– Ты бы хоть домой меня пригласил.
Он с крайними предосторожностями отвинтил крышку, конечно же стараясь, чтобы брызги не попали ему на лицо.
– Не могу, ремонт, все в побелке.
— Раздевайся, — скомандовал он.
– Брось, ты же там сегодня ночевал.
Джессика попятилась, обхватила руками тело.
Закончив считать отжимания на цифре шестьдесят, Забродов резко выпрямился и тут же принялся боксировать с невидимым противником, резко уклоняясь от воображаемых ударов.
— Не дури, Рафаэль! — захрипел Вильям.
– Ты как сумасшедший смотришься!
— Это не поможет. Что бы я ни сделал, этот маньяк сначала замучит ее, потом нас. У него только на это и стоит, ты еще не понял?
– Мне плевать.
Патрик, который собирался сорвать с Джессики одежду, вдруг остановился. И бросил на Рафаэля взгляд, такой же едкий, как содержимое бутыли.
– Тобой начальство интересуется.
Грабитель продолжал свою мысль, делая вид, что обращается к брату:
– Мещеряков, добавь, твое начальство, а не мое. Я теперь человек свободный. Что им от меня надо?
— Он импотент и извращенец. Он не может вести себя как мужчина. Скорее всего, мать его кастрировала, а папаша слинял, когда увидел, какого ублюдка он породил!
– Просто так, хотят узнать как жив-здоров.
Лицо Патрика медленно окаменело. Кажется, что каждое слово пронзало его броню, словно копье.
– Врешь.
— Это вор и убийца! — добавил Рафаэль, сплюнув на пол. — Мерзкий выродок, брат… человеческое отребье! Он способен лишь мучить девочку да лупить свою жену. Впрочем, она ему даже не жена! Потому что ни одна девчонка ни разу в жизни на него не взглянула, так что ему пришлось кинуться на собственную племянницу… Неудивительно, с такой гнусной харей! На его месте я бы даже не думал: пустил бы себе пулю в башку, и все дела!
– Консультация им твоя нужна.
Папочка наконец отвернулся от Джессики и взял бутыль с кислотой.
— И ты думаешь, что я стану стелиться перед этой мразью? — продолжил Рафаэль с кривой ухмылкой. — Ты в самом деле считаешь, что я прогнусь перед этим дерьмом? — Рафаэль повернулся к Патрику, который только что встал перед ним. Его рука дрожала от ярости. Тут улыбка грабителя стала еще шире, он начал подниматься, в то время как Джессика и Вильям не смели даже дышать. — Ты хочешь, чтобы я научил тебя быть мужчиной, папочка? — продолжал провоцировать Рафаэль. — Ты хочешь, чтобы я показал тебе, как это? Спроси у Сандры, она расскажет тебе, какой я мужчина. Она не сможет забыть… Каждую ночь, пока тебя здесь не было.
Забродов на время опустил руки и ровно, будто до этого стоял целую вечность, сказал:
У него едва хватило времени, чтобы закрыть лицо рукой. Папочка плеснул на него кислотой с криками, в которых уже не было ничего человеческого.
– Передай моему бывшему начальству, что никаких консультаций Забродов давать не может.
Рафаэлю удалось его оттолкнуть, Патрик потерял равновесие, выронил бутылку, которая упала на пол. И тут Рафаэля настигла боль, ударила наотмашь; он сложился пополам и свалился вдоль стены. Папочка принялся бить его ногами в бешеной ярости.
– Это еще почему?
Вильям сделал знак Джессике, оцепеневшей в глубине комнаты. И несмотря на свой страх, она незаметно скользнула к двери, а затем бросилась бежать по коридору.
– Передай, что я пребываю в глубоком маразме, что у меня поехала крыша, возникла мания преследования. Скажи, что я по всему городу собираю бродячих котов и селю их у себя в квартире. И они все уже так загадили, что потолок у соседей снизу протек.
Патрик наконец остановился, чтобы всецело насладиться зрелищем. Рафаэлю выпала самая страшная пытка. Кислота разъедала его кожу и плоть. Словно он заживо горел на костре.
Мещеряков отступил на шаг и осмотрел Забродова с ног до головы. Тот говорил с таким видом, будто бы излагал сущую правду.
