не покидают меня?

Сегодня Арабелла выглядела ещё более бледной, чем обычно и была чем-то странно взволнована.

– Зачем нужно было созывать срочное собрание? – с порога возмутилась она. – Неужели мало нам неприятностей от этого клуба?

— Потому что ты этого не хочешь. Ты вжился в свою роль.

– Давайте принесём клятву, и я обо всём вам расскажу, – ответил Арчи.

— Сегодня что-то трудно говорить, а? Дай мне еще воды.

Показалось ему, или Арабелла в самом деле заметно занервничала, произнося слова клятвы?

— Встань и налей сам, — сказал доктор Брайс.

– Мой отец взял одну вещь из коллекции твоего дедушки, – проговорил он, пристально всматриваясь в лицо Арабеллы. – Из-за этого ему пришлось уйти из музея.

Халдерсен горько усмехнулся. Он встал с постели, чуточку неуверенно пересек комнату и налил себе воды. Он прошел все виды терапии — симпатическую, антагонистическую, наркотическую, шоковую, ортодоксальную, фрейдистскую, трудовую. И все без толку. В его мозгу снова и снова проступала картина раскрывающегося горохового стручка и падающих вниз на фоне голубовато-стального неба фигур. “Бог дал, бог, взял, да святится имя его. Душа моя устала от жизни моей”.[8] Он поднес стакан к губам. Одиннадцать лет. Я опоздал на ракетоплан. Я согрешил с Мари, и Эмили умерла, и Джон, и Бесс. Интересно, на что похоже падение с такой высоты? На свободный полет? Может, в нем даже есть какое-то удовольствие? Халдерсен осушил стакан.

– Что он взял? – выдохнула Арабелла.

— Жарковато сегодня, а?

Арчи показалось, что теперь она выглядела по-настоящему испуганной.

— Да, — согласился Халдерсен.

– Книгу. – Он показал журнал. – Он взял её, потому что знал, что она нам понадобится. Возможно, здесь рассказано, что случилось с первым «Клубом алхимиков». Я получил письмо от отца. Он велел мне открыть эту книгу только вместе с друзьями.

— Ты точно не хочешь немного прогуляться?

– Но что это такое? – спросил Руперт, протягивая руку к журналу. Неожиданно отдёрнул руку. – Ой, где ты её хранил? В холодильнике?

— Ты же знаешь, что нет, — Халдерсен поежился. И вдруг, резко повернувшись, схватил врача за руку. — Когда же это кончится?

– Дайте взглянуть, – потребовала Арабелла. Она взяла книгу в руки, обнюхала. – В ней обитает дух. Нужно немедленно отдать эту книгу Хоуку!

— Пока не захочешь забыть.

– Ни за что! – отрезала Вика и, забрав книгу у Арабеллы, передала её Арчи. – Дядя Алекс столько лет прятал этот журнал не для того, чтобы мы передали его Хоуку.

– Вика права, – кивнул Арчи. Он сделал глубокий вдох. – Я приказываю тебе открыться, – произнёс он и откинул магическую застёжку.

— Как я могу заставить себя забыть что-то? Тим, Тим, разве нет какого-нибудь снадобья, чего-нибудь, чтобы стереть память.

Книга распахнулась… Серая тень вынырнула из страниц, заколыхалась в воздухе, обретая очертания мужчины. Через несколько мгновений перед детьми стоял призрак, как будто сплетённый из множества нитей серебряной паутины.

Лицо призрака было искажено гримасой злобы, его тонкие губы растянулись в оскале.

— Ничего эффективного.

– Как вы посмели потревожить мой непокой? – прошипел он, грозно сверкая злобными красными глазами.

— Врешь, — пробормотал Халдерсен. — Я читал про амнезификаторы. Ферменты, пожирающие РНК памяти. Эксперименты с диизопропилом фторфосфата. С пуромицином. С…

Дети были настолько потрясены, что застыли с разинутыми ртами, не в силах произнести ни звука. Арчи первый пришёл в себя.

