Я не знаю. У меня нет ответа. Но, по крайней мере, теперь есть правильно поставленный вопрос. Я закрываю глаза и вижу синие черепичные крыши где-то далеко внизу. Так выглядит мой Город с высоты птичьего полета. Синяя черепица – интересно, из чего они ее мастерят? Или просто красят? Я хочу рассмотреть получше, думаю – надо бы спуститься пониже, – делаю какое-то загадочное усилие, не то мышечное, не то волевое, но вместо того, чтобы аккуратно приблизиться к синим черепичным крышам, начинаю падать, все быстрее и быстрее, и – просыпаюсь на полу, в добрых трех метрах от кровати. Выходит, я как-то успел заснуть. И синие черепичные крыши мне приснились. Я спал и видел сон.
— А что, должен?
Ничего себе.
— Возможно, нет, но я-то знаю, кто ты. Я знаю тебя, Мирддин. Понимаешь, я тоже Эмрис.
При этих словах меня внезапно объял неодолимый ужас. Я почувствовал себя очень старым и очень слабым. Он коснулся меня — его рука была холодна, как лед.
– Мне приснилось, что я опаздываю на поезд, – говорю я Анне.
— Я могу помочь тебе, Мирддин, — продолжал он. — Дозволь тебе помочь.
— Я не нуждаюсь в помощи. Это — дворец, — отвечал я, обводя рукою голые камни. — У меня есть все.
Вообще-то стыдно должно быть. Наспех позаимствовал у коллективного бессознательного популярный кошмар. Всем моим знакомым время от времени снится, что они опаздывают на поезд; все они очень не любят такие сны. И я теперь туда же. А что делать? Анна позвонила сама, предложила выпить кофе, и я согласился, не подумав, по привычке: если Анна зовет, надо идти, преисполнившись благодарности. Ну вот, пришел, сижу, пялюсь на нее, как дурак малахольный, счастлив, как всегда, но рассказывать о том, как разглядывал во сне синие черепичные крыши Города с высоты птичьего полета, мне почему-то совсем не хочется. Нет, даже не так. Я чувствую, что рассказывать об этом нельзя ни в коем случае. Давешний сон – моя самая страшная тайна, не знаю почему, но это так.
— Я дам тебе все, чего ты захочешь.
Анна доброжелательно кивает и даже записывает что-то в блокнот, но на дне ее серых глаз притаилась скука. Ну да, могу представить, сколько раз ей про опоздание на поезд рассказывали, если уж даже я таких историй наслушался, никогда никого про сны специально не расспрашивая. Мне очень хочется ее удивить, поэтому я говорю:
— Я хочу покоя, — буркнул я, — ты властен даровать мне покой?
— Я властен даровать забвение — в конечном счете тот же покой.
– И знаешь что? Я сперва суетился, метался по вокзалу, бежал куда-то, искал нужную платформу, все как положено. А потом вдруг обрадовался: как же хорошо, что я опоздал, теперь можно не ехать на этом поезде, а сесть в какой-нибудь другой – вон их сколько. И это было такое счастье, такое облегчение – передать тебе не могу.
Анна внимательно смотрит на меня. Кажется, я ее удивил. И пожалуй, обрадовал – вон как сияют ее глаза.
– Какой хороший сон, – говорит она. – Действительно хороший. Как я за тебя рада, ты не представляешь.
Я, кстати, тоже очень за себя рад почему-то. Хоть и выдумал все это вот прямо сейчас, наспех, чтобы Анна не заскучала от моего рассказа.
Я стал очень рано ложиться, еще до полуночи. Не засыпаю, конечно, просто лежу и смотрю в разноцветную темноту под закрытыми веками. Жду. Мне легко быть терпеливым и не торопить события. Я умею говорить: «Мне все равно», – более того, я умею в это верить. К тому же мне нравится сам процесс: лежать, смотреть, ни о чем не думать. Ждать.
Где-то рядом раздается негромкий перезвон. Я открываю глаза – что это? Где? А это просто ветер теребит связку колокольчиков над входом в мою лавку. А я лежу на крыше и внимательно ее разглядываю. Такая светлая, почти голубая черепица – большая редкость, потому что мастерская Йонки, где я ее заказывал, маленькая, да и спешить он не любит, так что во всем городе едва ли наберется три дюжины таких светлых крыш. Мне просто повезло, Йонка мой однокашник, вместе в Подводную школу ходили, вот и не смог мне отказать, еще и подмешал в глину какой-то редкий порошок, так что черепица приобрела едва заметный бирюзовый оттенок, больше у него так ни разу не получалось. И это очень здорово. Если уж я чего-то захотел, в лепешку расшибусь, но добьюсь своего, а тут все само собой вышло, самая красивая крыша в городе – моя.
Все это хорошо, но надо слезать. Лавка нараспашку, а хозяина нет на месте – где такое видано? Тем более в моих завалах сам черт ногу сломит, лавка букиниста – это не то место, где покупатель может сам взять необходимое, положить деньги и идти восвояси. Без меня никто ничего не найдет, только бардак разведут, так что – вперед. А сюда вернусь ближе к вечеру, с моей крыши отличный вид на закат; если повезет, можно поймать момент, когда заходящее солнце отражается в перилах Стеклянного моста, с этим зрелищем ничего не сравнится.
Вовремя спустился, в лавке полно школьниц, сидят на подоконнике, как птички, болтают ногами, щебечут. Нита, Йонкина дочка, с подружками, таким нельзя давать заскучать, это они только с виду милые барышни, а на самом деле – стихийное бедствие, все вверх дном перевернут, если вожжа под хвост попадет.
Нита прыгнула мне на шею прямо с подоконника, я едва на ногах устоял.
– Дядя Клаус, выручай! Нам срочно нужна книжка про сны, – тараторит она. – Только не сонник, конечно. И не ученый трактат о природе сновидений. А чтобы там просто чужие сны пересказывали, настоящие, которые людям снятся. Очень надо! Очень-преочень! Правда же, у тебя есть?
– Кое-что найдется, – говорю я и лезу в сундук. Потом в другой. Да куда же она подевалась, совсем недавно видел… А, вот. – Держи, – говорю. – Редкий экземпляр. Кому другому не продал бы, но тебе – так и быть.
– Анна Нейли. «Роль сновидений в жизни жителя современного ме-га-по-ли-са», – читает Нита. – Дядя Клаус, а что такое «мегаполис»?
– Просто большой город, – говорю я. – Очень большой. Даже слишком. Как десять наших.
– Представить не могу! А разве такие бывают?
– Еще и не такие бывают, – пожимаю плечами. – Чем дольше живу, тем лучше понимаю, что бывает вообще все. В том числе такое, чего мы и представить не можем.
– Это именно то, что надо! – улыбается Нита, наскоро пролистав книгу. – Какое же тебе спасибо! А ты сам ее читал?