Но мучений одного человека было недостаточно, и Патрик обернулся к Вильяму, чтобы получить удовольствие от его боли и слез.
– А может, ты, Илларион, в самом деле котов бродячих и собак насобирал?
Ему хватило пары секунд, чтобы понять, что Джессики уже нет в комнате. Вильям бросился ему под ноги в тот момент, когда палач устремился к выходу, и тот рухнул. Юноша постарался задержать его насколько мог, хватаясь свободной рукой за штаны, за щиколотки.
— Пусти меня, гаденыш!
– Да, да, я в глубоком маразме. Видишь, глюки у меня начинаются, – и он вновь принялся боксировать с невидимым противником.
Папочке все-таки удалось вырваться, и он кинулся в коридор.
– Сволочь ты, Забродов! – в сердцах бросил Мещеряков. – Я к тебе приехал не потому, что мне от тебя что-то надо. Знаю, день рождения твой приближается, поздравить хотел, узнать, как отпраздновать собираешься.
Тогда Вильям взял бутылку с водой, подобрался к брату. Он осторожно вылил холодную жидкость на ожоги, попытался обнять его. Но Рафаэль не хотел, чтобы к нему прикасались. Его трясло, он дрожал, из глаз катились слезы. Он стонал, потому что у него больше не было сил кричать.
– Вот же, гады, нашли, с чем подкатиться! – продолжая занятия, отрывисто говорил Илларион Забродов. – Нашли-таки, чем меня купить. Внимание всегда приятно, а день рождения – как граната с выдернутой чекой, в карман не спрячешь. Придется праздновать. Только не рассчитывайте, что я вас в ресторан приглашу или домой к себе позову. Дома ремонт, а ресторан – не моя территория. Пусть там всякие бандиты и бизнесмены с рэкетирами свои праздники справляют, я всех вас приглашу на природу в Завидовский заповедник. Культурную программу и еду с выпивкой обеспечиваю, но только чтобы там все прошло без официальной части, без грамот, без наград. Форма одежды полевая, вот такая, – и Забродов хлопнул себя ладонями по груди, – камуфляж.
— Она спасена, Раф… У тебя получилось, брат.
– Ты это серьезно?
– Абсолютно.
Глава 57
– В лесу еще снег лежит, – напомнил Мещеряков.
Ночь стояла холодная.
– Это и хорошо. Раз прохладно, значит, никто не перепьется. Приглашаю всех, кто не сделал мне в жизни гадостей, идет?
Ее легкие разрывались.
– Я, надеюсь, среди приглашенных? – съязвил Мещеряков.
Она бежала до потери сознания и ухватилась за дерево, чтобы отдышаться. Колющая боль в боку резала ей живот, ее била дрожь.
– И ты тоже. Человек двадцать наберется. Не хочу видеть на своем дне рождения ни одного подлеца, только приличных людей. С женщинами приезжайте.
Через полминуты Джессика снова пустилась в путь. Она не знала, куда шла, не видела, куда ставила ноги.
– Ты хотел сказать, с женами? Ты же не женат?
Голые босые ноги, уже ободранные и исцарапанные.
– Как хотите. Чисто мужская компания мне уже на Службе опостылела. На природе оно вольготнее праздновать.
И все же она бежала, все дальше углубляясь в лес. Горячие слезы таяли на ее ледяных щеках, она не переставала думать о Рафаэле. О том, что он сделал, чтобы спасти ее. О его сожженной коже и душераздирающих криках.
Мещеряков понял, день рождения Иллариона Забродова запомнится ему на долго и не масштабами гулянки, а ее необычностью.
О его жертве.
Которая не должна стать напрасной.
– Остановись, Илларион, хоть ненадолго.
Она пробегала мимо зарослей ежевики, и вдруг ей показалось, что кто-то схватил ее. Она закричала как безумная, нанося удары в пустоту.
– Мы с тобой договорились?
– Да.
Ее крики разносились в ночи, совершенно безмолвной.
Забродов подошел к Мещерякову и протянул руку.
Наконец ей удалось выпутаться из колючих ветвей, разорвав хлопковую рубаху, и она снова побежала.
– Здравствуй, все-таки, – ответил он на недоуменный взгляд своего друга.
Забыть о колотье в боку, о том, что легким не хватает воздуха. Найти выход, снова увидеть свет за пределами этого ада.