— Мы не можем пока контролировать их воздействие, — перебил его доктор Брайс. — Мы не можем так вот запросто отыскать кусок травмированной памяти и стереть ее, оставив нетронутой всю остальную. Нам пришлось бы действовать наугад, в надежде наткнуться на нужную область, и кто знает, что бы мы стерли попутно. Ты бы проснулся, излеченный от своей травмы, но, возможно, не помня ничего, что происходило с тобой, скажем, от четырнадцати до сорока лет. Может, лет через пятьдесят мы будем знать состав и дозу для каждого…

– Твой непокой? – переспросил он. – Ты, наверное, хотел сказать – покой!

Призрак скорбно покачал своей полупрозрачной головой.

— Я не могу ждать пятьдесят лет.

– Мне нет покоя, – гулко произнёс он. – Ибо я проклят, – по-змеиному прошипел он.

— Мне очень жаль, Нат.

– Это книжный призрак, – пояснила Арабелла.

— Дай мне это лекарство. Может, мне повезет.

Книжный призрак снова зашипел и грустно кивнул. Его гнев улёгся, уступив место грусти. Теперь, когда призрак перестал злобно кривиться, его лицо показалось Арчи странно знакомым.

— Поговорим об этом в другой раз, ладно? Эти лекарства экспериментальные. Пройдет еще много месяцев, прежде чем я осмелюсь испытать их на человеке. Ты должен всеми силами…

Арабелла сосредоточенно наморщила лоб:

Халдерсен отключился. Он теперь видел лишь внутренним зрением, в миллионный раз возрождая свои горестные воспоминания, привычно возвращаясь к добровольно взятой на себя роли Иова. “Брат я змиям и совам друг. Кожа моя черна на мне, и кости мои истлели от жара. И все во мне уничтожено им, и нет меня; и надежду мою вырвал он, словно древо”.[9]

– Призраки остаются в книгах неспроста! Что-то не позволяет им уйти с миром. Обычно это какое-то трагическое происшествие или незавершённое дело.

Психиатр продолжал говорить. Халдерсен не слушал его. Он выпил еще воды, стараясь справиться с дрожащими руками.

– Что с тобой случилось? – участливо спросил у призрака Пол. – Почему ты томишься в этой книге?

Призрак замерцал, его прозрачные нити-паутинки как будто слегка потускнели.

* * *

– Это был несчастный случай. Моя карета перевернулась, – с грустью вздохнул он. – Я спешил на встречу с друзьями, но так никогда и не доехал.

В ту среду Пьер Жерар, его жена, два сына и дочь только к полуночи смогли урвать время, чтобы перекусить. Каждый из них одновременно был и владельцем, и шеф-поваром, и официантом, и уборщиком маленького уютного ресторанчика “ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОШЕК” на Сэнсом Стрит. Дела в тот вечер шли необычайно, на редкость чудесно. Как правило, они выкраивали время для еды около половины шестого, перед тем, как начинался вечерний наплыв посетителей, но сегодня люди начали заполнять ресторанчик раньше — видимо, хорошая погода ускорила их обмен веществ — и до самого часа коктейлей ни у кого не было свободной минутки. Жерары привыкли поворачиваться быстро, поскольку владели, наверное, самым популярным в городе семейным бистро, у которого было много страстных приверженцев. Однако, подобная ночь — это уже слишком!

– Когда это случилось? – спросил Арчи.

– Вскоре после Великого пожара. В 1666 году.