– Читал когда-то.
– Ну и как? Сны этих… «жителей ме-га-по-ли-сов» – они похожи на наши? Или совсем другие?
– Понятия не имею, – говорю. – Не с чем сравнивать. Я никогда не вижу снов.
Улица Венуолё
(A. Vienuolio g.)
Скорей всего, это была птица
Под утро проснусь от резкого крика и тихого стука в оконное стекло, шепну: «Скорее всего, это птица, спи, я посмотрю, я сейчас». Встану, задев головой подвешенный к люстре золотой елочный шар, он висит еще с прошлого Нового года, и я вечно его задеваю, от этого волосы на макушке постепенно становятся рыжими, а хмурые утренние мысли светлыми, как будто выгорели на солнце, которое сейчас, в конце ноября, кажется поэтической выдумкой. Говорите, это такая большая звезда, которую видно днем? От которой тепло и светло? Ну вы даете, рассказывайте дальше, мне нравится неукротимый полет вашей фантазии.
Накину поверх пижамы старое вельветовое пальто, ставшее на склоне лет осенним домашним халатом, добрым спутником для вылазок на балкон – в те редкие минуты, когда бесконечный ноябрьский дождь утихает настолько, что мы почти верим, будто его нет.
Сейчас как раз нет.
Забвение… Какое счастье! Страшные образы преследуют меня в часы бодрствования и лишают сна ночью. Забыть… Да, но какой ценой?
Толкну невесомую стеклянную дверь, выйду в туманный предутренний мир – еще незавершенный, нераскрашенный, зыбкий, почти черно-белый. Четырехэтажный дом напротив пока выглядит трехэтажным, красный соседский крайслер кажется серым, башню Гедиминаса слева на горизонте вообще забыли нарисовать, и вместо старого каштана в центре нашего двора на Венуолё стоит тополь, но через час все будет на месте, знаю я эти штуки – как всякий раз в конце года наспех, путаясь в деталях, собирают по утрам уставшую от самой себя реальность, поэтому так поздно светает – чтобы никто не заметил несоответствий. Темно, ветрено, зябко, сыро, все не выспались, всем все равно.
— Боюсь заодно с дурным позабыть и доброе, — отвечал я.
Всем, кроме меня.
Незнакомец весело улыбнулся и пожал плечами.
Потому что в этих несоответствиях – смысл, ради которого – я.
— Дурное, доброе — что с того. В сущности это одно и то же. — Он подался еще ближе. — Я многое могу для тебя сделать, Мирддин. Я дам тебе силу, власть, о какой ты не смел и мечтать.
Потому что только в предутренних ноябрьских сумерках, когда ночь уже миновала, а утро никак не может начаться, в этой серой бурой сизой лиловой мокрой щели между сном и другим сном, ты назначаешь мне свидания. В другое время тебя не только не сыщешь, в тебя не поверишь толком, тебя даже не сочинишь.
— Мне довольно моей силы. Зачем Дикому Мирддину больше?
Тем более, что сочинять я вообще не умею.
Он отвечал без запинки, и я подумал о том, скольких же он соблазнил своими пустыми посулами. Да, теперь я знал, с кем говорю. Уроки Давида не прошли даром. Я уже не твердо верил в Направляющую Десницу, но не видел причин переходить в стан врага.
Я умею только стоять на балконе, кутаясь в старое пальто, молчать, глядеть и дышать – лбом, ладонями, затылком, грудью, коленями, пятками, спиной, всей кожей, всем пижамным сатином, всей резиной подошв, всем потертым вельветом пальто.
— Мирддин, — сказал он, и это имя в его устах прозвучало издевкой, — для меня это сущий пустяк. Миг — и готово. Смотри. — Он указал палкой на восток, за черными просторами Калиддонского леса. — Вот где встает солнце, Мирддин. Вот где бьется сердце империи. — И мне почудилось, что я различаю на горизонте имперский город, его дворцы и мощные стены. Он продолжал: — Ты станешь императором и будешь повелевать миром. Ты сотрешь с лица земли ненавистных саксов. Подумай, скольких ты избавишь от страданий. И по мановению твоей руки, Мирддин. — Он протянул мне раскрытую ладонь. — Идем со мной, и ты станешь величайшим императором, какого зрел мир. Ты будешь несметно богат, твое имя будет жить вечно.
Я умею быть – здесь, рядом с тобой.
— А Мирддин не будет, — отвечал я. — Об этом ты тоже позаботишься. Уходи, я устал.
Я умею не знать, кто ты. Я умею не видеть тебя. Я умею не слышать твоих слов. Я умею не задавать тебе вопросов, потому что твое присутствие – само по себе ответ.
— Неужто ты такой честный? — Он презрительно сплюнул. — Такой праведный?
Я умею не умирать, когда ты меня обнимаешь. Эта наука далась мне нелегко, но оно того стоит. Наверное, стоит.
— Слова, слова. Я ничего такого не утверждал.
Наверняка.
— Мирддин… взгляни на меня. Почему ты на меня не смотришь? Мы с тобой друзья. Твой господин тебя бросил, пора отыскать более надежного. Идем со мной. — Его пальцы уже почти касались моих. — Только идти надо прямо сейчас.
— Почему при твоих словах я слышу лишь пустое могильное завывание?
…И еще я умею возвращаться с наших свиданий как ни в чем не бывало. Это мой коронный номер, могу выступать за деньги, публика будет довольна, глазея, как полсотни долгих секунд спустя я вернусь в комнату, сниму влажное пальто, скину желтые как выдуманное солнце шлепанцы, босиком поднимусь в спальню, шепну: «Скорей всего, это была птица, спи». Лягу рядом, закрою глаза, проснусь, воскресну, перестану быть.
Он разозлился так, что даже переменился в лице.
Конечно, не навсегда.
— Думаешь, ты лучше меня, Мирддин? Я тебя уничтожу!
Улица Вильняус
— Как уничтожил Моргану?
(Vilniaus g.)
Его глаза злобно сверкнули.
Оставайтесь с нами
— Она прекрасна, не правда ли?
Кто-то должен ходить за хлебом, и пусть это буду я, потому что всякий раз, когда я говорю себе: хорошо бы погулять, – непременно выясняется, что времени нет совершенно. Даже жалкие полчаса – немыслимая роскошь для человека, у которого столько работы. Зато выйти за хлебом – нужное, полезное, практически богоугодное дело, кто хочешь подтвердит. И работа милостиво соглашается немного потерпеть. За хлебом – это же двадцать минут туда-обратно, не больше.
— У смерти много лиц, — отвечал я, — но воняет она одинаково.
«И даже меньше, – успокаиваю я себя, шнуруя ботинки. Сколько там идти до ближайшей пекарни, ерунда, ну».
Меня обдало жаром его гнева.
