Было ветрено, пели кузнечики, с темного неба смотрел глаз луны. Я подумала о Белле. Она такая маленькая. И отныне всю жизнь будет тащить это с собой. Что изменится, если я расскажу? Я не знала, как поступить. Микки смотрел на меня в задумчивости.

— Я всегда и от всего убегала. Как только возникали проблемы, я паковала вещи и удирала. По-другому я не умею. Я не представляю, что нужно делать, чтобы остаться и все исправить. Я из тех, кто накосячит и потом сматывается.

Видимо, я снова подошла к развилке. Возможно, последней.

Микки потер переносицу.

— Всегда можно измениться. Стать как бы другим человеком, — сказал он.

Если бы это было так просто.

— Я не умею расставаться, — проговорила я.

Речь же об этом, да? Если Микки узнает правду, он будет ненавидеть меня всю оставшуюся жизнь.

— Иногда бывает приятно что-то завершить, — сказал он. — И перейти к чему-то совсем новому.

— Фабиан… э-э… так не считает…

Где же я с ним ошиблась? Или, может, дело в наследственности? Его отец ненавидел женщин и вел себя как настоящая свинья. Видимо, генетику не победить.

— Если бы не Фабиан, я давно бы уехала из Чёпинге, — сказала я. — Но он не выносит перемен.

Сколько будет молчать Белла? С большой вероятностью она уже рассказала все Бьянке. Ее ярость будет нечеловеческой.

— А что Петер? — спросил Микки. — В последнее время я его здесь не видел.

— Он ушел, — ответила я. — Надеюсь, навсегда.

Микки молчал, но все и без слов было ясно по его глазам.

— Находить мужчин, которые мне не подходят, — это мой самый яркий талант, — сказала я. — Выбери я кого-нибудь вроде тебя, моя жизнь была бы немного легче.

Он положил руки на колени. Глаза его затуманились, голос стал тихим.

— Я люблю Бьянку. И я никогда не хотел давать тебе повода думать что-то другое. Прости. — Он отвел глаза в сторону.

— Я никогда и не думала, — сказала я.

Внутри меня все кричало от острого чувства вины. Все равно все узнают правду.

— А бегство не помогает, — сказал Микки. — Я тоже пытался.

Он вдруг посмотрел мне в глаза.

Это было доверие.

— Я знаю, — сказала я. — Я слышала о том, что случилось в Стокгольме.

— Что? Где ты это слышала?

— Ты же знаешь, как тут все устроено, — ответила я.

Микки смиренно улыбнулся, покачал головой и спросил, что конкретно я знаю.

— Никаких подробностей. Только что тебя уволили из-за того, что ты избил ученика.

Его плечи опустились, и весь он словно погас.

— Я неверно оценил ситуацию. Один физически сильный парень бил нескольких младшеклассников, и я вмешался. Закричал, чтобы он прекратил, но он вел себя как сумасшедший. В конце концов я прыгнул на него и повалил на землю. Он неудачно упал, сломал запястье и лишился одного зуба.

По словам Улы, все было не так.

Я вспомнила историю с Анди и то, как Микки заступился за Фабиана.

— Это был несчастный случай, — попыталась утешить его я. — Ты поступил правильно. Ты же не должен был стоять и спокойно смотреть, как он дерется?

Я почему-то не решалась спросить о тех парнях в гараже. Ула наверняка и тут все преувеличил.

— Но потом я узнал, что парня, с которым я вступил в борьбу, много лет травили одноклассники, — тихо сказал Микки. — Его избивали, в него плевали, унижали самыми страшными способами, которые только можно представить. И вся школа, видимо, об этом знала.

— О господи!

Все намного хуже, чем я думала. Я вдруг увидела Микки по-новому. Таким, каким он был. Человеком, чьи добрые намерения привели в итоге к страшным последствиям. Да, от таких мук не убежишь.

— После нескольких лет издевательств мальчишка решился наконец дать отпор хотя бы младшим, когда те начали его доставать. И ему это удалось, но тут появился я и сломал ему руку.

— Но ты же не знал!

— Я должен был знать. Все остальные знали. Я попытался объяснить и попросить прощения, но ни мальчик, ни его родители меня даже слушать не захотели.