– Да, да, мы даже рукопожатием не обменялись.
Мама, папа, я иду! Мне удалось сбежать!
– И до свидания. Все решено. Я всех сам обзвоню.
Снова бегом.
Мещерякову ничего не оставалось как вернуться к машине. Сидя за рулем, он еще наблюдал за тем, как Забродов усердствует возле фонтана, и понял, что у него самого никогда не хватит силы духа каждый день делать зарядку по полной программе, посвящая этому целый час. Найдутся какие-нибудь дела, которые сперва кажутся важными, а назавтра о них и не вспомнишь.
Через пятьдесят метров она упала. Едва дыша, попыталась подняться после жесткого приземления, ее зашатало, она согнулась вдвое, ее вырвало.
Полковник Мещеряков взглянул на часы: близился час совещания, назначенного у генерала Мальцева.
Она больше не могла бежать. И просто пошла. Или, скорее, побрела посреди забытой богом глуши. Уже ничего не соображая от усталости и страха, она петляла между деревьями, пока не упала снова.
«Вот же, черт, умеет Илларион в жизни устраиваться. На все у него времени хватает, разве что не хватило времени на то, чтобы жениться. Да и то, захотел бы, нашел себе жену самую умную и самую красивую», – в сердцах подумал Мещеряков, запуская двигатель.
На этот раз ей не удалось встать. Мышцы были словно парализованы.
Он призадумался. Еще ни разу ему не приходилось видеть Забродова в компании некрасивой или глупой женщины.
Несколько минут. Всего пару минут, чтобы отдохнуть, хоть немного восстановить силы.
«С переводчицей Мариной приедет, небось», – подумал он и усмехнулся.
Ну, Джесси, вставай! Подъем, надо привести помощь, чтобы спасти Вильяма и Рафаэля! Это твой единственный шанс!
Лежа на сырой земле, она почувствовала, что ее сердце понемногу успокаивается. Не хватало еще, чтобы оно разорвалось.
Хоть в чем-то одном он сумел Забродова обскакать, собственноручно три дня тому назад подписывал командировку переводчице с фарси Марине сроком на десять дней в Таджикистан. Мещеряков еле удержался от того, чтобы бросить руль и радостно потереть ладони, и тут же его лицо стало грустным.
Наконец через пять минут она снова встала на ноги. И, сама в это не веря, снова побежала.
\"Сволочь же, Забродов, если он захочет, то Марину привезет и отправит ночью назад на каком-нибудь военном транспортном самолете, как на такси. Такое уже случалось не один раз. Он переиграет всех, выкрутится из любой ситуации, из любой западни выберется.
Ее глаза едва привыкли к сумраку. К ночному туману, который буквально душил ее со всех сторон.
Да, хитер Забродов, умеет жить, умеет решать проблемы, причем так быстро, так элегантно, что даже из начальства, захоти кто подкопаться, подцепить его, и то не удастся. Ведь бывало же такое и не один раз.
Еще через пять минут она заметила что-то между деревьями и инстинктивно остановилась.
Хвать, Забродова нет. «Где этот инструктор?» – кричит какой-нибудь полковник или генерал. А Забродов в это время находится где-нибудь километрах в трехстах, и связи с ним никакой. А генерал орет: «Если группа не будет готова, если ваш долбаный инструктор не появится и не подпишет бумаги, я его в порошок сотру!» И самое главное, к подписанию бумаг, к погрузке группы в вертолет или в самолет Забродов появляется, словно из-под земли, со своей всегдашней улыбочкой. Стоит, потирает руки, бумаги лежат в планшете, люди готовы. Да, умеет, тут уж не отнять\".
Нечто неподвижное.
Забродову не повезло, причем, сразу, с утра. Он набрал Марину едва выбрался из душа и растерся полотенцем, даже не успел растереться как следует. Телефон молчал. Он позвонил ей на работу, там никакой информации о Марине не дали, сказали лишь, что ее сегодня нет, а когда появится, неизвестно.
— Куда ты так бежишь, голубка моя?