Внутренний надсмотрщик, впрочем, уже подозревает неладное. Насупившись, наблюдает, как я одеваюсь. Дай ему волю, посадил бы меня на цепь, да руки коротки, и я выскакиваю на улицу, победно размахивая невесомой тряпичной сумкой.
— Даю тебе последний шанс, Мирддин. Собственно, даю тебе Моргану, прекраснейшее из моих творений. — Он явно успокоился, нащупав новую тактику. — Она твоя, Мерлин. Забирай. Делай с ней, что хочешь. Захочешь убить ее — убей. Убей, как она убила твоего отца.
А пробежав пару кварталов, вкрадчиво говорю себе: ничего страшного не случится, если я пойду не в ближайшую лавку, а в ту, которая чуть подальше. Какие-то лишние десять минут, зато прогулка. Весна, здоровье, движение, голову проветрить, жопу растрясти, ну же!
Ярость заклубилась перед моими глазами, как черный рой. Тело забила дрожь. Во рту стало горько от желчи. Меня словно подбросило на ноги.
— Это ты убил моего отца! — закричал я так, что эхо прокатилось по лощинам у подножия гор, потом сунул два пальца в рот и протяжно свистнул. — Убирайся, пока не поздно.
Внутренний надсмотрщик пронзительно верещит: «Нееееет!» Но на таком расстоянии от письменного стола и прочих орудий производства его возражения совсем несложно игнорировать. А когда я, благополучно добравшись до лавки-подальше, с лицемерным негодованием разглядываю полки – все не то, какая-то ерунда, а не хлеб, ну что ты будешь делать, – внутренний надсмотрщик уже лежит на внутреннем полу, в отчаянии закрыв внутреннюю голову внутренними руками. Он прекрасно знает, чем это закончится. И ничего не сможет поделать, когда я рассудительно скажу: ну уж нет, такой хлеб мы ни за что не станем есть. Ничего не попишешь, придется идти в центр.
— Ты не можешь меня прогнать, — отвечало создание. — Я там, где и когда пожелаю.
В этом миг на тропу выбежала волчица — шерсть дыбом, уши прижаты, зубы оскалены.
Дело сделано, очередной побег удался. К письменному столу я теперь вернусь нескоро, и как же это, честно говоря, хорошо.
Он рассмеялся.
— Не вздумай меня пугать. Ничто на земле не может причинить мне вред.
И быстро, быстро вниз с холма, спотыкаясь о нерастаявшие комья позавчерашнего снега, останавливаясь лишь затем, чтобы приглядеться к мелким синим брызгам на склоне – пролески? уже? не померещились? не померещились! – и бегом дальше, мимо каштанов, роняющих на землю сухие прошлогодние листья, ощущая, как совершенно по-летнему припекает макушку. Все времена года смешались на нашем холме в густой весенний коктейль, словно все братья-месяцы собрались здесь, помогают непутевому младшему устроить нам небывалую весну, вот и молодцы, давно пора.
— Вот как? Именем Иисуса Христа, проваливай!
А добежав до проспекта Гедиминаса, можно свернуть направо и перевести дух. Перейти на шаг. Сказать себе, что порция миндального кофе определенно не помешает праздно прогуливающемуся – то есть что это я, целеустремленно мчащемуся за хлебом – организму наслаждаться ароматом весеннего ветра. В смысле организованно продвигаться в сторону булочной. Хулы не будет.
Волчица прыгнула, готовая сомкнуть зубы на его горле, но он успел увернуться. Зверь изготовился для второго прыжка, но незваный гость уже бежал вниз по склону. Волчица пустилась бы вдогонку, но я подозвал ее, и она подошла, все еще скалясь. Я гладил ее, покуда шерсть на ее загривке не улеглась.
Пройти несколько кварталов и снова свернуть направо, на Вильняус, где призывно пылает оранжевый ромб «Coffee-in», обрадоваться, обнаружив, что за дверь уже выставлены два круглых стола и несколько стульев – первые вестники весны, долгожданные, как подснежники. Еще вчера их не было, а нынче – стоят, и теперь будут вечно, то есть, до самого ноября, в существование которого лично я сегодня не верю. И, похоже, вообще никто.
Итак, первый гость ушел, не попрощавшись. Меня еще била дрожь, когда волчица вновь предостерегающе зарычала. Я взглянул вниз, думая, что возвращается давешний незнакомец. Кто-то шел в гору, но даже с такого расстояния я видел, что это не он.
Новый посетитель был тощий и длинный — настоящая жердь — с грубыми чертами лица, заросший длинными волосами, в шкурах по меньшей мере шести разных животных. Он поднимался широким ровным шагом человека, привычного к долгой ходьбе, и не смотрел ни вправо, ни влево, но двигался напрямик, как будто торопился.
Несколько минут спустя я выхожу из кафе, сжимая в руках горячий картонный стакан, кладу все еще пустую тряпичную сумку на холодный металлический стул – вот и пригодилась. Усаживаюсь, осторожно, чтобы не обжечься, делаю первый глоток кофе, щурюсь от яркого солнечного света, лезу в карман за портсигаром, заодно достаю телефон и решительно выключаю звук. Ближайшие десять минут я проведу в раю, и пусть весь мир подождет.
А поспешить стоило. Внезапно, как это бывает в горах, налетела гроза. По склону сбегали черные клочья облаков, в сразу посвежевшем воздухе запахло дождем. Над камнями клубился туман, скрывая от меня идущего.
Весь мир укоризненно качает головой и тоже достает сигареты. Если уж все равно ждать.
Я ждал, успокаивая волчицу.
По случаю теплого весеннего дня дверь кафе распахнута настежь, и слышно, как в зале играет музыка. В данный момент – Queen. Надо же. Кофейня все-таки скорее студенческая, и бариста – ровесники своей целевой аудитории, достаточно время от времени пить здесь кофе, чтобы быть в курсе самых актуальных музыкальных новинок. И вдруг Queen, прекрасный, как весенние небеса над нашими головами. И почти столь же древний. Но я-то, собственно, только за.
— Тихо, тихо, послушаем, что скажет этот. Может быть, его слова придутся нам больше по вкусу.
«Ride the wild wind
[20], – поет Фредди Меркьюри. – Ride the wild wind», – настойчиво повторяет он, как будто кого-то надо уговаривать. Как будто все мы, здешние, сегодняшние весенние люди, не стоим уже на цыпочках в состоянии безмятежной готовности оседлать любой воздушный поток, способный унести нас туда, не знаю куда. За пределы называемого словами. На далекую тайную родину всего живого, вспомнить которую невозможно, но аромат ее земли дразнит наши ноздри ранней весной. Всего несколько дней в году, но этого хватает, чтобы выжить. И жить потом долго и счастливо – до следующей весны.
Мне в это слабо верилось, но я помнил отцовское обещание и не собирался с ходу прогонять гостя.