Они скромненько пообедали тем, что осталось: ребрышки цыпленка, немного отдающего жженой пробкой Шато Бейчеваль 97-го года, опавшее суфле и так далее. Их страшно мучила жажда. Одной из их причуд была эвианская вода, импортируемая из Франции. Нога Пьера Жерара вот уже тридцать лет не ступала на землю родного Лиона, но он сохранял многие привычки, свойственные его соотечественникам, в том числе, и тягу к минеральной воде. Французы не пьют много, но употребляемая ими вода должна выливаться только из бутылки и никогда из крана. Иначе есть риск испортить печень. Человек должен заботиться о своей печени.

* * *

Трудно было представить себе более несчастную фигуру, но при воспоминании о несчастном случае книжный призрак как будто съёжился, ещё глубже уйдя в свою печаль. Некоторое время он молчал. Потом его призрачные черты исказило выражение глубокой задумчивости, как будто несчастный тщетно пытался поймать какое-то ускользающее воспоминание. Он тяжко вздохнул и начал свой грустный рассказ.

Фредди Монсон в тот вечер заехал на Гиари к Хелен, и они отправились на ту сторону, в Саусалито, чтобы, как обычно, отужинать в “ОНДИРЕ”. “ОНДИР” был одним из четырех ресторанов — и все четыре славились старыми традициями, — в которых он появлялся с неизменным постоянством. Он никогда не изменял своим привычкам. Каждое утро он неизменно просыпался в шесть и в семь уже сидел в оффисе у экрана, изучая то, что произошло на европейском рынке, пока он спал. В семь тридцать местного времени открывалась биржа Нью-Йорка, и начиналась настоящая работа. В одиннадцать тридцать биржа Нью-Йорка закрывалась, и Монсон шел перекусить — всегда в “ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОШЕК”, владельцу которого он помог однажды стать миллионером, посоветовав вложить акции в фирмы, слившиеся через два с половиной года в гигантскую “Консолидейтед Нуклеоникс”. В тринадцать тридцать Монсон возвращался в оффис и занимался собственными делами на бирже тихоокеанского побережья. Трижды в неделю он кончал в три, но по вторникам и пятницам задерживался до пяти, проворачивая дела на биржах Гонолулу и Токио. Потом — обед, спектакль или концерт — всегда в сопровождении хорошенькой женщины. К двенадцати часам он старался уже быть в постели.

– Я был учеником в Музее магических кодексов, – сказал он, и в его голосе прозвучал оттенок гордости. – Начал я совсем мальчишкой, но твёрдо решил прославить своё имя. Поэтому я вступил в «Клуб алхимиков». Фабиан Грей был главой нашего клуба и моим самым лучшим другом.

На лице призрака появилось грустное мечтательное выражение.

Человек в положении Фредди Монсона обязан быть собранным. Он регулярно утаивал от своих клиентов от шести до девяти миллионов и держал все подробности этих махинаций в голове. Он не мог доверить их бумаге, потому что всюду могли оказаться глаза сканнеров; не мог он прибегнуть и к помощи электроники, поскольку всем известно: доверенное одному, компьютеру, может оказаться известным какому-нибудь другому, какую бы надежную защиту вы ни применили. Поэтому Монсону приходилось помнить подробности пятнадцати, а то и больше, сделок, постоянно меняющуюся схему вычетов, а человек, которому приходится держать свои мысли в строгом порядке, быстро привыкает к порядку во всем остальном.

– Мы были полны великих планов! Мы мечтали возродить магию во всей её былой красе и силе. Это была наша величайшая цель, наша заветная мечта. Мы искренне верили, что в этом наше предназначение. Сначала это были просто разговоры. Но потом Фабиан пошёл дальше. Он рискнул посоветоваться с «Книгой пророчеств». Мы пытались отговорить его, но он так верил в себя, что только рассмеялся.

Хелен прильнула к его плечу. Он ощутил тонкий запах психоделических духов.

– Значит, Грей советовался с «Книгой пророчеств» ещё во время своего обучения в музее? – уточнил Арчи.

Монсон переключил машину на саусалитскую сеть и с удовольствием откинулся на спинку сиденья, доверяя управление транспортному компьютеру. Хелен проговорила:

– Да, – выдохнул призрак. – Фабиан всегда был бесстрашным.