— Как ужасно.

Микки подался вперед. Лунный свет очертил его профиль, живая изгородь позади нас шелестела под легким дуновением ветерка.

— А через три недели он покончил с собой. Ему было всего тринадцать.

Кошмар. И поразительно, что в последнее время я боялась, что Фабиан поступит так же.

Микки закрыл руками лицо, а я осторожно положила руку ему на спину.

— После этого я уговорил Бьянку переехать в Сконе. Я бежал от всего.

Я даже представить не могла, что мы с ним так похожи.

— Странно, — проговорила я. — Когда Фабиан родился, я думала только о том хорошем, что нас ждет. Представляла, как он будет расти счастливым. И упорно закрывала глаза на все остальное. На трудности.

— Это очень по-человечески, — отозвался Микки.

Наверное, он прав. Но жить с закрытыми глазами я больше не хотела. Еще был шанс все спасти. Разумеется, я сочувствовала Белле и осуждала Фабиана за то, что он совершил. Но если правда вскроется, между мной и Фабианом возникнет трещина, которую невозможно будет устранить никогда. А когда вопрос стоит так, надо защищать себя и свою семью.

— Микки, я слишком много пью. Я больше не могу это контролировать.

Он выпрямился, и я убрала руку.

— Тебе могут помочь. Профессионально.

Он, конечно, и раньше об этом знал. Обитатели Чёпинге меня наверняка обсуждали.

— Но что будет с Фабианом? Если я на несколько недель лягу в клинику? Куда ему деваться?

— Должен быть какой-то выход, — сказал Микки. — Хочешь, я поговорю со школьным инспектором?

— Нет!

Ни в коем случае.

— Я просто хотела, чтобы ты знал. Если однажды нас здесь не окажется, значит я снова сделала то, что и всегда.

— Жаклин, ты никуда от себя не убежишь. Куда вы поедете? Лучше позвони в социалку, там помогут.

— Фабиан меня никогда не простит. Если он окажется в приемной семье или каком-нибудь приюте, это будет самое страшное предательство с моей стороны. Он просто никогда больше со мной не заговорит.

Микки знал, что так и будет. Он достаточно хорошо изучил Фабиана, чтобы это понимать.

— Я бы хотел вам как-то помочь, — сказал он.

Его уверенность в том, что он может спасти мир и все исправить, иногда раздражала. Но сейчас я с теплотой приняла его заботу.

— Представляешь, если бы мы встретились, когда я была моложе? До всего этого, — произнесла я.

Закидывая руки за голову, я случайно задела его плечо. У меня защекотало в животе.

— Если бы мы встретились, когда ты была моложе, ты бы даже не посмотрела в мою сторону, — сказал Микки.

— И то верно. Увы.

Его глаза блестели в ночи, как звезды. Луна захватила половину неба, и на Горластой улице пахло волшебством. Я посмотрела на его губы.

65. Mикаэль

До катастрофы

Лето 2017 года

Оставив Жаклин на скамейке, я поспешил домой. Тихо поднялся по лестнице, заглянул к детям, Вильям и Белла сладко сопели в кроватях. Прошептал в темноте, что люблю их.

Бьянка сидела в спальне в нашей кровати, поджав колени и прикрыв их одеялом.

— Где ты был? — Она не сердилась, голос был скорее уставшим.

— Разговаривал с Жаклин.

Бьянка закуталась в одеяло, пока я снимал с себя одежду. Она вся была пропитана запахом сигары Оке.

— Прости эту мою панику, — сказала Бьянка. — У меня перед глазами вставали ужасные сцены. С Беллой все в порядке. Я спросила, не делал ли Фабиан чего-нибудь глупого, но она, судя по всему, просто упала с канатки.

— Фабиану действительно нужна помощь, — сказал я. — Я займусь этим, когда начнется учебный год.

Надо что-то делать, чтобы не было слишком поздно.

Я сел на край кровати и снял носки.

— О чем говорила Жаклин? — спросила Бьянка.

— О том, что она алкоголичка. Ей тоже нужна помощь.

Бьянка задумчиво посмотрела на меня:

— Твоя?