«Ride the wild wind, – твердит Фредди. И задорно добавляет: – Хей-хей-хей!» Лично у меня никаких возражений. Хей-хей-хей, конечно. Еще бы не хей-хей-хей.
Он снова появился, выступив из тумана совсем рядом, и громко окликнул нас:
– Это Радио Гедиминаса, – говорит приятный мужской баритон. – Оставайтесь с нами до первой звезды. В программе следующего часа лучшая музыка для весны. А сейчас городские новости.
— Здрав будь, Лесной Дикарь! Я принес тебе привет из мира людей.
— Садись, друг. Если хочешь пить, вот вода.
Теперь понятно, почему Queen, а не Die Antwoord
[21], Lykke Li
[22], или, предположим, Skrillex
[23]. Девочки-бариста забыли дома флешку с любимой музыкой и с горя включили радио. «Радио Гедиминаса» – надо же, впервые о таком слышу, хотя в машине регулярно перескакиваю с одной волны на другую в поисках чего-нибудь новенького и при этом не слишком оскорбляющего слух. Но «Радио Гедиминаса» мне точно никогда не попадалось. Интересно, название – дань уважения основателю города, или имя владельца радиостанции? Или просто студия расположена на проспекте Гедиминаса, где-нибудь тут, за углом? Впрочем, какая разница, лишь бы музыку хорошую крутили, а выпуски новостей – не дольше трех минут. Скучнее нынешних городских новостей были разве что старые советские, про надои в шахтах и валовое производство озимых. Чур меня.
— И вода сгодится, если вина в недостатке. — Он склонился над водой и принялся шумно пить, зачерпывая горстью. Я подумал, что он не похож на человека, привычного к пиршественному кубку. Ну и что с того? Разве я сам похож на короля деметов?
– Первый за эту весну Черный Ветер, – бодро говорит ведущий, – порадовал нас вчера, в среду одиннадцатого апреля в восемнадцать сорок семь, что вполне соответствует обещаниям наших синоптиков, предсказывавших приход первого весеннего Черного Ветра в середине второй недели апреля. По их предварительным прогнозам, следующее явление Черного Ветра нам предстоит пережить в конце мая. Что ж, наберемся терпения и будем ждать.
— Пока взберешься на твою гору, Мирддин, вся глотка пересохнет.
— Откуда ты знаешь мое имя — если оно мое?
«Чего?! – озадаченно думаю я. – Начинать сразу с погоды – дело хорошее, но с какой радости вчерашний ветер – кстати, слишком слабый, чтобы упоминать его в новостях – объявлен черным?.. Впрочем, ерунда. Просто послышалось».
— О, я знаю тебя давным-давно. Разве слуга не должен знать господина?
– Очередное сезонное нашествие несовершеннолетних цветных демонов на парк Вингюс, как всегда, завершилось их оперативным усмирением силами городской полиции. Малолетние нарушители пристыжены и переданы в руки опекунов. Жертв и разрушений нет, следы деятельности юных хулиганов устранены почти полностью; синий цвет восемнадцати сосновых стволов и нетрадиционная окраска некоторых других парковых растений сохранены по согласованию с городской администрацией для удовольствия гуляющих. Это радио Гедиминаса, городские новости, оставайтесь с нами до второго пришествия.
Чего-о-о-о?!
Я оторопело вытаращил глаза. Лицо у него было длинное, лошадиное, брови — черные, щеки — красные, обветренные. Волосы свисали по плечам, словно у женщины. Я был твердо уверен, что вижу его впервые.
— Ты говоришь о господах и слугах. С чего ты взял, что это имеет ко мне отношение? — спросил я и тут же придумал более насущный вопрос. — Как ты узнал, где меня искать?
– Экстренное сообщение городской службы безопасности: с начала недели в Вильнюсе зарегистрировано четыре случая появления необычных для нашего региона агрессивных домовых духов. Их облик и поведение позволяют предположить, что к нам пожаловали линчетто, областью обитания которых традиционно считается Италия. Краткая информационная справка: маленькие итальянские домовые линчетто забираются в дома через замочные скважины и усаживаются на грудь спящим. Как правило, подобные вторжения чреваты продолжительными ночными кошмарами, а в отдельных случаях несут угрозу для здоровья и даже жизни пострадавших. Важно помнить, что самый простой и надежный способ избавиться от линчетто – встать с постели, включить свет, приготовить бутерброд с сыром и сесть на ночной горшок, специально поставленный в дальнем углу комнаты. В такой позиции следует съесть бутерброд и сказать вслух: «Чтоб ты провалился! Я ем хлеб с сыром, а линчетто пусть провалится!» Если в вашем доме действительно находится линчетто, он немедленно преисполнится отвращения и исчезнет, чтобы больше не возвращаться.
— Тот, кто меня послал, указал мне дорогу.
При этих словах сердце мое подпрыгнуло.
После секундной паузы, в ходе которой полезная информация, очевидно, должна как следует закрепиться в слушательских головах, ведущий бесстрастно заключает:
— Кто тебя послал?
– Некоторые эксперты связывают появление линчетто с одновременным прибытием в Вильнюс нескольких больших групп итальянских туристов. Однако, насколько нам известно, до сих пор ни групповой, ни индивидуальный туризм никогда не приводили к подобным последствиям. Городские власти обещают провести тщательное расследование, о ходе которого мы будем вам сообщать. Оставайтесь с нами до третьих петухов.
— Друг.
ЧЕГО?!
— Есть ли у друга имя?
Во дает, а.
— У каждого есть имя, как тебе прекрасно известно. — Он в последний раз зачерпнул воды, выпил и вытер руки о кожаные штаны. — Мое, например, — Аннвас Адениаок.
Странное имя — Древний Крылатый Слуга.
— Я не вижу крыльев, и ты не такой древний, как подразумевает твое имя. К тому же в этом мире и впрямь много господ, а слуг — и того больше.
– Пришло время зачитать краткий список апрельских городских мороков. Во второй половине месяца нам по-прежнему предстоит слышать скрипичную музыку, доносящуюся из нежилых зданий, терять голубые камни из колец, пройдя несколько кварталов, обнаруживать себя на другом конце города и находить на собственных подоконниках незнакомые горшки с цветами неизвестного происхождения; напоминаю, что по цвету внезапно появившихся в доме цветочных горшков можно безошибочно предсказывать ближайшее будущее: зеленый, как известно, сулит успех во всех начинаниях, синий – путешествие, желтый советует внимательно прислушиваться к советам незнакомцев. Значения остальных цветов и узоров вы можете узнать, позвонив нам по телефону восемь шесть семь семь восемь шесть семь, звонок бесплатный. Также возможны кратковременные появления на улице Базилиону клуба чайной культуры «Арбатос Магия», закрывшегося летом две тысячи десятого года. Его посещения, в целом, совершенно безопасны, однако городской комитет здравоохранения настоятельно не рекомендует пить там чай. Зато покупка посуды и других сувениров остается целиком на ваше усмотрение. Полый список весенних городских мороков будет оглашен в вечернем выпуске новостей, оставайтесь с нами до первого поцелуя.