Можно было позвонить Мещерякову, начальник все-таки, должен знать, где его подчиненные. Но здесь была задета профессиональная гордость: что же он за гээрушник, если не получит информацию в обход Мещерякова? И тогда Илларион позвонил в бухгалтерию, слава богу, телефон знал на память. Его по голосу узнавали. К каждой женщине-офицеру у него имелся свой подход. Пококетничав минут семь, узнав, что у него на депоненте лежат какие-то деньги, Забродов незаметно перешел к делу. И одна из замов бухгалтера, находившаяся в таком же звании, как и он, в звании капитана, сообщила ему все, что его интересовало, правда, не дала телефон, по которому Марину можно отыскать, так как сама этого телефона не знала.
Глава 58
Забродов прикинул, что за три дня можно попробовать выцарапать Марину из Таджикистана, а затем отправить назад. Но по его разумению овчинка не стоила выделки. Виделись они с ней давно, и какими будут отношения, он не знал, тем более, что расстались они в последний раз странновато, даже не попрощавшись и не договорившись, хотя бы об обмене телефонными звонками.
Когда Вильям увидел, что монстр вернулся с Джессикой в когтях, его охватило отчаяние.
\"Ладно, ну ее. Появится, найду. Лучше мы встретимся с ней случайно. А сейчас у меня еще есть дела.
Все оказалось бесполезным.
Надо съездить к Пигулевскому, забрать книги, расставить их на полках, как солдат в шеренге, по одному мне известному ранжиру, по важности и доступности.
— Простите! — простонала девочка.
А затем можно готовиться ко дню рождения\".
Он сбежал вниз, вскочил в джип и погнал на Беговую. Он знал, старик всегда на месте и будет ему рад.
Невозможно было понять, к кому она обращалась — к Патрику или к Рафаэлю.
По дороге Илларион купил две пачки замечательного чая – одну себе, вторую Пигулевскому. Ведь старик, Так называл его Илларион, был не равнодушен лишь к двум вещам – к хорошим книгам и к хорошему чаю.
Папочка был весь на нервах: хотя он снова взял ситуацию под контроль, девчонка все же чуть не сбежала.
«И самое интересное, Пигулевский Марат Иванович ничему не отдает предпочтение, а любит говорить, что хороший чай и хорошая книга должны жить в доме, должны быть всегда под рукой. Тогда и не стыдно встретить дорогого человека, дорогого гостя».
— Смотри! — заорал он. — Я поймал ее в два счета! Зря ты старался, кретин!
Правда, гости у антиквара своеобразные, порой собирались грязные, зачумленные, немытые, но в книгах разбирающиеся, причем настолько, что даже Иллариону приходилось обращаться к ним за консультацией. И ответы он всегда получал точные.
Рафаэль все еще дрожал в объятиях брата. Мог ли он вообще слышать голос своего мучителя?
— Дайте ему воды! — крикнул Вильям. — Не бросайте его так!
– Вам, Илларион, нужна такая книга? – говорил какой-нибудь изъеденный молью старик. – Могу сказать, у кого есть. И если хотите, могу договориться, узнать, на что владелец может ее обменять.
— Ты думаешь, что я хоть пальцем пошевелю ради этой сволочи? — возразил папочка; его голос снова обрел самодовольное спокойствие. — Да пусть сдохнет. Правда, на это уйдет время, можешь мне поверить…
Звучала фамилия, ничего не говорящая Иллариону, звучал адрес.
— Если поможешь мне с ним, я расскажу тебе, как толкнуть драгоценности! — вдруг выкрикнул Вильям.
– Если хотите – позвоню.
— Тебе хочется того же, что отведал твой братец?.. Тогда не морочь мне голову! — пригрозил Патрик. — Ты ни черта не знаешь!
– Будьте любезны, позвоните.
— Конечно, я знаю имя барыги, ты как думаешь? Но ты его не получишь, если не поможешь моему брату. Ни хрена не получишь! Ты понял?
Следовал звонок. Илларион при разговоре присутствовал. Говорили о самых несуразных вещах: об арабском и готическом шрифте, о пергаменте и бумаге, о типографии Гуттенберга, о всякой всячине, относящейся к книжному делу, о форзацах, о шмуцтитулах. И лишь после этого знакомый Иллариона как бы между прочим интересовался:
Папочка пристально посмотрел в глаза Вильяма, и тот выдержал его взгляд.
– Послушай, Яков Наумович, сейчас к тебе приедет хороший человечек от меня, привезет то, что тебе надо.
Выражение его лица стало почти таким же жестким, как у брата.
