— Ну и что же тогда слепо вмешиваться?

— Не слепо, лорд, но смело. — Изящным кошачьим движением Флориан встал в боевую стойку. Неуловимо быстрым взмахом катаны он отрубил нависавший сук березы. Уже на излете лезвие вскользь полоснуло по стволу огромного дуба. Полетели клочья коры. — Тонет корабль! Город объявляет о своем банкротстве! Революционеры предпринимают массированный ракетный обстрел на ранее спокойном участке границы! — На голову Флориана дождем посыпались мелкие ветки, и он торжествующе рассмеялся. — И слава падает с небес!

— Ради милости Семерых! Прекрати! Сейчас же! Ты ведь и сам не знаешь, что делаешь!

— С какой такой стати это должно меня беспокоить? — По лицу и голове Флориана побежали электрические искры. — Для меня любое развитие событий, пусть даже ведущее к моей смерти, предпочтительнее мира и стагнации.

Вилл почувствовал, как вскипает в нем драконья ярость, и привычно ее заглушил.

— Убери катану, — скомандовал он, и меч исчез из руки Флориана, а мгновение спустя исчезли лежавшие на скамейке ножны. — Так значит, — сказал он Флориану, — ты хочешь заменить нашу де-факто демократию верховенством силы. Это не что иное, как примитивнейший анархизм.

— А чем тебе так уж мил наш теперешний режим? Демократия — это тупая скотина, которая только и хочет, чтобы ее оставили в покое, не мешали ей бесконечно жевать свою жвачку и удобрять навозом поля. Она не любит кровь. Она не умеет переносить трудности и боится боли. Только в самых крайних обстоятельствах, понукаемая элитой, может демократия возвыситься до величия, а затем, когда кризис позади, непременно вновь погрязает в трясине бездействия и мелкой коррупции.

— Тебе бы следовало молиться, чтобы я не стал царем. Потому что я никогда не доверюсь таким как ты.

— Нет, мой царь. Только на меня ты и можешь положиться, потому что я перед тобой раскрылся — полностью и без утайки. Ты думаешь, что другие разумнее меня? Или не такие безжалостные? Чушь! Они будут тебе улыбаться, будут льстить тебе и врать, а ты, прекрасно это понимая, будешь теряться в догадках — с какой целью? А я — тигр, и ты меня понимаешь. И когда возникнет нужда, ты непременно обратишься к тому, чьи изъяны видны как на ладони.

— Если так, то в том факте, что я никогда не стану царем, есть и много хорошего. — Вилл привалился к садовому парапету, ощущая лицом теплое усталое дыхание города. Соседние, чуть пониже здания горели тысячами окон. — Я мог бы, — сказал он, почти удивляясь собственному голосу, — прямо здесь и сейчас перепрыгнуть парапет и улететь.

— Ты хочешь сказать, имей ты крылья.

— А даже и без них. Я стал бы свободным. На какое-то время, — мрачно добавил Вилл и повернулся к Флориану. — Я устал и хочу отойти ко сну. Позволяю тебе удалиться.

— Мой повелитель — Флориан поклонился и ушел. Если он при этом и ухмыльнулся, то разве что едва заметно.

А Вилл все смотрел в темноту и думал, и мыслями этими он не стал бы ни с кем делиться. Время шло и шло.

— Сэр? — спросил осторожный голос. — Вам потребуется постелить постель?

— Мотай отсюда на хрен, Ариэль.



Претендент проснулся не сам по себе. Предупреждая, что его пребыванию в царстве снов приходит конец, в голове у него зазвучало пение эльфийских флейт. Затем негромкий почтительный голос сообщил, что наступило утро. Две девушки-якши приподняли его с кровати. Пока они его одевали, пожилой, в красном бархатном кафтане карлик зачитывал ему программу на день.

— …испытание огнем и кипящим маслом. После чего вы будете лично надзирать за установкой новой садовой мебели.

Вилл зевнул и потянулся, заставив якши, державшую наготове парчовый жилет, метнуться вслед за его рукой.