— Все смертные служат. Бессмертные — тоже. Но я пришел не затем, чтобы говорить о себе. Я пришел говорить о тебе.
— Тогда ты пришел напрасно. — Слова вырвались раньше, чем я сумел их сдержать. «Не отсылай его прочь», — сказал Талиесин. Впрочем, я мог не беспокоиться — гостя не задела моя грубость.
Да куда ж я от вас теперь денусь, – думаю я. – Где еще самые важные новости услышишь. Если в городе есть радиостанция, оккупированная такими прекрасными психами, значит начались воистину хорошие времена. Надо будет спросить девчонок, что это за волна. И впредь настраивать на нее все, что под руку подвернется.
— Язык разболтается — не остановишь, верно? — добродушно промолвил он. Аннвас явно получал удовольствие от происходящего. Он оглядел мое каменистое обиталище, затем обратил взгляд на запад, на мятое зеленое сукно Калиддонского леса.
— Говорят, свет умирает на западе, — как бы между прочим заметил он. — Но если я скажу, что он рождается там, поверишь ли ты мне?
– Выставка блуждающих зеркал Лейна, открывшаяся в конце минувшей недели в Галерее Люси на улице Майронё, как и следовало ожидать, уже закрыта в связи с исчезновением всех экспонатов. Однако ценителям искусства непрямых отражений, не попавшим на вернисаж в пятницу, не следует огорчаться: зеркала по-прежнему в городе, и их поиски могут стать прекрасным развлечением. По нашим сведениям, одно из блуждающих зеркал сейчас находится в витрине антикварного магазина на улице Траку четырнадцать, второе – в холле гостиницы «Неринга» по адресу проспект Гедиминаса двадцать три; несколько штук сегодня утром видели на дне Вильняле, неподалеку от площади Тибета, а еще одно зеркало наш специальный корреспондент только что обнаружил в женском туалете ресторана Sue\'s Indian Raja на Одминю три. Спешите посмотреть, пока они снова не разбежались. Местоположение остальных блуждающих зеркал Лейна пока неизвестно, ищите их самостоятельно и не забывайте сообщать нам о своих находках.
— Так ли важно, во что я верю?
«Так не бывает, – думаю я, щурясь от удовольствия. – Какая же восхитительная чушь, господи. С утра до ночи такие новости можно слушать, не отрываясь».
— Мирддин… — Он легонько покачал головой. — За долгие годы одиноких раздумий ты мог бы убедиться в важности веры.
— Так это были долгие годы?
– И, наконец, о самом главном. То есть о погоде. На экстренном заседании городского комитета по дождям и травам было принято решение временно приостановить работу, обеспечив, таким образом, теплые солнечные выходные во всех районах города и области. Прогнозируемое замедление роста весенних трав признано незначительным. Это радио Гедиминаса, городские новости, оставайтесь с нами до седьмого пота.
— Да уж немалые.
Мамочки.
— Зачем было приходить ко мне именно теперь?
Он передернул костлявыми плечами.
– Напоследок новость для любителей прекрасного. В начале мая к работе над Вильнюсом приступит новая команда иллюстраторов заката. Это группа молодых специалистов, лучших выпускников Северного Небесного Университета прошлого года. Ребята обещают нам новые небывалые впечатления и самые модные цвета весенне-летнего сезона – нежные оттенки фруктового сорбета, яркие оттенки кобальта и индиго, черничный, оранжевый и, внимание, – желтый! Не знаю, как вам, а лично мне в последние годы очень его не хватало на наших небесах. Специальный спонсор этой новости – ресторан Torres, улица Ужупё сорок, разнообразная европейская кухня и лучший вид на закат с веранды в любое время года. Это были городские новости, радио Гедиминаса, оставайтесь с нами до первого воробья.
— Так пожелал мой господин.
– …Чирик!
— Должен ли я знать твоего господина?
Упомянутый воробей скачет по моему столу и возмущенно чирикает, обиженный отсутствием крошек. Он прав, в начале весны всякий ответственный горожанин должен иметь при себе горсть семечек, на худой конец, кусок хлеба, или печенье для оголодавших за зиму птиц. Вот о чем забыло напомнить слушателям Радио Гедиминаса. Домовые, зеркала и закаты – дело хорошее, но помимо удовольствий у всякого человека должны быть обязанности. Например, подкармливать воробьев.
— Ты знаешь его, Мирддин. По крайней мере, когда-то знал. — Аннвас повернулся и взглянул мне прямо в лицо. Я чувствовал, как от него исходит сострадание. Он неуклюже опустился на землю и скрестил ноги.
И кстати о радио. Почему оно замолчало? Новости закончились, это понятно, но теперь должна быть музыка. «Лучшая музыка для весны», обещали же. И где?
Погасив недокуренную сигарету, поднимаюсь и иду в кафе. Обычно мне лень лезть к людям с расспросами и вступать в переговоры, но не сейчас.
— Расскажи, — мягко предложил он. — Расскажи о битве.
В кафе тишина, у стойки о чем-то шепчется влюбленная парочка, девочки-барристы трудятся над их заказом – одна готовит кофе, другая выжимает из грейпфрутов кислый розовый сок.
И тут начался дождь.
– А почему вы выключили радио? – спрашиваю я.
Обе любезно бросают свои дела, чтобы одарить меня взглядами. Одна – просто удивленным, вторая – испуганным. Видимо, новенькая, еще не привыкла к мысли, что вопросы клиентов вовсе не обязательно сулят дополнительные проблемы.
Глава одиннадцатая
– Мы не выключали, – наконец говорит удивленная девушка Нина, мисс латте – 2011, согласно надписи на фартуке. – И не включали. Я хочу сказать, у нас не работало радио. И вообще никакой музыки с самого утра.
Первые капли застучали по земле, но ни я, ни он не шелохнулись. Небо стало черно-багровым, как открытая рана, и оттуда, словно кровь, пролился дождь.
– Музыкальный центр вчера поломался, – поясняет испуганная девушка Аста, мисс латте – 2012. – Мы как раз мастера ждем.
— Битва, Мирддин. Я пришел, чтобы услышать о ней. — Аннвас выдержал мой взгляд и не шелохнулся, хотя ливень хлестал как из ведра.
– Но как же, – растерянно бормочу я. – Только что было. Радио Гедиминаса, там сперва пели Queen, потом городские новости… Так это не у вас? И вы не слышали? Но как?..
Я не сразу смог заговорить.
Девушки Нина и Аста молча мотают головами.
— О какой битве? — спросил я, страшась ответа. Тьма клубилась вокруг меня, вокруг самой моей горы, в обличье выползшего ниоткуда полуночного тумана. Ветер поднялся и завыл в расселинах.