А ты ему дай то, что он у тебя попросит.
— Ну как, нужны тебе эти бабки?
– …
— Если твой братец будет сотрудничать, я дам ему чем обработать ожоги. Так что, когда он будет готов к переговорам, дай мне знать. Потому что ты не знаешь ничего.
– Конечно, я гарант. Ты же знаешь.
– …
Он схватил Джессику за руку и потащил в ее клетку. Дверь хлопнула; Вильям погладил брата по нетронутому лбу.
Кислота попала на кисть, на предплечье, на тело, на правый висок… Вильям разорвал на нем рубашку, чтобы не тревожить раны. Но у них больше не было воды, никакого способа облегчить его страдания.
– А, если я умру? Нет, нет, Яков Наумович, не дождешься, не умру.
— Держись, Раф, — прошептал он брату на ухо. — Держись, брат. Мы скоро выйдем отсюда, ты это знаешь. Так что надо держаться. Согласен?
Рафаэль сжал руку брата:
— Я никогда не выйду отсюда, Вилли. Я даже ночь не переживу…
— Не говори так! — приказал его брат, вытирая слезы. — Не говори так, прошу тебя!
* * *
Папочка пинком открыл дверь и швырнул Джессику в комнату.
Новое падение. Куда более жесткое, чем предыдущие. Потому что на этот раз — она это знала — ей больше никогда не выбраться из этой гнусной камеры. Она кончит, как Орели, ее тоже зароют в этом зловещем лесу.
Она с трудом поднялась, попятилась к своей кровати.
Папочка скрестил руки на груди. Он смотрел на нее с такой ненавистью, что она решила, что настал ее последний час.
— То есть ты хочешь бросить меня?
— Я хочу вернуться домой, мсье!
— Ты еще не поняла? Твой дом теперь здесь!
— Нет!
Она взорвалась рыданиями, села на свою продавленную кровать.
— Видимо, тебе нужно снова объяснить правила…
Чем ближе он подходил, тем меньше сил у нее оставалось.
Он схватил ее за плечи, заставил встать. Он сдавил ее лицо руками, она напряглась, но даже не подумала сопротивляться. Она готова была сдаться.
— Ты хочешь сбежать?
— Нет, мсье. Я больше не буду. Клянусь вам!
— Ты хочешь вернуться домой?
— Зд… Здесь мой… д… дом.
— Кто здесь командует?
— Вы.
— Ты знаешь, что мне нравится?
— Да.
— Да — кто?
— Да — мсье.
— Тогда давай заслужи прощение.
Он отпустил ее лицо, она упала на колени и завела руки за спину.
* * *
Сандра стояла у окна. Тут не было пруда, бескрайнего леса и тумана.
Только парковка, дорога, офисное здание. Асфальт и бетон.
Шум и жизнь.
Она надеялась насладиться отсутствием привычных вещей. Но тем не менее ей их не хватало.
Рядом с ее внедорожником припарковался автомобиль, из него вышел мужчина. Высокий, каштановые волосы, в темном костюме. Это напомнило ей первый раз, когда она увидела Рафаэля у своего кабинета.
Ей показалось, что это он приближается к входу в гостиницу. Что он сейчас придет к ней. И скажет ей, что она свободна, что они могут уехать вместе.
Мужчина остановился у двери, закурил сигарету. Как это делал Рафаэль.
Он принес ей беду? Или стал ее шансом?
Единственным шансом…
Мужчина вошел в отель, Сандра задернула шторы. Она растянулась на большой кровати, даже не потрудившись откинуть покрывало.
Она снова оказалась в когтях вины. Как она могла желать, пусть даже на секунду, чтобы Рафаэль освободил ее? Как она посмела подумать о том, чтобы предать своего собственного отца?
Она ударила себя кулаком в грудь, зарылась лицом в подушку.
Я плохая. Плохая и безумная. Такая же спятившая, как моя бедная мать!
Без него я ничто. А теперь я мечтаю о том, чтобы сбежать от него.
А ведь это убьет его.
Угрызения совести были так сильны, что она схватила мобильный телефон и набрала номер Патрика.
Она, конечно, разбудит его, но это не важно.
Он ответил почти сразу, она улыбнулась:
— Папочка, это я.
— Чего ты хочешь?
