И сейчас они в Калиддоне.

Более того, они нас опередили; насколько, я мог только гадать. Следы были довольно свежие — их оставили несколько часов назад. Саксы незнакомы с местностью, они будут двигаться медленно. Мы верхами еще можем их нагнать. Великий Свет, дай нам их настигнуть!

Я приказал немедленно садиться в седла и приготовить оружие на случай засады. Мы поскакали.

Предосторожности оказались излишними. Следов мы больше не встретили, и, если бы я не видел их своими глазами, то посчитал бы Балаха выдумщиком. Время от времени мы останавливались и прислушивались, но ничего не различали, кроме беличьей трескотни да переклички ворон.

Мы ехали к Годдеу. Страшное предчувствие леденило сердце. Страх выползал из пронизанного солнцем леса — шепотки беспокойства, приглушенный голос тревоги.

Я гнал вперед.

Лошади нервничали. Думаю, они издалека чуют кровь.

Оторвавшись от своих дружинников, я взлетел на гребень холма, увидел мирную гладь озера и город Годдеу. Яркое солнце освещало дорогу и лежащие на ней тела.

В следующий миг я был подле них и спрыгивал с лошади. Убитые были женщинами…

О, Господи, нет!

Ганиеда!

Я упал на колени и перевернул первую лицом вверх. Чернокосая девушка. Горло перерезано.

Следующую убили ударом копья в сердце — ее белое платье пропитала багровая кровь. Тело еще не остыло.

Ганиеда, душа моя, где ты?

Ослепленный ужасом, я кое-как добрел до груды кровавых тел и зарыдал, скрежеща зубами, при виде того, что сотворили с девической красотой саксонские топоры. С несчастных срывали платья, прежде чем убить, и подвергали издевательствам. Смерть их была ужасна.

Пусть небеса навеки закроются для меня, лучше б мне было умереть в тот день!

Убитых было семь, но Ганиеды среди них не оказалось. Отче Любящий! В сердце вспыхнула крохотная надежда. Позади уже гремели копыта — дружинники меня нагоняли.

Не знаю, что заставило меня свернуть с дороги. Быть может, бледно-голубой отблеск в тени деревьев…

Я шел к старому поваленному стволу. По дальнюю сторону от него лежали еще три женщины — одна внизу, двое на ней. Медленно, нежно, я сдвинул их на землю…

Девушки Ганиеды погибли, закрывая ее своими телами.

Варвары видели, что Ганиеда беременна, и устроили из ее убийства отдельную забаву.

Великий Свет, мне этого не снести!

О, Аннвас, я видел ее тело… чувствовал его ускользающую теплоту… ощущал губами вкус ее крови, прильнув к холодной щеке… нет, не могу… не заставляй меня рассказывать дальше!

Но ты хочешь слышать. Хочешь, чтобы я выговорил слова, ненавистней которых нет ничего на свете… Ладно, я расскажу до конца, чтобы все знали мое горе и мой позор.

На ее теле зияло множество ран, платье пропиталось запекшейся кровью — его порвали, пытаясь сдернуть, одну прелестную грудь отсекли, гордо вздымавшийся живот пронзили мечом… О Боже Любящий, нет! Пронзили, и не единожды, а снова и снова…

Ноги мои подкосились. Я с криком упал на тело моей милой, потом поднялся и обхватил руками прекрасное лицо. Оно уже не было прекрасным, его черты исказила мука, испачкала кровь, ясные глаза замутились.

Звери! Варвары!

И тут я увидел… в одной из ран на животе… Боже Милостивый!.. тянущуюся к жизни, которой уже не обрести, крохотную нерожденную ручку. Синий и неподвижный, в тонкой сеточке жил, крохотный кулачок торчал из мертвого лона… рука моего младенца, милого моего дитятки…

Глава двенадцатая

В голове грохотало. В ушах гудел рой ядовитых ос. ЗВЕРИ! ВАРВАРЫ! Земля при каждом шаге вздымалась и уходила из-под ног, как бурное море. Я оступился, упал, вскочил и побежал. Отче Милосердный, я бежал, блюя желчью, давился, задыхался и все равно бежал.

Позади раздался крик, звук вынимаемых мечей. Запел рог. Мои дружинники увидели саксов.

Прощай, Ганиеда, душа моя, я любил тебя больше жизни!



Человек, который бесстрашно помчался в тот день на врага, был уже совсем другим Мерлином. Меч мой — царский клинок Аваллаха — сверкал на ярком солнце, конь во весь опор врезался в саксонский отряд, но я не помню, как вытащил меч и как взмахнул поводьями.