— Знаешь, вчера вечером я видела у Брайсов две скульптуры твоего обанкротившегося друга.

Лицо призрака вдруг озарилось светом воспоминаний о самых счастливых днях жизни. Но в следующее мгновение он снова помрачнел.

— Пауля Мюллера?

– Мы испугались, что увиденное убьёт его. Так почти и случилось. После этого Фабиан уже никогда не был прежним. «Книга пророчеств» изменила его. Он на какое-то время потерял память. В его волосах появилась седая прядь. – Призрак душераздирающе вздохнул и покачал головой. – Со временем память к нему вернулась, но Фабиан так и не смог вспомнить, что открыла ему «Книга пророчеств». Он знал только то, что от него зависит будущее магии и что нам суждено помочь ему.

— Его самого. Это очень хорошие скульптуры. Одна из них зажужжала, когда я подошла поближе.

Арчи почувствовал нарастающее беспокойство. История призрака казалась очень знакомой. Сходство между ним и Греем становилось всё более очевидным. Но почему «Книга пророчеств» оказала такое сильное влияние на Грея и совсем не повлияла на него? Возможно, он сохранил разум и память потому, что путешествовал в ретроспектре?

— Что это ты делала у Брайсов?

Призрак продолжил рассказ:

— Я училась в колледже с Лизой Брайс. Вчера она пригласила нас с Мартой.

– В это время в Англии свирепствовала чёрная смерть. Люди умирали тысячами. Фабиан задумал использовать магию, чтобы остановить моровую язву и облегчить жизнь людей. К этому времени мы уже вовсю экспериментировали с магией. Когда наставники музея узнали об этом, они очень разгневались, потому что мы не поставили их в известность. Они исключили нас из музея, и тогда мы перебрались в Лондон и арендовали для своих опытов подвал в лавке пекаря. Мы начали писать новую магию. Вначале это были самые простые заклинания. Но потом Фабиан решил, что если мы сможем приготовить азот, то сумеем переписать великие магические книги. В один прекрасный день Фабиан сказал нам, что нашёл формулу азота. Он попросил каждого из нас найти по одному элементу для приготовления эликсира. И мы выполнили его задание. Эта ночь должна была стать ночью нашего величайшего триумфа. Но всё обернулось чудовищной катастрофой. Всё случилось из-за того, что Фелиция вдруг сделалась одержима, словно обезумела.

— Никогда бы не подумал, что тебе уже столько лет, — сказал Монсон.

Арчи вспомнил сцену, которую показала ему «Книга былого».

Призрак снова печально покачал головой.

Хелен хихикнула:

– Все думали, что пожар вспыхнул в пекарне, – продолжил он. – Но Томас Фарринор рассказал королю, что во всём виноваты мы пятеро. Но ещё ужаснее было то, что мы оказались прокляты – и мы, и все будущие носители огненной метки.

— Лиза намного моложе мужа, дорогой. Сколько может стоить скульптура Мюллера?

– Но как нам избавиться от этого проклятия? – взволнованно спросил Арчи.

— От десяти до двадцати тысяч. Знатоки дают и больше.

– Всё, что вам нужно знать, записано в этом журнале, – ответил призрак.

— И при этом он на мели?

– Ещё один вопрос! – выпалила Вика. – Как вас зовут?

— Пауль обладает редким даром к самоуничтожению, — ответил Монсон. — Он просто не понимает, что такое деньги. Этим он спасает в себе художника. Чем глубже он увязает в долгах, тем лучше идет у него работа. Он создает, так сказать, поневоле. Хотя он, похоже, переборщил с последним своим кризисом. От отчаяния он перестал работать вообще. По-моему, это преступление против человечества, когда художник не работает.

– Я незавершённая мечта Брэкстона Фокса, – произнёс призрак.