— Нет, конечно! Мы больше вообще не будем с ними общаться. Мне надо было с самого начала слушать тебя.

Бьянка как будто почувствовала облегчение. Ее рука легла на мое колено.

Там, в саду, все закончилось. Жаклин сказала, что не умеет расставаться, и мы с ней просто смотрели друг на друга. Молчали и понимали, что это и есть прощание.

— Ула слишком много выпил, — сказала Бьянка. — Он очень изменился. Даже не представляю, как он мог мне раньше нравиться.

Да, Ула совсем слетел с катушек. Сначала приступ в гараже, теперь эти его заявления. Вспомнив, я страшно разозлился:

— То, что он говорил обо мне и Жаклин, — неправда. Знаешь что? Между нами ничего никогда не было. Этот поцелуй был чудовищной ошибкой.

Бьянка поджала губы, ее ресницы задрожали. Я ненавидел себя за то, что поступил с ней так.

Но если мы хотим идти дальше, нужно рассказать всю правду.

— В новогоднюю ночь тоже кое-что произошло, — сказал я. — Мне надо было давно в этом признаться.

Если Бьянка меня простит, я никогда больше не проявлю слабость.

Один поцелуй мог разрушить всю жизнь, и больше никто и никогда не украдет у меня ни мгновения. То же самое я сказал Жаклин — меняться никогда не поздно.

— Когда пробило двенадцать, — произнес я, — и начался салют…

Бьянка посмотрела мне в глаза, положила руку мне на локоть и перебила:

— Я знаю. Ула рассказал. Он видел вас из окна.

Слезы жгли мне глаза. Я не хочу жить без Бьянки.

— Это была ошибка. Я люблю тебя. Я всегда любил тебя.

Она придвинулась, раскрыв руки, и мы обняли друг друга. Наши глаза встретились. Навсегда.

— Я тоже тебя люблю, — сказала Бьянка.

Все вернулось на свои места. Грудь стала дышать свободно, кровь заструилась по жилам, сердце забилось легко, наполнились воздухом легкие, и мне показалось, что я сейчас взлечу.

— Нам надо уехать отсюда, — сказала Бьянка.

— И начать все сначала? — прошептал я.

Она почти рассмеялась.

Я отклонился назад и коснулся рукой ее щеки:

— Ты когда-нибудь меня простишь?

У меня пропал голос.

Мы долго смотрели друг на друга. В тишине было слышно дыхание спящих детей.

— Я тебя уже простила.

Часы остановились и начали новый отсчет.

Весь этот морок закончился за несколько секунд, чтобы теперь мы были вместе. Навсегда.

— Я так скучал по тебе, — прошептал я.

Бьянка впилась ногтями мне в спину с такой силой, словно никогда больше не хотела меня отпускать.

— Навсегда, — прошептала она.

66. Жаклин

До катастрофы

Лето 2017 года

Что делать, если с ребенком что-то всерьез не так? Раньше, весной или всего неделю назад, я точно знала, как поступить. Мне казалось, у меня есть ответы на все вопросы. Но когда речь заходит о твоем собственном сыне, все становится не таким однозначным.

Разумеется, это болезнь, некая форма неправильных связей в мозгу. Я всегда учила Фабиана с уважением относиться ко всем. Сколько раз я говорила с ним о праве девочек на собственное тело и о допустимых границах. И уверена, что всем пятнадцатилетним эти правила вдалбливаются так же жестко. Но я всегда помнила об Элис.

Однако может ли хоть что-то быть только черно-белым? Когда Микки набросился на того мальчишку из стокгольмской школы, он думал, что защищает слабых. Мы редко видим полную картину. И легко осуждаем и делаем поспешные выводы.

Случившееся будет преследовать Микки всю жизнь.

И меня тоже.

Может быть, Белла расскажет, что произошло на площадке. А возможно, и нет. Независимо от этого я надеялась, что она выберется из всей этой истории максимально невредимой.

В ту проклятую субботу в конце августа, после того как мы с Микки попрощались навсегда, на Горластой улице появился сердитый и громкий Петер.

Фабиан впустил его в дом и пытался спокойно поговорить с ним, а я закрылась в ванной, единственном месте, куда пока удалось сбежать.