— Ничего… Просто хотела услышать твой голос. Пожелать тебе спокойной ночи… Ты спал?
— Нет, я только что пришел.
— А… Ты… Ты был с ней?
— Да. Я чертовски славно провел время с этой зажигалочкой, можешь мне поверить!
Сандра закрыла глаза, начала теребить рукой подушку.
— Вот и хорошо, — наконец проговорила она.
— Но перед этим я занялся твоим дружком.
В животе запульсировал комок боли.
— Он мне не дружок! — защищаясь, возразила молодая женщина.
А если уж совсем было невозможно достать какую-нибудь редкую книгу, тогда на помощь приходил Пигулевский. Он водружал на нос очки и листал свой старый блокнот с толстыми, почти картонными страницами, в кожаной потертой обложке.
— Правда?.. Тем лучше, потому что я не уверен, что ты его узнаешь, когда вернешься.
– Вот этот наверняка знает, – Марат Иванович тыкал пальцем в страницу, – сейчас я его найду.
Сандра выпрямилась в своей постели. Ей стало трудно дышать.
Иногда наступало разочарование. По телефону сообщали, что человека уже полгода как нет на этом свете, а похоронен он где-то в Иерусалиме неизвестно на каком кладбище.
— Он был такой грязный, так что мне пришлось заставить его принять душ, — продолжал папочка коварным тоном.
Пигулевский разводил руками и бормотал:
— Душ?
— Душ с серной кислотой. Ему понравилось, поверь мне! Он визжал как свинья, как резаный! Он умолял меня, ползал, валялся у меня в ногах. Полное ничтожество… Жаль, что ты это пропустила!
– На букву \"ж\"… Сейчас, Илларион, погоди. Если этот умер, значит, он продал свои книги. И я знаю, кажется, кому.
Она не ответила, совершенно ошеломленная.
И действительно, всегда выходило так, как говорил Марат Иванович, нужная книга находилась. Правда, книга иногда была необходима на какие-то пять-семь минут, прочесть нужный абзац, сверить нужные страницы. Но тем не менее подобная информация стоила дорогого, и даже никакой полковник ГРУ, подключи он всех аналитиков, не смог бы заменить Пигулевского в книжном деле. А кроме того, Марат Иванович разбирался в антиквариате как никто другой и знал в лицо, по фамилиям, по именам, знал лично всех людей этого круга. И не только торговцев, а и тех, кто держит Собрания у себя дома, то есть коллекционеров.
— Ты все еще здесь, моя сладкая?
Магазинчик располагался на Беговой. Женщина за прилавком, пухлая, крашеная, увидела Иллариона и тут же улыбнулась:
— Да.
— Не могу дождаться, когда ты вернешься.
– Добрый день, Илларион, – произнесла она. – Только что спустился в подвал, выбрался, попил чаю и опять ушел. Иногда Марат Иванович напоминает мне крота, только вы ему об этом, пожалуйста, не говорите. Вы же знаете, я его люблю и преданно.
— Я тоже, — заверила она.
– Значит, он в подвале?
— Теперь ты должна поспать. Уже поздно, а завтра тебе предстоит долгая дорога.
– В подвале, в подвале, где ясе ему быть еще. Ваша книги читает, боится, что заберете, и он останется как скупой рыцарь без богатства.
— Да, конечно, — пробормотала Сандра.
– Это точно. Вероника Павловна, заберу, как пить дать заберу. У меня полки пустые, надо строить своих солдат.
— Сладких снов, моя дорогая.
Вероника Павловна знала Иллариона уже лет пятнадцать и до глубины души была убеждена в том, что он ученый, занимающийся сравнительной филологией, лингвистикой и всем тем, что связано с языкознанием и книгами. Ей даже и в голову не могло прийти, что занятие этого человека совершенно иное, почти диаметрально противоположное науке, что он уже двадцать пять лет является инструктором спецподразделений Главного разведывательного управления и готовит террористов, убийц, причем готовит профессионально, то есть получает за это деньги. И что он знает о том, как человека убить и как человеку выжить в экстремальных условиях, наверное, столько, сколько не знает никто. А книги и антиквариат – это его хобби, то, что ему страшно нравится и чему он посвящает все свободные минуты и часы, которые остаются после основной работы.