— Как ты красиво говоришь, Фредди, — промурлыкала Хелен.

И исчез.

* * *

Члены клуба обступили журнал, пытаясь прочесть написанное через плечо Арчи.

Когда Изумительный Монтини проснулся в четверг, он сразу не осознал, что что-то изменилось. Его память была подобна вышколенному слуге, всегда оказывающемуся под рукой, как только его хотят позвать. Так и ряды фактов, закрепленных в его памяти, оставались разрозненными, пока в них не возникала нужда. Библиотекарь мог бы, оглядев полки, заметить пропажу книг. С Монтини же такого не могло случиться. Он повалялся с полчасика в постели, потом встал, принял молекулярный душ, позвонил насчет завтрака, разбудил Надю и велел ей заказать билеты на ракетоплан до Лас-Вегаса. И, наконец, словно пианист, пробегающий перед выступлением несколько арпеджио, чтобы размять пальцы, он обратился в свое хранилище за Шекспиром и не обнаружил его на месте.

– Это дневник Брэкстона Фокса! – воскликнул Арчи. – Здесь записи, которые он делал после пожара! Первая запись датирована понедельником 4 сентября 1666 года – то есть через два дня после пожара. Вот, послушайте.

Он остался внешне спокойным, только ухватился за астрагал, украшавший киноокно, и в замешательстве уставился на мост. У него никогда не было нужды прилагать какие-либо усилия, чтобы вспомнить какой-нибудь факт. Он просто смотрел, и факт появлялся. Но где же Шекспир? Где левая колонка на 136 странице и правая на 654-й, где правая колонка на странице 806, шестнадцатая строка снизу? Пропали? Он побледнел. На экране его памяти белели одни чистые страницы.

Пожар продолжает бушевать даже сейчас. Говорят, будто бы сгорела половина Лондона – и всё из-за нас! От Фабиана по-прежнему нет никаких известий. Ходят слухи, будто бы его арестовали в Оксфорде и отправили в лондонский Тауэр.
Пока все сходятся на том, что пожар начался в пекарской печи. Но если станет известно о нашей роли в этой истории, я всерьёз опасаюсь за будущее магического мира. Меня терзает мысль о том, что мы навечно очернили славное имя магии. Подумать только, ведь мы основали наш «Клуб алхимиков» с намерением спасти магию, а вместо этого привели её к гибели! Эта мысль днём и ночью преследует меня. Да, это наша вина. Наша самоуверенность и безрассудное любопытство – вот что привело к этому страшному итогу. О, если бы мы не были столь легкомысленны! Порой мне кажется, что мы находились во власти какого-то безумия. Почему, почему мы не подумали о последствиях своих поступков?


Спокойно. Это необычно, но это не катастрофа. Ты перенапрягся, и ты с этим справишься, вот и все. Расслабься, попытайся достать из хранилища что-нибудь другое…

Ещё через несколько дней записи сделались ещё более мрачными. Арчи перелистнул страницу.

— Нью-Йоркская “ТАЙМС”, третье октября 1973 года, среда. Так, вот первая страница, очень отчетливо видимая: бейсбольный репортаж в нижнем правом углу, шапка о воздушной катастрофе — крупный черный шрифт, даже кредитная стоимость видна. Отлично. Теперь попробуем…

22 сентября 1666 года
Миновало больше двух недель с ночи ужасного пожара в подвале пекарни. О Фабиане по-прежнему ничего неизвестно. О Фелиции тоже. Ангелика, Родерик и я остаёмся в Оксфорде, стараемся жить тише воды, ниже травы.
Вчера с Родериком произошёл крайне неприятный случай. Мы были в лаборатории Фабиана, когда из одной из магических книг вдруг выполз скорпион и укусил его. Доктора уверяют, что Родерик поправится, однако он пережил страшное потрясение. Впрочем, я знаю, что мы всё это заслужили.