Мерлина больше не было: я отошел в сторону и смотрел издалека на неразмышляющее, бесчувственное тело, в то время как оно наносило затверженные удары.

Тело было мое, но Мерлин исчез.

Я видел перед собой лица… перекошенные рты изрыгали брань на неведомом мне наречии… искаженные ненавистью лица исчезали под взметнувшимися копытами… жутко кривлялись отрубленные головы на острие моего меча…

Пламенем объяло меня исступление битвы, и белое каление ярости жаром обдало врагов. Никто не мог устоять передо мной, и немногочисленный отряд саксов был вскорости перебит.

Дружинники собрались вокруг меня. Некоторые вытирали с мечей кровь. Я сидел в седле, тупо глядя на солнце и опустив меч.

Кто-то тронул меня за плечо.

— Господин Мерлин, — промолвил Пеллеас. — Что случилось? — Голос его был нежен — так мать говорит с лежащим в жару ребенком. — Что ты увидел?

Из крепости впереди клубами вздымался дым, ветер доносил далекие крики. Я тряхнул поводьями.

— Господин Мерлин, — продолжал спрашивать Пеллеас, но я не отвечал. Я не мог говорить, да и что тут можно было ответить?

Варвары, с которыми мы сразились на дороге, возвращались к броду — наверное, чтобы укрыться в засаде и напасть на тех, кто решил бы прийти на выручку Кустеннину. Главный отряд двигался на Годдеу.

Мои дружинники еще соображали, что к чему, а я уже во весь опор мчался по склону к озеру, отделявшему нас от бревенчатых палат Кустеннина. И снова мое тело двигалось само по себе. Я глядел со стороны, как чужой, не зная, но лишь догадываясь, что делает этот человек с мечом.

На месте боя я оказался первым и сразу ринулся в гущу. Если в моей голове и была сознательная мысль, то лишь эта: скоро ненавистные саксонские топоры доберутся до моего сердца.

Враг уже поджег первые здания, до которых сумел добраться. Дым, густой и черный, клубился в воздухе. На земле лежали убитые, по большей части женщины — их настигли, когда они бежали укрыться в королевских палатах. Я зарубил шестерых врагов, прежде чем понял, что уже сражаюсь; еще пятеро саксов погибли раньше, чем успели поднять на меня топор.

Всего их было человек сорок, мои тридцать дружинников и те из людей Кустеннина, кто не уехал охотиться с Гвендолау, легко взяли над ними верх.

Все кончилось, почти не успев начаться. Мои люди спешились и вытирали мечи, искали раненых среди убитых или оценивали ущерб, когда мы услышали стук приближающихся копыт.

Гвендолау и его спутники увидели дым и во весь опор поскакали защищать свой дом. Они на полном скаку влетели в селение: Гвендолау с Барамом впереди всех. Гвендолау натянул поводья и взглянул сперва на отца — тот стоял на пороге дома и удерживал за ошейник собаку, которая, не успокаиваясь, кидалась на труп загрызенного врага, — потом увидел меня.

— Мирддин! Ты… — начал он. Улыбка его мгновенно погасла — он догадался. Даже Кустеннин еще ничего не понял. — Нет! — вскричал юноша так громко, что спутники его вздрогнули. — Ганиеда!

Он бросился ко мне, вцепился в уздечку.

— Мирддин, она собиралась тебя встречать! Она так радовалась, так… — Он с ужасом обернулся на дорогу, по которой мы прискакали, уже понимая, но все еще не веря, что Ганиеда не идет следом за нами.

Он взглянул на меня, ожидая ответа, но я стоял нем перед братом моей возлюбленной и моим братом.

Кустеннин шагнул вперед. Я никогда не узнаю, понял ли он, что случилось с его дочерью, ибо в этот самый миг мы услышали звук, от которого кровь похолодела в жилах.

Низкое, раскатистое гудение, похожее на звук охотничьего рога, но ниже, страшнее — зверский скрежещущий рев, призванный внушать отчаяние и ужас. Тогда я услышал его в первый, но не в последний, Господи Милостивый, не в последний раз, и, хотя я прежде его не слышал, я сразу понял, что это такое…

Большой боевой рог саксонского воинства.

Мы, сколько нас было, повернулись, как один человек, и увидели, как с холма на нас надвигается гибель — пять сотен вооруженных саксов!