— А это обязательно?

— Как вы, конечно, помните, сэр, это было ваше пожелание. Вы были лично и глубоко вовлечены в разработку дизайна.

— Да, конечно. — Вилл рассеянно поскреб себе живот, отчего очаровательно надула губки вторая якша, которая стояла на коленях, застегивая его клетчатые горские штаны, и должна была теперь опять их расстегнуть, чтобы заправить рубашку. — Продолжай, прошу тебя.

— Затем будет час свободного времени, каковое вы можете использовать, чтобы вздремнуть, либо заняться каким-нибудь легким спортом, либо в образовательных целях.

— Сегодня мне хотелось бы затравить единорога.

Карлик мягко улыбнулся, словно беседуя со своенравным, но, в общем-то, разумным ребенком, который даже не догадывается, насколько прозрачны все его обманы.

— Вряд ли, сэр, на это будет достаточно времени. К тому же в период испытания вам нельзя покидать дворец. Если желаете, можете взять сокола, подняться на крышу и поохотиться оттуда на голубей.

— Но ведь это совсем не то, ты согласен, Эйтри? Пожалуй, я проведу этот час в кунсткамере.

Добрая половина дворца была для Вилла недоступна, потому что там располагались жилые помещения слуг и было бы неудобно вламываться к ним без предварительного извещения. Кроме того, в любой конкретный момент для него была закрыта примерно половина остальных помещений, потому что их чистили, прибирали, ремонтировали или расколдовывали и никак не подобало, чтобы обслуга работала в его присутствии. Было много помещений, которые попросту ему не нравились, и еще больше таких, назначение которых было для него темно и загадочно. Но и того, что оставалось в конечном итоге, хватило бы любому привереде.

Виллу особенно нравились библиотека, сауна, расположенный на крыше сад с планетарием и выгородкой для рептилий, викторианская папоротниковая оранжерея и устроенная тут же обсерватория. Картинная галерея никак не оправдала его ожидания (все лучшие полотна были переданы в бессрочное пользование общедоступным музеям, но, как объяснили Виллу, могли быть потребованы назад на период его коронации), зато курительная комната с уистлеровскими[79] павлинами и золотой лепниной, а также гостиная работы Фрэнка Ллойда Райта[80], спасенная из почти уже снесенного здания, были выше всяких похвал. Но что ему нравилось больше всего, нравилось насквозь, без всяких оговорок, так это кунсткамера.

Во всяком случае, он позаботился, чтобы в этом был абсолютно уверен весь персонал дворца.

Вот и сегодня, после того как он одобрил новые плетеные столы и стулья (столы походили на перевернутые бельевые корзины, походили сильнее, чем можно бы ожидать, но это и к лучшему) и понаблюдал за высадкой по сторонам садового навеса колючей изгороди из роз, он позволил отвести себя к любимейшему из своих сокровищ.

— Сэр, — сказала хранительница, отвесив ему микроскопический, предельно чопорный поклон.

— Госпожа Серена, — откликнулся Вилл. Из всего персонала дворца одна только госпожа Серена не позволяла Претенденту обращаться к ней фамильярно. Но Вилл все равно пытался. — Сегодня вы столь же очаровательны, как и всегда.

— Чушь, — чуть поморщилась госпожа Серена. — Старость наложила на мои плечи свою свинцовую руку, сделав меня горбатой, костлявой, как высохший сучок, и настолько сморщенной, что мой вид заставляет содрогаться даже печеные яблоки. Джентльмен — а принадлежность к этому сословию не передается по наследству, даже царь обязан ее заслужить — никогда не коснулся бы предмета столь болезненного.

— Эйтри говорит, что в юности вы были царской любовницей.

— Меня не волнует, что он говорит.

— Он говорит, что вы были любовницей двух царей и воплощенным ужасом для всех их наследников.

— Эйтри — мелкий вонючий сплетник и гнусный стукач. Будь у вас хоть капля самоуважения, вы не стали бы его слушать. Ладно. Так что вы хотите увидеть сегодня?