— Уходи! — кричала я. — Все кончено! Я не хочу тебя видеть!

Петер колотил в дверь ванной руками и ногами:

— Открой! Черт! Ты там не одна, да?

Он приставал с расспросами к Фабиану, и тот в конце концов признался. Сказал, что он отвел Беллу на детскую площадку и там с ней отвратительно поступил.

— Мама боится, что теперь меня заберет социалка.

— Обязательно заберет, — сказал Петер.

— Но там, на канатке, я ничего не хотел, мне пришлось, мне просто пришлось взять ее… Ты потом сможешь что-нибудь сделать? Ты же полицейский.

Фабиан был сломлен. Такого отчаяния в его голосе я не слышала никогда.

Когда же всему этому наступит конец?

Потом Петер все же сдался и ушел. Я отправила ему вслед сообщение: «Если ты не прекратишь приходить, я заявлю на тебя в полицию» — и следующим утром начала новую жизнь.



Я решилась, когда услышала отчаяние в голосе Фабиана. Или немного раньше, после разговора с Микки. Наверное, я все поняла в тот момент, когда он встал и оставил меня одну в саду, залитом лунным светом.

— Так нельзя, — сказал он.

В моей жизни должен быть смысл.

Вот тогда я и приняла решение. И у меня должно получиться.

Это последняя развилка, другой дороги просто не будет.

Ни один год больше не пройдет зря. Теперь я не сделаю ни одного неверного шага, не буду ни ползать, ни прогибаться, никаких мужчин и никакого алкоголя.

Я не убегу. Я все исправлю.

Некрасиво подставлять других. Но Фабиан никогда бы меня не простил, если бы узнал, как все было на самом деле. Ему этого не понять. Конечно, он считал меня слабой, безвольной и зависимой, но я должна была тащить себя за волосы сама. Потому что мы оба понимали, какую ему придется принести жертву, если я запишусь на реабилитацию.

Но и продолжать так дальше я уже не могла. Нам обоим нужна была помощь — и Фабиану, и мне.

Как ищейка, я обыскала каждую комнату, перерыла все и перевернула дом вверх дном. Мойка на кухне была заляпана красным, а на столешнице выстроилась шеренга пустых бутылок.

Из своей комнаты вышел, прихрамывая, Фабиан.

— Что ты делаешь, мама? — Он потянул носом воздух.

— С этим покончено.

Когда последние капли вина стекли в сливное отверстие, я окатила раковину кипятком.

Фабиан сел за стол, скрестив на груди руки. Челка нависала на глаза, на лице застыла му´ка.

— Там, вчера… было не то, что ты думаешь.

Я повернулась к нему в клубах поднимавшегося из мойки пара. Разговор вызывал у меня омерзение.

— Я заставил Беллу подняться на канатку, — сказал Фабиан. — Там было несколько парней из школы, они заставили меня сделать это. Но…

Я закрыла кран, пар рассеялся. Я посмотрела ему в глаза:

— Что ты имеешь в виду?

— Я посадил ее на сиденье и пустил вниз по канатке. Но она отпустила ручку. И упала прямо в песок.

Фабиан был в отчаянии, но голос звучал совершенно искренне.

Я поторопилась и все неправильно поняла? Это невозможно. Почему он не возразил?

— Прости, — сказал он. — Это было жестоко, но это все. Я не трогал Беллу. Я никогда бы такого не сделал.

Я ему не верила. Наверное, именно это и было больнее всего, но я действительно ему не доверяла. Я знала, на что он способен.

— Почему ты не сказал об этом вчера?

В его глазах застыла безнадежность.

— Я говорил. Но ты не слушала. Я пытался объяснить все Петеру, но он тоже мне не поверил.

Вся моя злость исчезла.

Больше всего на свете мне хотелось ему поверить. Я была пьяной и ничего не соображала, когда увидела, как они с Беллой уходят. А когда она прибежала назад, грязная и плачущая, в моем мозгу возникло только одно объяснение.

Теперь же я ни в чем не была уверена.

Не сомневалась я только в том, что мне нужна помощь.



В понедельник я встала рано и сразу позвонила в Ассоциацию помощи людям с зависимым поведением. И в социальную службу мэрии Чёпинге.