Они бежали, вопя. Клянусь, земля дрожала под их ногами! Кое-кто из воинов помоложе впервые видел саксов в полном боевом облачении. Сейчас их взорам предстали полуголые варвары, исполненные воинственного духа: топоры сверкают в ярком солнечном свете, мощные ноги бегут неудержимо, длинные соломенные косы развеваются на ветру.

Многие вокруг меня проклинали день своего рождения и готовились умереть.

Десять на одного — не нужно быть ученым, чтоб сосчитать! Но мы были верхом, а опытный боевой конь — неоценимый помощник, особенно против пеших.

Страх, охвативший нас при виде врага, был отброшен. Мы снова уселись в седла и приготовились к нападению. Гвендолау выкрикнул мое имя, но я не ответил, потому что уже мчался вперед. Я хотел в одиночку встретить все войско саксов.

Мне кричали «Остановись!», «Подожди!», но я не слушал. Тогда Гвендолау, взяв командование на себя, разделил наш маленький отряд на две части в надежде расколоть набегающий людской вал. Нашей единственной надеждой было вновь и вновь врезаться в их боевые ряды, не давая себя окружить. Их было слишком много, нас — слишком мало, по отдельности мы бы не выстояли.

У меня же не было вообще никакой надежды, никакого расчета. Мне хотелось только мчаться и убивать, чтобы уложить как можно больше убийц моей милой, прежде чем уложат меня. Я не хотел жить, не хотел дышать воздухом мира, в котором больше нет Ганиеды.

О смерть! Ты взяла мою душу и сердце, возьми ж и меня впридачу!

Я мчался так, что воздух свистел, рассекаемый острым клинком. Из-под конских копыт летела земля. Плащ развевался за спиной, изо рта рвался крик…

Да, я кричал на дьявольское отродье, бегущее мне навстречу, и голос мой был страшен:



Земля и Небо, будьте свидетели!
Глядите, как я погибну!
Глядите: мой меч — слепящая молния!
Глядите: мой щит — полдневное солнце!
Глядите: рука моя — орудие кары!


Разверзнись, Земля!
Раскрой ненасытный зев —
я дам тебе пищу.
Пошли облака и туманы, Небо,
Повить погребальною пеленою
тела супостатов сраженных!


Я, Мирддин Эмрис, повелеваю!



Да, я кричал, и крик мой вселял ужас. Я смеялся, и смех был еще ужаснее.

В одиночку летел я навстречу воинству саксов. В одиночку мчался я к ним, ничего не чувствуя, не сознавая…

Безумие!

Передо мной возник хвостатый значок, который саксы несут перед собой в битве: шест с крестовиной, два волчьих черепа на концах перекладины, посредине — человеческий, а на каждом — красные с черным конские хвосты. Я, выставив меч, устремился на него.

Не знаю, о чем я думал или что намеревался сделать, однако сила разгона была такова, что передовых саксов просто смяло копытами, а меня вынесло в гущу врагов, к самому значку. Великан-знаменосец увернулся, а я с налету срезал мечом шест, словно сухую тростину.

Саксонский предводитель — здоровый, как бык, с соломенно-желтыми косами, стоял под значком в окружении телохранителей-гирдов и в изумлении взирал, как рухнули страшные черепа. Яростный вопль донесся до меня, словно издалека: я вновь вошел в то странное состояние, когда мне казалось, что все остальные движутся еле-еле, как будто спят.

Бегущее в атаку войско превратилось в неповоротливую, медленно ползущую массу, скованную дремотным оцепенением. Опять, как в битве при Маридуне, я сделался неуязвимым. Каждый удар мой был рассчитан и смертоносен, я валил могучих воинов без усилий, словно играючи.

Шум битвы казался плеском далекого моря. Движения мои были отточены и грациозны, удары — метки и неукротимы, меч обрел собственную жизнь — изрыгающий смерть струящийся алый дракон.

Враги падали, будто я — серп, а они — спелые колосья. Я разил и разил, неся смерть, как кару.

Вокруг кипела битва. Первая атака Гвендолау прошла успешно, но вторая захлебнулась. Саксов было слишком много, наших конников — слишком мало. Да, мои дружинники каждым ударом сражали врага, но на место убитого варвара вставали двое, и не успевал всадник вытащить меч из поверженного противника, как его стаскивали с коня.

Я спешил на выручку тем, кто ближе, но атака увлекла меня в самую гущу саксонского войска, далеко от большей части дружинников. Тут и там моих молодцов стаскивали на землю и приканчивали топорами. Я ничем не мог их спасти.