Хотя первоначальная кунсткамера могла уместиться в одном-единственном шкафу, это собрание диковинок быстро расползлось и разбухло, так что теперь оно представляло собой огромный сводчатый зал, сплошь заставленный стендами, витринами и какими-то загадочными ящиками. Конестогский фургон, в каких древние американцы переселялись на запад, китобойный вельбот, космический корабль «Союз», подвешенный прямо к потолку. Скифский барашек, выращенный в кувшине, соседствовал с чучелом козерога. Запрятанные подальше ящики содержали в себе прекрасные коллекции уральских каменных цветов и сушеных грибов из Foret de Verges[81], на стенах висели единственные достоверно прижизненные портреты царицы Лилит и повелителя Хумбабы[82]. Здесь же находились котел богини Керидвен[83], огромный стол, на чью полированную столешницу пошел поперечный срез рога Бегемота, бесконечные полки японских эротических гравюр, говорящий хрустальный череп, непрерывно болтавший какую-то бестолковщину, семь оправленных в коралл медных бутылок, куда Соломон заточил мятежных джинов, один из которых, судя по взломанной печати, все-таки сумел улизнуть, и многое, многое другое.

— Да, пожалуй, амулеты власти, — небрежно бросил Вилл.

— Идите за мной.

Госпожа Серена скользила по проходу, даже не удосуживаясь взглянуть, следует ли за нею Вилл. В конце концов она остановилась перед заурядного вида шкафом. Повинуясь ее взгляду, ящики шкафа стали поочередно выдвигаться, в каждом из них лежали сотни и сотни амулетов. Вилл наугад ткнул пальцем в бусы из мелких гранатов.

— Вот эта штука, что она делает?

— Наденьте это ожерелье предмету своего желания, и он — либо она — тут же в вас влюбится. — Госпожа Серена презрительно фыркнула. — Ну как, загорелись глазки?

— Увы, — вздохнул Вилл. — Сделать, чтоб женщина тебя полюбила, — это еще самое легкое.

— Совершенно верно, — сухо согласилась хранительница. — Хотя я совершенно не понимаю, где и как мог усвоить эту благую истину такой юнец. Да, впрочем, и не слишком хочу понять. — Она кивнула, и все ящики закрылись. — Что еще вам хотелось бы посмотреть?

— Там еще был один ящик с очень интересными амулетами…

— Очевидно, вы имеете в виду амулет из рога единорога, на котором вырезано тайное имя огня. Тот, который вы пытались слямзить, когда приходили сюда в прошлый раз. Нет, я не думаю, что вам нужно на него смотреть. Что еще?

— Госпожа Серена, — возмущенно выпрямился Вилл. — Я некоронованный, но уже полноправный царь не только этой башни, но и всей Вавилонии, а также половины остального цивилизованного мира, и этот амулет по праву мой. Вы можете, если вам хочется, сколько угодно сомневаться в законности моих притязаний на престол, но будь я даже самозванцем, что страшного в моей просьбе? Ну куда я сбегу с этим амулетом?

Лицо хранительницы потемнело от гнева, кожа на высоких скулах натянулась. Глядя на эту старуху сейчас, было нетрудно представить, что видели в ней когда-то ее давно усопшие любовники. Ее длинный костлявый палец болезненно ткнул Вилла в грудь.

— Так ты думаешь, желторотый нахал, что твой титул меня впечатлит? Меня? Даже и не надейся. У меня есть пожизненная должность и связанные с ней полномочия. И давно миновали те времена, когда одно уже слово «царь» вызывало у меня почтительную дрожь. Посмотревши хоть раз, как абсолютный монарх, пьяный в дупель и сплошь измазанный блевотиной, растирает по лицу слезы и сопли из-за того, что у него никак не стоит, навсегда теряешь благоговение перед любыми царственными особами. Ну ладно. Мне придется повторить вопрос: что еще?

— Ну-у… может… ветры?