А потом сложила руки в молитве и стала упрашивать высшие силы, чтобы Фабиан меня простил.

Если он когда-нибудь узнает правду.

67. Mикаэль

После катастрофы

Вторник, 17 октября 2017 года

Дождь закончился, но, когда я возвращаюсь домой и выхожу из машины, в воздухе все еще стоит его запах.

Нащупываю замочную скважину, поворачиваю ключ. Сбрасываю в прихожей куртку и бегу вверх по лестнице. Кровать Беллы пуста, но в комнате Вильяма я обнаруживаю Сиенну. Она сидит в кресле-качалке рядом со спящими детьми и прикладывает палец к губам, предупреждая, чтобы я не шумел.

Дети спят крепко, на лицах умиротворенность.

Кладу руки на спинку кровати и слежу за их спокойным размеренным дыханием. А в это время будущее проникает во все мои поры, и я понимаю, что их жизнь навсегда изменилась. У моих детей больше нет мамы. Вильям уже достаточно большой, чтобы ощутить горе. Для Беллы ад впереди.

Сиенна становится рядом. На ее щеках следы слез.

— Тебе тоже надо попытаться поспать, — тихо говорит она.

Я знаю, что она права.

Смотрю на Вильяма и Беллу и понимаю, что нужно лечь в кровать.

— Сначала я должен сделать одну вещь.

— Ты уверен? — спрашивает Сиенна.

— Нет, — честно отвечаю я.

Но потом все же решаюсь и снова выхожу из дому.

Под фонарем почти неподвижно висит пелена мороси. За жалюзи в кухне Жаклин горит свет.

Обхожу «БМВ» и стучу в дверь так, что руке становится больно:

— Жаклин! Фабиан! Откройте! — Обхожу дом, стиснув ладони, стучу в стеклянную дверь со стороны сада. — Откройте! Я знаю, что вы там! — Прижимаюсь лицом к стеклу и вижу в полутьме чей-то силуэт. — Фабиан! Я должен с тобой поговорить!

Он настороженно смотрит на меня сквозь запотевшее стекло. Снимает наушники, вешает их на шею и поворачивает замок. Сильным рывком открываю дверь, так что Фабиан вылетает вслед за ней на крыльцо, а наушники падают на землю.

— В чем дело? Мамы дома нет.

Он пятится назад, упирается спиной в кирпичную стену. Я сжимаю кулак, рука дрожит. Вспоминаю Анди у школьного туалета и того рослого парня во дворе стокгольмской школы, который потом покончил с собой.

Меня разрывает от желания бить.

— Я знаю, что ты сделал с Беллой, — говорю я.

— Нет.

Фабиан задыхается. У него белеет лицо, плечи прижаты к стене дома.

— Я знаю, что ты сделал на площадке во время праздника.

Фабиан смотрит по сторонам в поисках пути для бегства. Вытягивает перед собой руки. Те же руки, которыми он трогал Беллу.

— Что вы имеете в виду?

Он всматривается в темноту за моим плечом и в тот миг, когда я оглядываюсь, вырывается и бежит. Три быстрых шага, бросок, захват сзади — и я заламываю ему левую руку за спину.

— Не надо! Не надо!

Адреналин заглушает все. Я не могу этого прекратить. Тащу Фабиана к двери и заталкиваю в дом.

— Ей пять лет, ублюдок! Ты понимаешь, что ты больной?

— Но я не трогал ее!

Моя рука замирает у его подбородка, я прижимаю его к стене, он не может дышать.

— Поверьте мне! — хрипит он. — Я плохо поступил с Беллой на площадке. Там было несколько парней из школы, они заставили меня. Я отнес ее на канатку и… — Он делает вдох и сглатывает слюну. — Она не хотела кататься, а я сказал ей, чтобы она крепко держалась. И все! Больше я ничего не делал!

— Ты лжешь! Петер сказал, что ты лапал ее.

— Петер?

В глазах у Фабиана мелькает сомнение, я немного ослабляю хватку.

— Ты признался ему той же ночью.

— Нет, я спросил его, что со мной будет. Мама очень сердилась и страшно боялась, что меня заберет социалка. Я пытался объяснить Петеру, что не трогал Беллу, но он совсем двинулся, потому что мама закрылась в ванной и не хотела с ним разговаривать.