Светловолосый великан-предводитель вырос передо мной с исполинским молотом в руках. Ярясь от злости, он бросил мне вызов, уперся покрепче и размахнулся молотом — жилы на его могучих плечах вздулись от усилия. Он стоял, как дуб. Я направил коня прямо на него. Солнце играло в его желтых волосах, в чистых голубых глазах не было страха, с молота капала кровь моих друзей и сородичей.

Я развернулся к нему, выждал, пока он занесет молот, и полоснул мечом по оставшемуся без прикрытия животу.

Человек послабее упал бы, но златовласый гигант устоял и взмахнул молотом с такой силой, что рана лопнула. Кровь и внутренности хлынули наружу, и я разразился смехом.

Выронив молот, вождь ухватился за живот, и я пронзил мечом его горло. Темная кровь брызнула мне на руки.

Глаза его вылезли из орбит. Еще мгновение он стоял, потом рухнул навзничь. Я выдернул меч из его горла, не переставая хохотать над этой нелепостью.

Я сразил саксонского вождя! Он убил мою жену и неродившегося ребенка, а я уложил этого исполина при помощи детской хитрости. Слов нет, чтобы передать всю несуразность случившегося. Я рыдал от смеха, так что во рту стало горько от слез.

Когда предводитель упал, варварские ряды смешались. Саксы лишились вождя, но не потеряли ни отваги, ни кровожадности и бились все с тем же остервенением. Смерть вождя только подстегнула их. Теперь они сражались за право сопровождать своего предводителя в Валгаллу — великий чертог воинов их убогого загробного мира.

Что ж, я многим помог снискать эту честь.

Однако мои братья по оружию были не столь удачливы. Слишком многие из них полегли в тот день. Помню, как накал битвы вокруг меня на мгновение остыл, и я, оглянувшись, увидел, что лишь крохотная горстка моих дружинников сдерживает варварский натиск. Горстка… все, кто еще оставался в живых.

Скакать туда… но просвет снова сомкнулся, и я потерял их из виду. Больше я никого живым не видел.

Страшный порыв охватил меня — кровожадная ярость. Я рубил и колол что есть силы, как будто сердце мое вот-вот разорвется. Враги падали один за другим. Я начал страшиться, что супостатов не хватит, чтоб утолить мою жажду крови. Я огляделся: больше мертвых, чем живых, — и почувствовал отчаяние.

— Вот я! Вот Мерлин, хватайте меня!

Только мой голос и звучал в поле. Варвары, онемев перед лицом моего праведного гнева, таращили коровьи глаза, сила их оставила.

— Сюда! — кричал я. — Сюда те, чья отрада — смерть! Я увенчаю вас славой! Я дам вам то, чего желают ваши сердца! Я подарю вам великолепную смерть! Сюда! Получите по заслугам!

Они оторопело переглядывались. Их оставалось человек, наверное, семьдесят против меня одного. Да, бой был жарким.

Но я горел, Аннвас, горел ярким и праведным огнем, и враги трепетали. Мужество их уходило, как вода в песок.

Само солнце казалось тусклым рядом с моим мечом, когда я врубился в их кучу. Семьдесят воинов, и ни один не сумел поднять на меня топор. Они падали, как подрубленные дубы, и со стоном, сжимая раны, уходили в темные пещеры смерти.

Кровь пропитала землю под их ногами, почва стала багряною, как вино, и скользкой, так что они не могли подняться. Я рассекал их головы от макушки до подбородка. Они падали мертвыми в кровь товарищей.

То была жуткая бойня.

Под конец немногие уцелевшие бросили оружие и побежали, но и они не укрылись от моего гнева. Я нагнал их сзади и топтал копытами, гарцевал на их телах, покуда в живых не осталось ни одного.

Все было кончено. Я сидел в седле и смотрел на место побоища. Саксы лежали один на другом, и я кричал им:

— Вставайте! Вставайте, мертвые! Берите оружие! Вставайте и бейтесь! — Я хулил их, мертвых, осыпал проклятиями и бранью, призывал сразиться со мной.

Но уже никто не отвечал на мои угрозы.

Пять сотен саксов лежали мертвыми, а мне все было мало. Горе, ненависть, ярость, злоба еще кипели в моей душе! Ганиеда мертва, и с ней наш ребенок, Гвендолау, Кустеннин, Барам, Пеллеас, Балах, все мои храбрые дружинники. Еще вчера они дышали, жили, любили, а ныне превратились в застывшие тела. Мои друзья, жена, братья мертвы, и кровь, которую я пролил за этот день, не искупает их смерти.