Сент-Луисская “ПОСТ-ДИСПЕТЧ”, 19 апреля 1987 года, воскресенье. Монтини вздрогнул. Он видел верхние четыре дюйма страницы и ничего больше. Стерто начисто.

1 октября 1666
Руперт скончался. Укус скорпиона оказался смертельным. Мы с Ангеликой запечатали дверь в лабораторию Фабиана. Перед этим нас вызвали на Совет музея, потребовав отчёта о нашей причастности к возникновению Великого пожара. В магическом мире стало известно, что это наших рук дело. Ходят разговоры о новых Положениях, которые должны предотвратить новые случаи магических возгораний. Всё идёт к тому, что все наши усилия по возрождению былой славы магии увенчаются тем, что её окончательно загонят в подполье.


Он пробежался по страницам газет, хранящихся в его памяти. Некоторые из них оказались на месте. Некоторые — нет. Некоторые, как “ПОСТ-ДИСПЕТЧ” — с пробелами.

5 октября 1666
Снова плохие новости. Ангелика тяжело больна.
Она попала под действие неизвестного чёрного заклинания, похитившего её рассудок. Доктора велят ей оставаться в постели, однако несчастная ходит по ночам. Прошлой ночью она выпала из окна. К счастью, Ангелика осталась жива, но её жизнь находится в постоянной опасности.
Я молю небеса, чтобы завтрашний день принёс благие вести.


Его щеки запылали. Кто это решил вдруг позабавиться с его памятью?

10 октября 1666
Ангелика умерла. Она оправилась после злополучного падения, однако скончалась в одночасье, когда тяжёлая каменная горгулья обрушилась на неё с большой высоты. Я был с ней в этот момент и сам едва избежал гибели. Нет никаких сомнений в том, что это не простые совпадения. Это проклятие!


Он снова попытался вспомнить Шекспира. Неудача.

12 октября 1666
Наконец-то хорошие новости! Весточка от Фабиана! Сегодня утром я получил письмо от Фелиции. Она пишет, что Фабиан бежал из Тауэра! Судя по всему, они с Фелицией снова помирились, и я счастлив этому. Какое облегчение! Я должен с ними встретиться. О, как я взволнован предстоящей встречей со старыми друзьями! Карета уже ждёт, я отправляюсь сейчас же…


Чикагский справочник за 1997 год. На месте.

– Это последняя запись, – с этими словами Арчи закрыл журнал.

Учебник географии за третий курс. Вот он — большой красный том с грязными пятнами на страницах.

– Мы и так знаем, что было дальше, – вздохнул Руперт. – Должно быть, его карета перевернулась по дороге. Итак, сначала Родерик, потом Ангелика и, наконец, Брэкстон. Все трое умерли в течение нескольких недель после пожара.

Ксерокопия бюллетеня за ту пятницу. Отсутствует.

– Теперь понятно, что означает Проклятие алхимика, – мрачно добавил Арчи. – Это проклятие, лежащее на всех членах клуба. Каждый из них обречён погибнуть в результате несчастного случая.

Он рухнул на диван, купленный в Стамбуле, как он помнил, 19 мая 1985 года за 4200 турецких фунтов.

– Это произойдёт и с нами, если мы не найдём способ избавиться от проклятия, – проговорила Арабелла.

— Надя! — Закричал он. — Надя! — Голос его напоминал карканье. Она выглянула из ванной. Льдистый узор вокруг ее глаз был уложен едва ли наполовину, и лицо от этого казалось каким-то перекошенным.

* * *

Следующие несколько дней прошли, словно в тумане. Арчи не мог сосредоточиться на работе. Ему очень хотелось посоветоваться со Старым Зэбом, но он понимал, что, если старик узнает о том, что Арчи советовался с «Книгой пророчеств», он будет обязан доложить об этом начальству, а этого никак нельзя было допустить. Поэтому Арчи молчал.