– Может быть, кто-то наверху окна открыл? – Неуверенно говорит Нина. – А в квартире работало радио. Тогда на улице должно быть слышно, а у нас – нет.
— Думается, ты знаешь, — мягко произнес Аннвас.
Ну, кстати, да. Это все объясняет.
— А мне думается, что ты знаешь слишком много такого, чего один человек знать о другом не может! — Я чувствовал, как в моей душе вновь закипает гнев. Ветер хохотал над моей злобой.
Извинившись, выхожу на улицу, задираю голову, внимательно осматриваю окна над кафе. Заперты, что неудивительно. Видимо, тот, кто слушал радио, выключил его и ушел, закрыв окно. Логично? Более чем логично. Но неутешительно. «Оставайтесь с нами до первого воробья», а сами – хлоп! – и замолчали, эх. И кстати, ровно в тот момент, когда на мой стол сел воробей. Красивое совпадение. А все равно более чем досадное.
— Расскажи, — мягко, но настойчиво молвил он. — Только начни, а там станет легче.
«Наверняка это радио есть в интернете, – думаю я, неспешно продвигаясь по проспекту Гедиминаса в сторону дома, то есть неизбежного письменного стола и укоризненно скалящейся бездны рабочих материалов. – Не может их там не быть. Даже если ребята не вещают он-лайн, что было бы очень странно, информация о них наверняка найдется. Вот сейчас приду домой и поищу. Должен же быть хоть какой-то смысл в том, что человек в здравом уме и твердой памяти собирается заточить себя в четырех стенах в столь прекрасный весенний день.
— Уходи! — Я ненавидел его за то, что он заставляет вытаскивать из земли давно истлевшие кости. Волчица вскочила на ноги и оскалилась. Аннвас поднял руку, и она, заскулив, вновь опустилась на землю.
— Мирддин! — Он говорил ласково, словно мать, утешающая дитя. — Ты исцелишься. Но прежде надо вырезать язву, что отравляет тебе душу.
Но вместо того, чтобы подкрепить благоразумные размышления делом и ускорить шаг, я зачем-то перехожу на другую сторону проспекта. Потому что после всего, что рассказывали в дурацких новостях по невесть откуда звучавшему радио, спокойно пройти мимо гостиницы «Неринга» я не в силах. Понятно, что они там, в студии, просто развлекаются, вешают на слушательские уши свежую лапшу причудливой формы, и правильно делают, все бы так. Поэтому в индийский ресторан на Одминю или тем более к реке я сегодня не пойду, это мне не по дороге. А в гостиницу «Неринга» все-таки загляну. Чтобы не кусать потом ни в чем не повинные локти, им и так непросто со мной живется.
— Мне и так хорошо, — буркнул я, задыхаясь. Ветер ревел, ледяной дождь хлестал сплошным потоком.
В холле гостиницы, чтобы избежать ненужных расспросов, достаю телефон и, выдержав паузу, громко говорю: «Я уже внизу, выходи, жду». Таким образом, девушке-администратору становится ясно, с какой стати я тут слоняюсь, и она, приветливо кивнув, снова зарывается в какие-то свои бумаги. А я могу осмотреться.
Аннвас Адениаок худощавой рукой взял меня за плечо.
Зеркал тут, собственно, всего два. В том, что напротив лифтов, мое отражение выглядит точно так же, как в тысячах других зеркал, попадавшихся на моем жизненном пути. Если это и есть «блуждающее зеркало», непонятно, зачем его показывали на выставке в какой-то там галерее. Только потому, что оно может в любой момент удрать? Так за фокусами – в цирк.
— Не может быть хорошо в аду, Мирддин. Ты довольно нес свое бремя. Пора снять его.
Второе зеркало – небольшое, прямоугольное – висит у самого выхода, на стене, слева. Оно здесь совсем не к месту и высота выбрана неудачно – примерно в полутора метрах от пола. Человек среднего роста, вроде меня, может увидеть свое лицо, только пригнувшись. И я, конечно, наклоняюсь – глупо не осмотреть все, если уж я здесь.
— Пусть оно тяжело, но это бремя — все, что у меня осталось! — вскричал я. Слезы ярости и боли мешались с дождем на моих щеках.
И долго-долго рассматриваю отражение, пытаясь сообразить, что именно с ним не так. Затылок как затылок. Причем именно мой… Или все-таки нет? Поднимаю руку, чтобы почесать ухо, отражение повторяет мой жест. Теперь никаких сомнений. И в чем тогда фишка?.. Наконец вспоминаю, что обычно в нормальных зеркалах отражаются не затылки, а лица смотрящих. Господи, ну конечно. Все-таки моя рассеянность – это нечто. Когда-нибудь о ней сложат легенды, она того заслуживает.
Отшельник встал и вошел в пещеру. Я сидел снаружи, покуда он меня не окликнул. Когда я поднял голову, у самого входа уже ярко горел костер.
И наконец до меня доходит – да это же Магритт
[24]. Сюжет самой знаменитой из его картин. Точно. Теперь понятно, почему выставка в галерее Люси, до которой мне так и не удалось дойти в пятницу, называлась «Старые знакомые»; кураторский замысел очевиден, и, черт побери, как же жаль, что совсем нет времени бегать по городу за этими дурацкими блуждающими зеркалами, потому что после столь впечатляющей цитаты из Магритта мне, конечно, очень хочется посмотреть все остальное. Что они еще придумали?
— Иди из-под дождя, — позвал Аннвас. — Я что-нибудь сварю, чтобы подкрепиться за разговором.
«Ай, ладно, – говорю я себе. – Жизнь – штука весьма продолжительная, все еще успеется. В том числе выставки. А теперь – домой и за работу».
Я поймал себя на мысли, что уже не помню, когда ел горячее. Ноги сами несли меня к огню. Не знаю, где гость раздобыл горшок для мясной похлебки, да и само мясо, где взял зерно, чтобы испечь хлеб, но, покуда я смотрел, как он готовит, и обонял аромат трапезы, во мне совершалась борьба, и наконец я сбивчиво начал рассказ… Господи помилуй, я рассказал ему все.
И толкаю тяжелую стеклянную дверь.
– Это были городские новости, – говорит мне вслед приятный мужской баритон. Он раздается из радиоприемника, спрятанного где-то за стойкой администратора.
Весной Ганиеда отправилась на север, к отцу в Калиддонский лес. Вероятно, всякой женщине хочется рожать среди близких. Я возражал, но мою жену было не переспорить, и вышло по ее.
Я снарядил ее в путь, лично позаботившись о каждой мелочи, потому что сам не мог их сопровождать. Она всячески старалась рассеять мою тревогу.
– Вас приветствует радио Гедиминаса, – объявляет ведущий после короткой музыкальной отбивки. – Оставайтесь с нами до седьмого неба.