Шкатулка ветров представляла собой набор неглубоких поддонов, разгороженных на квадратики на манер типографских касс. В каждом отделении лежала коротенькая веревка, завязанная замысловатым узлом, причем все узлы были разные. Дейм Серена тронула четыре веревки, лежавшие по углам верхнего поддона.

— Это анемои, разложенные согласно греческой классификации: Борей — северный ветер, Зефир — западный, Нот — южный и Эвр — восточный, известные в средневековой системе румбов как Трамонтана, Поненте, Остро и Леванте, до стандартной октавы их дополняют Маэстро, Либеччо, Сирокко и Греко. Теоретически дробление может быть сколь угодно мелким, в этом собрании находятся несколько сотен особо интересных образцов.

— Эти из Лапландии, верно? — спросил Вилл, трогая пальцем северный край поддона. — А что случится, если я развяжу вот этот? — Он извлек из поддона один из узлов.

— Только мы никогда этого не узнаем, верно? — Госпожа Серена стукнула его по руке. — Положите на место, — приказала она. — Сегодня вас так и тянет на проказы.

— Да это же совсем невинный Зефир, — успокоил ее Вилл и вернул взятый узел в опустевший было квадратик, причем проделал это с такой суетой и преувеличенной осторожностью, что госпожа Серена даже не заметила, что он успел подменить настоящий узел аккуратно вывязанной копией.



Час пролетел почти незаметно. («Десять минут, ваше величество», — сказал Ариэль. «Иди ты в жопу», — откликнулся Вилл.) Но когда Вилл совсем уже собрался уходить, госпожа Серена открыла еще один ящик.

— Вот это вам непременно захочется посмотреть, — сказала она. — Это миниатюрнейшее из владений вашего величества. Его осмотр не займет почти никакого времени.

В ящике плескались голубые океанские воды, в которых весело играли киты, крошечные, как мошкара. Посреди океана высился скалистый остров, не более ярда в поперечнике, с тихими бухтами, оживленным портом и маленькими, как игрушки, каменными городами.

Придерживая дыхание, чтобы не сдуть островитян ураганом, Вилл наклонился к чудесному миру поближе и начал его рассматривать. Но тут в глазах у него поплыло, а когда все прояснилось, оказалось, что он стоит под навесом на роскошном, из белого песка пляже. Вокруг цвели яркие тропические цветы. «Где я?» — растерялся он. Тут же рядом стояла высокая, стройная эльфийская девушка в бирюзово-зеленом саронге. Даже по меркам своего племени она была сказочно прекрасна.

— Кончай таращиться на мои сиськи! — прикрикнула на Вилла девушка. — Зенки износишь.

— Госпожа Серена? — изумленно выдохнул Вилл, узнавший вдруг эти скулы.

— Ты бы удивлялся потише, — посоветовала девушка. — Так трудно поверить, что когда-то я выглядела совсем неплохо? Ну ты невежа. А что до того, где мы находимся, так это Страна Вечной Юности. Мы не сможем задержаться здесь надолго.

— Это что, такая аллегория?

— Аллегория? — улыбнулась девушка и крепко его ущипнула. — Это как по ощущениям, очень аллегорично?

— Нет, не очень, — поморщился Вилл, растирая ущипнутое место. — А почему мы здесь?

— Дворец — он, конечно, архитектурное чудо, но в нем не стоит и надеяться на приватность. У нас же там настоящее фашистское государство, везде соглядатаи и микрофоны. А вот здесь, в Стране Вечной Юности, этих опасностей нет. Мы с Мардуком Семнадцатым приходили сюда, чтобы… Ладно, об этом не стоит. Но если бы его лизоблюды прознали, мне бы никак не дали дожить до такого омерзительного возраста. Здесь мы можем говорить совершенно свободно.

— Ммм… верно, пожалуй. О чем мы будем говорить?

— Они знают, что ты намерен бежать. Прошу тебя, даже и не пробуй.