О, Аннвас, Крылатый Вестник, я своей рукой истребил сотни… Сотни, слышишь?.. сотни…

И мне было мало!

Полуденное марево висело над полем. Все так тихо… тихо… только вороны уже слетелись клевать мертвым глаза. И я понял жуткую правду войны: любой человек, друг или враг, становится добычей стервятников.

Я видел, как смерть шла среди поваленных трупов, потирала костяные руки и скалилась беззубыми челюстями, глядя на мои замечательные свершения. И она приветствовала меня:

Спасибо, Мирддин. Какая прекрасная жатва! Ты угодил мне, сын мой.

Я не мог сдержать ужаса. Мгла застлала мои глаза, голоса мертвых заполнили уши пронзительными укорами. Окровавленная земля насмехалась надо мной, солнце и небо улюлюкали. Ветер заходился от хохота. Я бежал с поля, чтобы укрыться в черном сердце Калиддонского леса. В безымянные горы, к скалистым кручам, на этот голый уступ к пещере и роднику.

И здесь, Аннвас, здесь все королевство Мирддина Дикого. Здесь я жил, и здесь буду жить дальше.

О смерть, почему ты вместе со всеми не забрала и меня?

Глава тринадцатая

Я поднял глаза и взглянул на укрытые мглой долины. Дождь перестал, звезды сияли ярко. Пахло вереском и сосновой хвоей, из леса у подножия склона коротко взвыл, выходя на охоту, волк. У моих ног волчица навострила уши, золотые глаза блеснули во тьме, но она не двинулась с места. Костерок, который развел Аннвас, еще горел, похлебка булькала в котелке, лепешки пеклись. Сам гость смотрел на меня печально и ясно.

— Ты ненавидишь меня, Аннвас? — спросил я под тихий треск костерка. — Теперь, когда ты знаешь, что я совершил, — ты меня презираешь?

Вместо ответа он взял котелок, наполнил миску и протянул ее мне.

— Я не могу ненавидеть, — сказал он мягко, — и сейчас не время судить. — Он разломил горячий хлебец и протянул мне половину. — Сейчас мы поедим, и тебе станет лучше.

Мы ели в молчании. Похлебка была вкусной, и мне действительно полегчало. Огонь согревал, от еды — как давно я не ел мяса? — накатила сонливость. Я подобрал коркой остатки варева, отставил миску и завернулся в плащ.

— А теперь спи, Мирддин, — сказал Аннвас. — Спи спокойно.

Показалось, что прошло только мгновение, но, когда я раскрыл глаза, солнце уже озарило вершины гор, и с неба золотым дождем сыпалась песнь жаворонка. Аннвас снова разжег костер и принес мне воды в горшке.

— Значит, ты еще здесь, — заметил я, переливая воду в свою плошку и поднося ее к губам.

— Да, — кивнул он.

— Я не пойду с тобой, — были мои следующие слова.

— Тебе решать, Мирддин.

— Тогда ты напрасно теряешь время. Я не уйду отсюда.

— Ты уже говорил. Но я здесь не затем, чтобы увести тебя вниз.

Чего же ему от меня надо?

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы спасти тебя, Мирддин.

— От чего бы это?

— Твой труд не закончен, — отвечал он. — В мире людей события по-прежнему несутся стремительно, и Тьма поглотила почти все. Она достигла даже этих берегов. Да, Великая Тьма, которой страшатся люди, уже здесь, она закрепилась на Острове Могущественного.

Я смотрел на него в упор; слова эти всколыхнули меня сильнее, чем мне хотелось.

— И при чем здесь, по-твоему, я?

— Я просто рассказал, как обстоят дела. — Аннвас протянул мне половину испеченного вчера хлебца. — А что делать, это решать тебе.

— Кто ты, Аннвас Адениаок? Почему ты пришел ко мне?

Он мягко улыбнулся.

— Я уже отвечал на этот вопрос. Я твой друг. — С этими словами он встал и шагнул к выходу из пещеры. — А теперь идем со мной.

— Куда? — недоверчиво спросил я.

— Внизу в лощине есть ручей… Надо пойти туда.

Больше он ничего не добавил, просто повернулся и пошел по тропе вниз. Я некоторое время смотрел ему в спину, решил не идти, но он остановился, обернулся и позвал меня. Я встал и пошел.