— Летом в Годдеу замечательно. Приезжай, как сможешь, душа моя. Эльма обрадуется. — Она поцеловала меня. — Спасибо, что беспокоишься, но ничего со мной не случится.
— Это не утренняя прогулка в лесу.
— Ты совершенно прав, но я на таком маленьком сроке, что совсем не буду уставать в седле. — Она выпрямилась и разгладила платье на плоском еще животе. — Видишь? Еще ничего не заметно. К тому же ты сам знаешь, я без промаха бью копьем. Со мной будет все хорошо.
Господи, мне надо было ехать с ней!
— Я и мысли не допускаю рожать без Эльмы, — продолжала она. Повитуха Эльма принимала саму Ганиеду и во многом заменила ей мать. Как я говорил, женщине, когда приходит ее срок разрешиться от бремени, хочется быть с родными. — Напрасно ты тревожишься, Мирддин. Гвендолау выедет нам навстречу. И если я не тронусь в самом скором времени, он успеет доехать досюда.
— Хорошо бы, — заметил я.
— Так поезжай с нами.
— Ах, Ганиеда, ты же знаешь, что я не могу. Крепости, кони… дружину надо учить.
Улица Вингрю
Она подошла ближе, положила руки мне на плечи и легонько опустилась на мои колени (я сидел в кресле).
(Vingrių g.)
— Поедем со мной.
Только начало
Я вздохнул. Этот разговор начинался не в первый раз.
— Приеду, как только смогу, — отвечал я. Нам предстояло расстаться на каких-то несколько месяцев. Ганиеда должна была отправляться сейчас, пока дорога безопасна и не очень трудна, я — осенью, завершив намеченные на лето дела. Ребенку предстояло появиться на свет в середине зимы — я бы приехал в Годдеу загодя.
Переступив порог, сразу понял: «Эта квартира слишком велика для меня». Первого этажа – огромной кухни-гостиной с камином и маленького кабинета – одинокому человеку хватило бы с головой. Однако наличествовал еще и второй, мансардный: две спальни, очень большая светлая ванная и кладовая столь просторная, что по справедливости должна была бы достаться какой-нибудь потерявшей чувство меры моднице – под гардеробную. И балкон с роскошным видом на Старый город, как контрольный выстрел, точнее, удар мечом, окончательно и бесповоротно разделивший сознание надвое. Та часть, которая захапала себе весь рассудок, печально думала: «Не годится», вторая же истошно вопила: «Хочуууууууу!» – как избалованный ребенок, впервые попавший в магазин игрушек.
Хлеба уже всходили, когда она наконец тронулась в путь. Я отправил с ней тридцать дружинников, она прихватила четырех своих женщин. Вполне достало бы и половины воинов, но береженого Бог бережет, решил я, и Мелвис меня поддержал.
Вся эта роскошь, впрочем, отчаянно нуждалась в ремонте, если не капитальном, то хотя бы косметическом. Стены, выкрашенные когда-то в сочный зеленый и оранжевый, выцвели до пастельных оттенков и украсились следами бесчисленных гвоздей, паркет рассохся, плинтус мужественно держался на честном слове, но явно подумывал о дезертирстве, газовая плита и сантехника функционировали вполне исправно, но вид их внушал сострадание. Потолки бережно сохранили на память следы всех дождей, прошедших в городе со времен Балтийской Антанты
[25]. Люстры были бы уместны разве что в коллекции небогатого и неприхотливого любителя дизайна семидесятых. Сравнительно новыми оказались только окна, но даже их установили до наступления светлой эпохи стеклопакетов. Что, конечно, поправимо – при желании. Да вообще все поправимо – кроме разве что отсутствия этого самого желания. Которому совершенно неоткуда взяться.
— На твоем месте я поступил бы так же, — сказал он.
Подумал: «Конечно, я не стану возиться с ремонтом. Еще чего».
Пора набегов еще не приблизилась, так что серьезная опасность путникам не грозила, к тому же я проложил для них маршрут подальше от побережья. Неспокойные места начинались у Вала, но там их должен был встретить Гвендолау с пятьюдесятью бойцами. Страшиться было нечего.
Подумал: «За те же деньги можно купить новехонькую квартиру в идеальном состоянии. Причем не где-нибудь на дальней окраине, а здесь же, на Вингрю, в соседнем дворе. Только, конечно, раза в три меньше. Но в моем положении это скорее дополнительное достоинство.
Итак, ясным утром Ганиеда со спутниками покинула Маридун. Я вышел провожать, ощутил на губах тепло ее поцелуя, после чего она села на коня и вместе со всеми выехала со двора на старую дорогу.
Подумал: «В доме, рассчитанном на большое число жильцов, мы с моим одиночеством будем выглядеть нелепо и жалко».
Это была веселая компания. А почему бы нет? Ганиеда ехала домой, чтобы произвести на свет нашего ребенка, и мир был прекрасен. Она махала мне рукой, пока не скрылась из виду, и я махал, покуда отряд не свернул за холм. Потом я помолился о ее благополучии в пути — не первый и не последний раз, заметьте — и принялся за дела.
Подумал: «Совершенно очевидно, что эта квартира мне не подходит».
Весна сменилась летом. Тридцать моих дружинников вернулись и рассказали, что путешествие прошло успешно. Они довезли Ганиеду до отцовского дома и пробыли там несколько дней, набираясь сил для обратной дороги. Кустеннин безмерно обрадовался дочери, он слал приветы и сообщал, что все хорошо в его доме и королевстве. Лето выдалось тихое — разбойники их не тревожили.
Спросил:
Я успокоился и с легким сердцем принялся за дела, чтобы как можно скорее отправиться к Ганиеде.
– А документы к продаже уже подготовлены?
Мы с Мелвисом трудились не покладая рук, с восхода и до заката, так что каждый вечер падали без сил. Не раз Пеллеасу приходилось меня будить, когда я засыпал за обеденным столом, и сонного провожать в спальню. Харита вела королевское хозяйство и следила, чтобы мы ложились сытыми, не заботясь о том, откуда берется еда, не то, боюсь, мы бы просто умерли с голода.
Юный белобрысый риелтор энергично кивнул.
– Хоть сейчас можно подписывать.
Дозорные башни на побережье были почти закончены, мы начали устраивать подставы по дороге. Прибыли новые необученные дружинники, наш табун увеличился на двадцать восемь голов, пришлось расчищать участки под будущие пастбища.
Словно бы со стороны услышал, как какой-то жизнерадостный идиот произносит:
Дело в том, что я уже тогда возмечтал вывести крупных, сильных, смелых и выносливых лошадей, чтобы создать конницу, подобную римской.
– Тогда не будем тянуть.
Но вот настала ранняя осень, и я мог двинуться в путь. Я выбрал тридцать дружинников, вернее, взял три десятка из трех сотен, домогавшихся ехать со мной. Первой мыслью было ограничиться десятью, но остальные так горевали, что я добавил еще дважды по десять.