— Госпожа Серена, в этом дворце я фактически заключенный. — Вилл говорил негромко и серьезно. — А заключенный просто обязан попытаться сбежать.

— Ну что ж, обязан так обязан. Мне и в голову не придет вставать между идеалистом и его совестью, сколь бы оторванными от реальности ни были и он, и она. Но сегодня уж точно не надо. Они ожидают, что ты выкинешь что-нибудь эдакое, и будут настороже.

— А откуда вы знаете? — удивился Вилл.

— Я же говорила тебе, что Эйтри — заядлый сплетник. Мы регулярно сходимся за чашкой чая. Это единственный порок, оставшийся мне доступным.

Земля Вечной Юности заколыхалась и исчезла, Вилл снова стоял посреди кунсткамеры. Вновь постаревшая госпожа Серена вжала ему в ладонь какой-то предмет. Тот самый огневой амулет, который он попытался, но не сумел украсть.

— Возьми, — прошептала она, едва шевеля губами. — На всякий случай, вдруг будет нужно.

— Что это, госпожа Серена? — изумился Вилл. — Выходит, я вам все-таки нравлюсь?

— Закрой поддувало, или схлопочешь по морде. Ты дурак, подобно всем известным мне монархам, а я дура вдвойне, что пытаюсь тебе помочь. Но, увы, — ее лицо как-то сразу смягчилось, — у меня всегда была слабость к царям.



Они ждали, что сегодня он что-нибудь предпримет. Конечно же, он так и сделал.

Все началось тем же вечером, когда Вилл прогуливался по саду.

— Сэр, — сказал бесплотный голос Ариэля, — с вами желает встретиться Мастер Испытаний.

— Флориан? Направь его в зал аудиенций. И пусть подождет.

— Сэр, он говорит, что дело очень срочное.

— Тогда скажи ему, что я постараюсь прийти поскорее, а через час напомни мне, что он там ждет.

Вилл вытащил из пачки сигарету и закурил. Это был поступок вызывающе провокационный, и реакция не замедлила последовать. Тут же откуда ни возьмись примчался Эйтри.

— Сэр! Сэр! — визжал карлик, заламывая в отчаянии руки. — Здесь нельзя курить!

— С чего это?

— Есть муниципальное постановление, запрещающее курить в государственных садах и парках. К каковым юридически относятся и все ваши сады.

— У вас, сэр, есть курительная комната, — встрял в разговор Ариэль. — И весьма неплохо оборудованная.

— Правда, что ли? А мне неохота туда тащиться. — Вилл выпустил струю дыма в общем направлении мажордомова голоса. — Ну и как же все вы думаете теперь поступить?

— Конечно же, сэр, я не могу вас и пальцем тронуть. Но я могу после каждого подобного инцидента удерживать дневную зарплату всего дворцового персонала. — Эйтри, обремененный картежными долгами и ошибочно полагавший, что об этом не знала во дворце ни одна живая душа, выглядел уязвленным в самое сердце. — Если вы хотите именно этого.

Вилл непечатно выругался, бросил сигарету на землю и растоптал ее каблуком. В то же мгновение Эйтри упал на колени и начал сгребать пепел в ладонь.

— Ладно, вы только мотайте все отсюда к такой-то матери, все до единого, договорились? Оставьте меня в покое. Если курить нельзя, так дайте мне хотя бы пять минут побыть в одиночестве. Уходите, оба, и заберите с собой весь остальной персонал.

— Да, сэр, — поклонился Эйтри. — Спасибо, сэр.

— Как желаете, сэр.

Близость Ариэля всегда вызывала у Вилла мерзостное ощущение, теперь оно совершенно исчезло.