Ручей был неширок, но от вчерашнего дождя уровень поднялся, и в ямах у камней собралась вода. К одной из таких ям и вел меня Аннвас.

— Сними плащ, — велел он, заходя в воду, — и одежду.

То, что он великодушно назвал одеждой, было не более чем повязкой, кое-как прикрывавшей мои чресла. Она спала, стоило ее тронуть.

— Я уже крещен.

— Знаю. — Аннвас протянул мне руку. — Я просто хочу омыть тебя.

— Я сам могу помыться. — И я сделал шаг назад.

— Знаю, знаю. Но позволь мне на этот раз.

Я шагнул в холодную воду. Кожа пошла мурашками, зубы застучали. Аннвас взял меня за руку и повернул лицом к себе, потом зачерпнул плошкой воды и вылил мне на голову. Затем вытащил мыло — твердое, желтое, древние кельты варили его целыми глыбами на весь клан, а каждая семья отрезала себе, сколько надо, — и принялся меня мыть.

Намылив руки и грудь, он повернул меня и принялся тереть спину.

— Сядьте, сударь, — приказал Аннвас, и я сел на камень, а он вымыл мне ноги, грязные спутанные волосы и бороду.

Все это он делал споро и весело, словно исполнял главное назначение своей жизни. Я не противился, но думал, что это странно: меня, взрослого человека, моет другой взрослый.

Ощущение и впрямь было странное. Мне было приятно, более того, я чувствовал, что так должно быть. Так, думал я, восточные императоры вступали на трон.

Но как же хорошо быть чистым. Чистым! Как давно это было?

Он вымыл волосы, потом, к моему изумлению — хотя пора уже было перестать удивляться, — вынул ножницы и бритву греческого образца и, опустившись на колени прямо в ручей, сперва коротко подстриг мои спутанные кудри, а затем чисто выбрил подбородок и щеки.

Закончив, он снова полил меня водой из плошки и сказал:

— Встань, Мерлин, и ступай навстречу дню.

Я встал — вода бежала с меня ручьями — и почувствовал, как немощь прошедших лет, растраченных в тоске и горечи, сбегает вместе с водой. Я встал, и короста бессилия спала с меня, я вновь сделался чист — чист и здоров рассудком.

Я шагнул из воды и подобрал плащ, как ни противно было вновь прикасаться к грязному.

Аннвас это предвидел.

— Оставь, он тебе не понадобится.

Что ж, возможно, в этом была правда. Яркое солнце согревало — но не всегда же так будет. По ночам в горах холодно — как же мне без плаща. Я снова нагнулся.

— Оставь, — повторил он и указал на дорогу. — Смотри, вот идет тот, кто оденет тебя по сану.

Я взглянул и увидел на тропе одинокого пешехода, который вел в поводу двух оседланных лошадей.

— Кто это? — обратился я к Аннвасу.

— Тот, чьей любви тебе никогда не измерить. — Его слова обожгли мне сердце, но во взгляде не было укоризны. — Он идет, и мне пора уходить.

— Останься, друг. — Я протянул руку.

— То, зачем я пришел, исполнено.

— Встретимся ли мы снова?

Он на мгновение склонил голову набок, словно оценивал меня.

— Нет, думаю, в этом не будет надобности.

— Останься, — взмолился я. — Прошу, останься.

— Мирддин, — промолвил он, крепко сжимая мне руку, — я был с тобой всегда.

Одна из лошадей заржала. Я обернулся и увидел, что путник приблизился. Его силуэт показался мне знакомым. Кто это может быть? Я шагнул на тропу.

— Прощай, Мирддин, — произнес Аннвас.

Когда я обернулся, его уже не было.

— Прощай, Аннвас Адениаок, до встречи, — ответил я и сел на камень дожидаться нового гостя.

Глава четырнадцатая

Ждать пришлось недолго. Тропа вела по осыпи к тому самому ручью, у которого я сидел. Путник меня не видел — его глаза были устремлены на пещеру, в которой он думал меня найти.

Как ни странно, я его не узнал. Он шел по тропе, а когда остановился у ручья, я встал, изрядно напугав его; согласитесь, странно увидеть на рассвете в горах совершенно голого человека.

— Привет, друг, — сказал я, вставая. — Прости, что напугал тебя, я не хотел.