Хватка снова слабеет. Силы меня покидают.

— Я обещаю, я клянусь, — говорит Фабиан. — Я ничего такого не делал!

Я не знаю, во что верить.

— Но Петер был уверен.

— А Бьянка тоже так думала? Это она заявила на меня в социалку? Они приехали и забрали меня в кризисный центр в лесу. Это было худшее, что мне пришлось пережить.

Воспоминания заставляют его замолчать.

Но он не прав.

— Бьянка никуда не заявляла, — говорю я.

Если бы она узнала, что Фабиан причинил вред Белле, то сразу бы сказала об этом мне.

И Белла бы рассказала.

Фабиан тяжело дышит, его тело напряжено, взгляд растерян.

— Я знаю, что в пятницу в машине был Ула, — говорю я. — Это он сбил Бьянку?

— Нет, в машине были только я и мама.

Он говорил, что никогда не врет, но я в этом сомневаюсь.

— Я знаю, что Ула сидел в машине. Его видели!

Фабиан качает головой:

— Мы встретили его на парковке у супермаркета. Он захотел посидеть за рулем «БМВ». Но когда поехали, его с нами не было.

Моя рука поднимается и упирается Фабиану в грудь.

— Ты лжешь!

Что-то хрустит и ломается у меня в руке. Вся моя злость уходит в костяшки пальцев.

— Это правда, — хрипит Фабиан. — Ула посидел в машине, но вышел перед тем, как мы тронулись с места.

Мысли скачут. Зачем ему садиться в машину, чтобы выйти через секунду?

— Неужели до тебя до сих пор не дошло? Бьянка мертва! — Я сильнее вдавливаю кулак ему в грудь.

— Это был несчастный случай.

— Нет. Вы должны были заметить ее. Почему вы не затормозили?

Фабиан корчится и тяжело дышит:

— Не та педаль. Мама просто нажала не на ту педаль.

— Чушь!

— Машина сбавила ход, — говорит Фабиан, — надо было нажать на тормоз, но перепутать педали так легко! Перепутать и нажать на газ.

Все это они придумали потом. О том, как водят машину, Фабиан ничего не знает. А опытный водитель никогда не перепутает педали.

— Говори правду! — Я снова беру его руками за горло.

В груди все сжимается, там как будто извивается угорь. Фабиан стонет, я крепко его держу. Я ненавижу насилие, но выбора у меня нет.

Раздается звук. Поворот ключа в замке, а потом скрип пола в прихожей.

Мы с Фабианом смотрим друг на друга, и я убираю руки с его шеи. Он делает глубокий вдох и опускает взгляд.

На миг я забываю о детях, обо всем, что у меня осталось. Все мои мысли занимает Бьянка. И все, чего у меня больше нет.

— Ты умеешь врать, — произношу я. — Ты врал, когда говорил, что не умеешь врать.

— Простите. Больше я врать не буду.

Жаклин зовет его из прихожей, но Фабиан не поднимает взгляда.

— За рулем сидел я, — говорит он.

68. Mикаэль

До катастрофы

Осень 2017 года

Через неделю после злополучного праздника началась школа. Я стоял в коридоре и делал копии на ксероксе, наблюдая, как загорелые и уставшие от долгих летних каникул ученики заходят в классы.

Мне всегда нравилось это время — ранняя осень, самое начало учебного года. Особое чувство свободы, предвкушение новых событий, избавление от лишнего и новые перспективы.

— Вы слышали о Селандере? — услышал я за спиной голос Кеннета, классного руководителя Фабиана.

— Что именно?

— Вы же вроде общаетесь с его матерью? Я думал, вы в курсе.

Что все это значит? Я вдруг забыл о ксероксе, который продолжал выплевывать листы на пол.

— Фабиан ушел из школы, — сообщил Кеннет. — Его от нас открепили.

Значит, Жаклин все-таки сделала это. То единственное, что она могла сделать.

Собрала вещи и уехала.

— Его мать в клинике для алкоголиков, — сообщил Кеннет.

Лечится?

На такое я даже не надеялся.