И только потом понял: боже, да это же я говорю! Но вмешиваться почему-то не стал. Иногда неудачное решение – самое лучшее. Затем и рождается человек на этой прекрасной земле, чтобы жизнь его была полна нелепостей и регулярно шла наперекосяк. Такое уж это специальное место. И думать, будто ты создан для чего-то иного – не просто гордыня, но еще и глупость.
За день собрали припасы и выехали в Калиддонский лес.
Дни стояли и впрямь золотые. Лето выдалось отличное, богатые хлеба уже созрели для жатвы, скот выглядел здоровым и тучным, в каждом селении выросли новые дома или даже палаты. Народ, привыкший в последние годы жить в постоянном страхе, ободрился — вот что значит даже короткая передышка! Всюду ощущалось веселье и надежда.
Ну, по крайней мере, спалось в новом доме отлично. Как будто все поколения прежних жильцов бережно складывали по углам свои лучшие сновидения в надежде передать их наследникам, но не сложилось, и теперь фамильные сокровища перешли к новому хозяину вместе с дисковым телефонным аппаратом ярко-красного цвета и пыльными темными шторами, которые бывшие владельцы поленились снять перед продажей.
Наконец добрались до Ир Виддфа. По сравнению с богатым югом этот край казался скудным и заброшенным, однако и здесь лето сотворило чудеса: стада умножились, люди были довольны. Как-то звездной ночью мы стали лагерем на высоком горном перевале, а проснувшись, увидели иней на горном вереске. Мы оседлали фыркающих коней и двинулись вниз, к Валу.
Из любопытства переночевал во всех помещениях по очереди, перетаскивая с места на место футон, с горем пополам заменявший пока полноценное ложе. Покупать мебель в эту огромную квартиру было почти так же лень, как делать ремонт, но ясно, что какой-то минимум все же нужен. И для начала неплохо бы понять, какую комнату обставлять первым делом. А может быть, и вместо всех остальных – как пойдет.
День был такой ясный, что я различал вдали у горизонта темную громаду Калиддонского леса. Еще несколько дней, и мы будем на его краю. А там еще несколько дней, и я снова буду спать в объятиях Ганиеды.
С изумлением выяснил, что везде хорошо в равной степени. От растерянности купил сразу два дивана – вниз и наверх. И большую удобную кровать в дальнюю спальню. Книжные полки, стол и кресло для кабинета. И еще обеденный стол и стулья в гостиную, хотя представления не имел, зачем они могут понадобиться. Просто выполнил безмолвное требование пространства, заполнил пустоту. Избавился от древних штор и повесил новые, цвета свежей травы, полупрозрачные, чтобы солнце светило сквозь них по утрам как неведомая зеленая звезда. Обрадованный достигнутым эффектом, побежал покупать зеленые половики, пледы и полотенца. Вышло как минимум забавно. И уютно. И чрезвычайно оптимистично – вот уж не ожидал.
На въезде в лес я, думая обрадовать Кустеннина и Ганиеду, выслал вперед несколько человек — сообщить о нашем приезде.
…Кот пришел сам. Ну, как кот – котенок. Примерно четырехмесячный – так потом сказал ветеринар. Возвращаясь домой с очередной охапкой покупок, обнаружил возле подъезда толстого, чистого, явно домашнего котенка в зеленом противоблошином ошейнике. Удивительной окраски – не белый, не рыжий, а светло-кремовый, с теплым оттенком яичного желтка, как Надин фирменный сливочный соус, хоть в миску его сажай.
О, моя беспокойная душа! Я и не знал, что так стосковался в разлуке — при мысли о жене мое тело наполнило мучительно-сладостное томленье. Седло превратилось в темницу, время ползло. Я почти не спал, думая о Ганиеде и нашем ребенке, изводился желанием ее видеть. Мне столько надо было ей рассказать! Я готов был скакать всю ночь, если б не боялся заплутать на Калиддонских тропах.
Спросил:
– Эй, дружище, ты что, потерялся? В окно выскочил? Ничего, бывает.
Мука была сладкой, но все равно мукой.
Котенок коротко мяукнул, что, вероятно, символизировало полное согласие по всем пунктам. Важно задрав трубой слишком пушистый по контрасту с короткошерстным тельцем хвост, вошел в подъезд, а там резво рванул на последний этаж, остановился возле облупившейся белой двери и требовательно пискнул – дескать, открывай.
Наконец забрезжил день нашего приезда. Я проснулся раньше всех, зная, что, поднажав, мы доберемся до дворца Кустеннина к полудню. Гонцы должны были доехать еще вечером. Я знал, что Ганиеда ждет, и не хотел ее томить.
Впустил зверька в полной уверенности, что хозяева найдутся нынче же вечером. Достаточно обойти подъезд, и сразу обнаружатся оболтусы, неосторожно распахнувшие окно. Ну или входную дверь. Кошки – великие мастера незаметно выскакивать из квартиры, за ними глаз да глаз.
Мы ехали по узкой дорожке, а вокруг просыпался лес. Когда рассвело, мы остановились позавтракать. Я разрешил дружинникам спешиться, но только на время еды; закончив, мы тут же вскочили в седла и поскакали дальше.
К полудню мы были на гребне последнего холма. Дальше дорога расширялась и вилась через лес к Годдеу. Крепость скрывали деревья, но мы знали, что она близко.
Обошел с котенком на руках весь подъезд и еще три соседних. Не обнаружив желающих забрать свое сокровище, начал понимать, что влип. Но ничего не поделаешь, вернулся домой. Покрошил в блюдце куриную грудку из супа и с изумлением наблюдал мгновенное превращение маленького трогательного комочка в опасного хищника. Зверю с таким темпераментом и аппетитом следует подавать на ужин целого индюка. Причем живьем.
Первый тревожный знак ждал нас чуть дальше.
Прикончив курицу, апокалиптический клыкастый монстр немедленно обрел прежний невинный облик и нежно замурлыкал. Осторожно погладил котенка одним пальцем – как будто увеличил громкость. Мурлыканье заглушило не только деликатную фортепианную музыку за стеной, но и рев забуксовавшего во дворе автомобиля.
Мы остановились у ручья передохнуть и напоить лошадей перед последним рывком. Несколько моих дружинников переехали ручей, чтобы освободить место задним, и рассредоточились вдоль берега.
Я наклонился попить, и тут раздался крик.
Вздохнул и пошел в кабинет писать объявление о находке. Думал: «Распечатаю, наклею во всех соседних дворах. И может быть, имеет смысл развесить несколько экземпляров по ветеринарным клиникам? Надо бы узнать, где ближайшие. И поискать в интернете какие-нибудь специальные городские форумы о найденных и пропавших животных. Наверняка они есть. Не может не быть».