— Ой! — Он с криком отпрыгнул назад, как от змеи. Однако в следующий миг лицо его изменилось. Тут я узнал его, но в первое мгновение не поверил своим глазам. Он тоже узнал меня. — Господин мой Мерлин!

Он выпустил поводья и упал на колени. В глазах его стояли слезы. Руки, протянутые ко мне, дрожали, он улыбался, как сумасшедший.

— Господин мой Мерлин, я не смел и надеяться…

Я неуверенно шагнул к нему.

— Пеллеас?

— Господин мой… — Слезы струились по его лицу. Он схватил мою руку и прижал к груди, трясясь от волнения.

— Пеллеас? — Я все еще не мог поверить. — Пеллеас, это правда ты? Ты здесь?

— Здесь, повелитель. Пеллеас здесь. Наконец-то я вас нашел!

Я дрожал от холода, и он немного пришел в себя, хотя и продолжал ликовать. Он вскочил, подбежал к лошадям, которые успели отойти на несколько шагов, залез в чересседельную суму и вытащил пестрый сверток.

— Вы замерзли, — сказал он, — но это вас согреет. — И, развернув сверток, принялся раскладывать на камне одежду.

Я надел желтую рубаху тончайшего полотна, синие в черную клетку штаны, сел, натянул коричневые кожаные сапоги и завязал их под коленом. Когда я снова встал, Пеллеас протянул мне синий плащ с опушкой из волчьего меха. Это был королевский плащ, точнее, мой собственный, заново сшитый — подарок Подземных жителей.

Я надел его на плечи, и он шагнул ко мне с пряжкой. Я узнал рисунок — два оленя, сцепившиеся рогами, яростно глядят друг на друга рубиновыми глазами. Эта пряжка принадлежала Талиесину; Харита хранила ее среди прочих сокровищ в деревянном сундуке в Инис Аваллахе.

Пеллеас заметил мой изумленный взгляд.

— Твоя мать прислала ее вместе со своим приветом, — сказал он, скрепляя плащ на моем плече.

Внезапно мне захотелось спросить сразу о многом, и я задал первый пришедший в голову вопрос:

— Скажи, как ты узнал, где меня искать?

— А я не знал, господин, — просто ответил он, застегнул пряжку и отступил на шаг. — Ну вот, теперь вы снова король.

— Ты хочешь сказать… — Я вытаращил глаза. — Ты хочешь сказать, что искал меня все это время… сколько же лет? Ведь прошли годы, не так ли? Конечно, да, достаточно взглянуть на тебя, Пеллеас, ты уже совсем возмужал. Я… Пеллеас, скажи, сколько прошло времени? Как долго меня не было среди людей?

— Да порядочно, господин. Много лет.

— Очень много?

— Да, господин, очень.

— Сколько?

Он пожал плечами.

— Не столько, чтобы на этой земле забыли Мирддина Эмриса. По правде сказать, ваша слава многократно умножилась. Нет на Острове Могущественного уголка, где бы вас ни знали и ни страшились. — Он снова упал на колени. — Ой, Мерлин, господин мой, я так рад, что наконец вас нашел…

— Сколько же ты искал… ты что, так и не прекращал поиски?

— До сего дня — нет. А если бы не нашел сегодня, продолжал бы искать дальше.

Его преданность повергла меня в трепет и в то же время пристыдила. Я отвел глаза.

— Я не достоин твоего самопожертвования, Пеллеас. Только Бога надлежит любить так сильно.

— Разве тот, кто заботится о ближнем, не служит Богу?

Мне показалось, что я узнал слова одного знакомого священника.

— Ты слушал брата Давида.

— Епископа Давида, — с улыбкой отвечал он.

— Епископа? И как он?

— Здоров, — отвечал Пеллеас. — Здоров и счастлив. Весь день в трудах по монастырю, и люди в два раза моложе не могут за ним угнаться. Сердце его по-прежнему юно. Все королевство на него не нарадуется.

— А Мелвис? В добром ли он здравии?

— Господин мой, Мелвис перешел к праотцам.

Не знаю, какого я ждал ответа, но чувство утраты больно сжало мне сердце. До меня внезапно дошло, что означало мое отсутствие.

— А Эльфин? Что Эльфин?

— Он тоже, господин. Много лет назад. И госпожа Ронвен.

Глупец! О чем ты думал, сидя в норе, бродя меж камней, как призрак. О чем ты думал? Не знал, что у людей иной отсчет лет, что век их короче? Покуда ты сидел тут и выл, лелея свое постыдное горе, твои друзья и родичи состарились и умерли.