Оставшись в одиночестве, Вилл тут же перевернул плетеный стол, так что он превратился в корзину с короткой толстой ножкой посередине, выкинул фрукты из стоявшей на другом столе бронзовой вазы и аккуратно поставил эту чашу на ножку, торчавшую посередине корзины. Затем бросил в чашу огневой амулет и активировал его руну, пробормотав нужное слово. Жар рванулся из чаши вверх, не настолько сильный, чтобы оторвать шатер от земли — это будет позднее, — но вполне достаточный, чтобы удерживающие его веревки слегка натянулись. Отвязав поочередно эти веревки от колышков, Вилл привязал их к краям корзины. Шесты, натягивавшие шатер, он просто бросал на землю.

Все было готово! Нагрузив для равновесия один край корзины подвернувшимися под руку растениями в горшках, Вилл торопливо забрался в нее и устроился на другом краю.

— Сэр? Да что это вы делаете?

— Моя обязанность, — ответил Вилл, не слишком заботясь о вразумительности своего ответа.

Затем он пробормотал еще одно слово, которое задействовало огневой амулет на полную силу. Из вазы рванулся мощный поток горячего воздуха, полотняный шатер громко хлопнул и начал надуваться.

Вилл достал из кармана обрезок веревки, развязал колдовской узел, и послушно прилетевший западный ветер начал раскидывать по земле бумаги и салфетки, а главное — потянул надувшийся шаром шатер на восток.

В тот самый момент, когда импровизированный монгольфьер оторвался от земли, на крышу начали сбегаться слуги. Одни из них врезались в свежепосаженные розовые кусты, другие обегали их, перепрыгивая новую садовую мебель либо о нее спотыкаясь. Они подскакивали вверх, тщетно пытаясь схватить улетающую корзину, Вилл хохотал в их запрокинутые лица и…

— Хватит.

Воздух резко похолодел. Летающий шатер немного обмяк и перестал трепетать. Посреди сада возник Ариэль в его телесной форме: худощавая фигура с бледным, как известка, лицом, гладкими черными волосами и петушиным гребнем. Его рот был горько перекошен, однако голос оставался спокойным и был все так же сладкозвучен.

Ариэль извернул в сторону кисть правой руки, и монгольфьер покорно вернулся к точке отлета. Мгновенно сбежавшиеся слуги схватили и унесли огневой амулет, поставили плетеный стол в нормальное положение, собрали во все еще теплую вазу рассыпанные фрукты и вновь натянули шатер на шесты. В какие-то секунды все стало, как было прежде.

Поймали. А как бы могли они не поймать? Теперь, глядя на холодные глаза и тонкие жесткие губы Ариэля, Вилл окончательно уверился, что именно эта тварь была главным в его окружении шпионом, что именно Ариэлю доносили обо всем увиденном и девушки-якши, и Эйтри, а может быть — как знать? — и госпожа Серена.

Ариэль поблек, стал полупрозрачным, а затем и вовсе исчез.

— Сэр? — Его голос опять звучал словно из ниоткуда. — Возможно, назначенный час не совсем еще истек, но… вы просили напомнить, что вас ждет Флориан Л\'Инконну.



Подобно большинству помещений Дворца Листьев, зал аудиенций казался Виллу слишком уж большим и слишком уж разукрашенным, а в результате — предельно неуютным. Потолок тут был белый с обильной приторно-розовой лепниной в виде фруктов, лент, гирлянд и медальонов. Нечто подобное могло бы получиться, если бы Фаберже изготовил розовый веджвудский чайник размером с автобусное депо, а затем вывернул его наизнанку.

А вот Флориан, конечно же, был здесь в родной стихии. Когда на пороге появился Вилл, он гибко встал из кожаного кресла и затушил окурок сигары в ближайшей пепельнице.

— Мне нужно побеседовать с тобой на весьма щекотливую тему, — начал Вилл без всяких прелиминариев. — Прошлым вечером ты наговорил мне много такого, чего никак не стал бы говорить, не имей ты полной уверенности, что тебя не слышит ни один шпион. Из чего я делаю естественный вывод, что ты можешь обеспечить нашей беседе полную конфиденциальность.

Флориан достал из жилетного кармана коммуникатор «блэкберри», нажал несколько кнопок и снова его спрятал.

— Можешь говорить, что душе твоей угодно.