— Как я выгляжу? — торопливо спросил он. — Мой рот… с ним все в порядке? А с глазами?

Однажды вечером старый переплётчик послал его с каким-то поручением в музей. В Большой галерее Арчи столкнулся с Катериной, которая направлялась в отдел Неопознанных книг. Арчи совсем не хотелось с ней разговаривать, поэтому он поспешил шмыгнуть за угол, прежде чем Катерина успела его заметить. Перед ним была дверь в Скрипторий. Арчи открыл её и вошёл внутрь. На стенах вспыхнули факелы.

— Ты, красный, как рак.

Арчи остановился на пороге, гадая, заговорит ли с ним «Книга пророчеств».

– Привет, – робко поздоровался он. – Вы меня слышите?

Тишина.

— Не то!

Арчи поднялся по ступеням на помост, где лежали «Книги судеб». Он посмотрел на стеклянный купол и остолбенел. Что-то пропало! «Книги заклинаний» не было на месте. «Наверное, её взял кто-то из руководства музея», – решил Арчи.

— Я не знаю, — пожала она плечами. — Ты какой-то взволнованный, но…

Арчи посмотрел на две оставшиеся книги. «Книга пророчеств» была закрыта и безмолвна. Арчи скользнул взглядом по её серому переплёту и поднял глаза к открытым страницам «Книги итогов». «Эта книга ведёт счёт между жизнью и смертью, – сказала Вика, когда Арчи впервые переступил порог Скриптория. – Каждый из нас уже записан и ещё будет записан на её страницах». Сейчас эти слова показались Арчи ещё более зловещими, чем тогда.

— Я лишился половины мира, — сказал Монтини. — У меня, наверное, удар. На лице что-нибудь заметно? Это первый симптом. Зови доктора, Надя! Удар, удар! Это конец Монтини!

Бесконечные колонки имён пестрели на страницах книги. И возле каждого имени стояли даты рождения и пустое место, оставленное для записи о смерти. Голубое перо птицы Бенну парило в воздухе над открытыми страницами, вписывая числа и постоянно дополняя реестр.

* * *

На глазах у Арчи перо вписало новое имя – Сесилия Скрайвенс. Арчи невольно улыбнулся, приветствуя рождение нового члена магической семьи. Но в следующее мгновение страницы стали быстро перелистываться назад. Перо зависло над одной из прошлых записей – Джейкоб Меррифеллоу, родился 23 декабря 1932 года – вписало слово «умер» и дату. После этого оно бестрепетно перечеркнуло имя умершего.

Пауль Мюллер, проснувшийся в ту среду в полночь и чувствовавший себя странно посвежевшим, никак не мог собрать разбегающиеся мысли. Почему он полностью одет и почему он спал? Видимо, задремал и не заметил, как уснул? Он попытался вспомнить, что он делал днем и не вспомнил. Он испытывал легкое недоумение, но отнюдь не подавленность. Руки чесались по работе. Ему чудились пять скульптур и, казалось, просили, чтобы их начали делать.

Внезапно Арчи осенило.

— Пожалуй, прямо сейчас и нужно начать, — подумал он. — И поработать до утра. Вот эта маленькая щебечущая вещичка серебристого цвета — с нее и начну. Слеплю остов, а может, и электронику немножко успею…

– Ну конечно! – сказал он вслух. – Они же тоже должны быть вписаны сюда. Первые члены «Клуба алхимиков» – Брэкстон Фокс и все остальные!

— Кэрол! — позвал он. — Кэрол, где ты?

Стоило ему произнести имя Брэкстона Фокса, как «Книга итогов» вдруг засветилась жёлтым светом. Страницы начали лихорадочно перелистываться назад, так быстро, что слились в один сплошной вихрь, а потом резко остановились. Голубое перо застыло над выцветшей от времени записью. Имя было перечёркнуто, но Арчи смог его прочитать.