— Ясно, — произнес я, опечалившись. Мелвис, Эльфин, Ронвен — все умерли. И сколько еще других? Великий Свет, а я ничего не ведал!

Пеллеас ушел к лошадям и теперь вернулся с едой.

— Вы голодны? У меня тут хлеб, сыр и немного меда. Еда вас ободрит.

— Давай поедим вместе, — сказал я. — Приятнее всего мне будет разделить трапезу с другом.

За едой он немного рассказал о своих поисках, в которых обошел чуть не все уголки Калиддона.

— Мне думалось, ты погиб, — сказал я, когда он закончил. — Все полегли: Кустеннин, Гвендолау, моя дружина… Ганиеда, все погибли, и ты с ними. Я не мог этого вынести. Отче Милостивый, прости меня, я обратился в бегство.

— Многие погибли в тот день, — печально отвечал он, — но все же не все. Я остался жив, и Кустеннин тоже. Я видел, как вы скакали прочь, знаете? Я даже кричал вам вслед, но вы не слышали. Уже тогда… — Лицо его просветлело. — Уже тогда я знал, что когда-нибудь вас найду.

— Уж очень ты был в себе уверен. Даже двух коней взял.

— Каллидонский лес велик, господин, но я всегда сохранял надежду.

— Твоя вера вознаграждена. Я тоже наградил бы тебя, но у меня ничего нет. Да будь у меня даже девять королевств, никакой дар не сравнился бы с даром твоей преданности, Пеллеас. Ни у кого еще не было такого друга!

Он медленно покачал головой.

— Я получил награду, — тихо сказал он. — Единственное мое желание — снова служить вам.

Мы в молчании закончили трапезу, я встал и стряхнул крошки с одежды, потом глубоко вдохнул горный воздух — воздух изменившегося мира. Покуда я укрывался в пещере, тьма окрепла. Теперь надо узнать, горит ли еще свет и насколько ярко.

Пеллеас собрал остатки еды и подошел ко мне.

— Куда вы намерены отправиться, господин Мерлин?

— Толком не знаю. — Я взглянул на ручей и пещеру. Теперь она казалась холодной, заброшенной и чужой. — Кустеннин по-прежнему живет в Калиддоне?

— Да, господин. Я заезжал к нему в начале весны.

— А моя мать — она по-прежнему в Диведе?

— Она вернулась в Инис Аваллах.

— Понятно. А сам Аваллах?

— Неплохо. Но увечье по-прежнему его мучит.

Я повернулся и резко спросил:

— Если Харита в Инис Аваллахе, то кто правит в Диведе?

— Теодриг — племянник Мелвиса.

— А в Летнем краю?

— Правитель по имени Эливар, — отвечал Пеллеас и, замявшись, словно не хотел сообщать неприятную новость, добавил: — Но над ним есть другой, Вортигерн. Вообще-то этот… этот человек провозгласил себя королем над всеми британскими государями.

— А, верховным королем.

Вортигерн. Да, я видел твое лицо в огне, видел тень твоего прихода. И слышал грохот твоего падения.

— Что такое, господин?

— Ничего. Говоришь, Вортигерн правит в Летнем краю?

— А также в Гвинедде, Регеде и Ллогрии. Он неимоверно тщеславен и жесток. Ни перед чем не останавливается.

— Я знаю о нем, Пеллеас. Но не тревожься, его дни на этой земле не так долги.

— Господин?

— Я видел это, Пеллеас. — Взор мой упал на долину, где темные кроны деревьев жались к подножью горы. По берегу ручья к нам направлялись четверо всадников.

Мне следовало удивиться, ведь за все эти годы я не видел ни души, но отчасти я этого ждал, потому что с первого взгляда понял, кто они и зачем едут. Знал я и другое — кто привел их ко мне.

— Враг не теряет времени, — сказал я, вспоминая недавнего гостя и его вкрадчивую повадку. Да, я устоял — в помрачении сердца и разума я, по милосердию благого Бога, все же не покорился. А теперь я снова здоров. Я исцелился и полон сил.

Древний враг, что бы ты ни задумал, я, Мирддин Эмрис, не покорюсь!

Пеллеас некоторое время наблюдал за всадниками.

— Может быть, нам уйти, господин?

— Нет, — отвечал я. — Ты спросил, куда мы пойдем. Думаю, эти люди едут, чтоб нас проводить.

— Куда?

— К местному диву — человеку, поставившему себя выше всех королей древности.