Он отключился, Сандра еще долго сидела в потрясении на краю кровати. Она чувствовала, как по ее щекам беззвучно текли слезы.
Илларион постучал пальцем по стеклянной витрине, посмотрел на книги, выставленные за стеклом так, словно бы это были старые знакомые, улыбнулся:
Я говорила тебе, что лучше уехать, пока не слишком поздно. Почему ты меня не послушал?
– Я спущусь.
– Конечно! Думаю, он обрадуется. Он мне уже говорил, хорошо бы было, если бы Илларион съехал в командировку куда-нибудь недельки на две. Говорил, что еще две пачки ваших книг остались не просмотренными.
В сотнях километров от нее Патрик удобно устроился перед мониторами.
– Размечтался Марат Иванович! – пошутил Забродов. – Теперь с командировками покончено, теперь я буду сидеть дома.
Ты ничего не потеряешь, если подождешь, моя дорогая.
– Диссертацию, небось, писать начинаете? Материал уже собрали.
«Спроси у Сандры, она расскажет тебе, какой я мужчина. Она не сможет забыть… Каждую ночь, пока тебя здесь не было».
– Не совсем. Вероника Петровна, но что-то в этом роде.
Ты и представить не можешь, как мне не терпится, чтобы ты вернулась, дорогая!
– А о чем вы хоть пишите?
Ты обманывала меня с этим ничтожеством? Ты посмела мне изменить? Запачкать меня, обмануть?
– Пока не пишу, лишь обдумываю. Книга находится в голове и в чернильнице.
Вероника Петровна улыбнулась:
Ты хочешь быть с ним? Ну что же, будет подано.
– Я бы хотела прочесть что-нибудь ваше, Илларион.
Папочка займется тобой.
– Я пишу под псевдонимом и не под одним, – упредил следующий вопрос Забродов.
Можешь не сомневаться.
Вероника Петровна подняла доску прилавка, пропуская Иллариона в служебное помещение. Крутая узкая лестница, побеленные стены, глубокий подвал с хорошей вентиляцией и отвратительным светом. Старик сидел, поставив рядом с собой настольную лампу, кривую, с черным абажуром. На лице Пигулевского сверкали очки. Он услышал шаги, но даже не стал поворачивать голову, по звуку догадался, идет Илларион.
– Принесла нелегкая. Я знал, что этот день настанет, но не знал, что так скоро.
Вилли, 26 лет
Шаги стихли. Старик насторожился, затем обернулся.
Вильям углубляется в лес.
«Неужели почудилось?» – Пигулевский тряхнул головой.
Местность выглядит пустынной.
И тут же над его ухом послышался смех.
Отлично.
– Привет.
Он достает из своего рюкзака бутылочку пива и утоляет жажду. Он ставит пустую бутылку на камень и отходит назад.
– Черт бы тебя побрал, Илларион, до инфаркта доведешь! Как тебе удается? Словно мышь или кошка подкрадываешься.
С детской улыбкой он сжимает рукоятку «беретты», которую он только что купил.
– Нет, как привидение, – уточнил Илларион.
Автоматический пистолет, калибр сорок пять.
Оружие убийцы в руках молодого кладовщика, который собирает поддоны в супермаркете в Труа.
– Почему я не слышал? Как спускался – слышал, а как оказался в подвале, не услышал.
Здесь невозможно найти нормальную работу, даже с дипломом в кармане и знанием двух иностранных языков.
Илларион заглянул через плечо:
Вильям попробовал все. От ресторана быстрого питания до большой торговой сети, не миновав рабочей спецовки на стройке и на дороге.
– А, хорошая книга. Я ее привез, между прочим, из Ташкента. Там у одного школьного учителя обменял на Андерсена, причем дореволюционного издания.
Четыре года каторжного труда с тех пор, как он решил отказаться от помощи Пьера.
К счастью, у него есть еще уроки английского и итальянского, которые он дает местным подросткам, чтобы свести концы с концами.
– Да, стоит того.
Он поправляет мишень и нажимает на спусковой крючок. Грохот просто адский.
– Менять всегда жалко.
Изумительно адский.
– А Андерсен был какой; Санкт-Петербургской типографии?
Бутылка разлетается на куски. Точно в яблочко.
– Да, – сказал Илларион.
– Не беда, не большая потеря, у меня такой еще есть. Если хочешь, могу обменять.