— Скажи мне, — прищурился Вилл, — я действительно царь?

— Да, — кивнул Флориан, — я искренне полагаю, что так оно и есть.

— Тогда на колени.

— Что?

— На колени! — Голос Вилла возрос почти до крика.

Флориан Л\'Инконну, Мастер Испытаний, пожизненный член Лиосалфара и наследник знаменитого богатейшего рода, опустился на одно колено и склонил голову, как последний раб или кухонный мужик.

— Ваше величество.

— На оба колена!

Лицо Флориана потемнело, однако он подчинился.

— Дотронься лбом до земли.

Красный от нестерпимого унижения Флориан сделал и это.

Так вот, думал Вилл, какова на вкус абсолютная власть. Со временем он мог бы ее полюбить. А злоупотреблять ею было бы проще простого. Что само по себе уже более чем достаточная причина, чтобы не засиживаться в этом месте ни одной лишней минуты.

— Встань, — скомандовал он, — и разденься догола.

Флориан подчинился, но на этот раз на лице его было явное сомнение.

— Можно мне спросить, для чего все это?

— Ну конечно можно. — Вилл подхватил со стола тяжелую хрустальную пепельницу и опустил ее на голову Флориана. — Пока ты будешь валяться в больнице, я успею сбежать из Вавилона.



Колдовство, примененное Виллом, чтобы сыграть роль Флориана, было на скорую руку сляпано из оберточной бумаги, лунного света, паутины и приворованных про запас обрезков ногтей. Если бы такую штуку использозал заключенный самой обычной тюрьмы, она сработала бы не лучше, чем пистолет, вылепленный из мыла и покрашенный гуталином. То есть достаточно хорошо, чтобы ввязаться в серьезную заварушку, но недостаточно, чтобы и вправду вырваться на свободу.

С Флориановым лицом и в его одежде Вилл беспрепятственно дошел до центральной лифтовой, и дежурный хайнт, настолько почтительный, что его будто и вообще там не было, нажал кнопку вызова. Раздвинулись высокие бронзовые двери, Вилл сказал оператору: «Нижний этаж», и лифт начал опускаться. Остановился он только однажды, на семидесятом, чтобы впустить еще одного пассажира.

Не пассажира, а пассажирку. Алкиону.

Сердце Вилла дрогнуло, однако он сумел сохранить ледяную гримасу.

— Ну, братец, что нового?

— Вавилон как стоял, так и стоит. Испытания проходят успешно. Где-нибудь на той неделе мы усадим Претендента на престол.

— И ты все еще думаешь, что Обсидиановый Престол его примет?

— А какая разница? И так, и так я останусь доволен. Если он настоящий наследник, в моих руках окажется марионетка, если же нет… — Вилл на секунду замолк. — Если же нет, я немного позабавлюсь, наблюдая за его мучительной медленной смертью.

— Да? — На лице Алкионы отразилось изумление. — Вчера ты говорил об этом как-то поспокойнее. Вчера ты сказал, что практически надел уже на руку эту… — Алкиона оборвала фразу, пристально всмотрелась в его лицо, и глаза ее расширились. — Вилл? — выдохнула она.

Вилл остерегающе приложил палец к губам и стрельнул глазами в сторону лифтера. Который, по счастью, стоял лицом к двери и смотрел строго вперед, то ли ничего не слыша, то ли тактично не позволяя себе что-либо думать об услышанном. Осторожно, не поворачиваясь, Вилл взял Алкиону за руку и ощутил ответное пожатие. Она была с ним, на его стороне. На какое-то мгновение, никак не дольше, Вилл воспарил духом.

Затем двери лифта открылись, и Вилл шагнул в вестибюль Арарата. Между ним и выходом на улицу стояла цепочка охранников, львиноголовых демонов. Во главе их был Флориан. На какое-то мгновение Вилл потерял дар речи, а потом все понял.

— Ну и сука же ты, Флориан, — ощерился он. — Подставил меня с этим своим долбаным двойником.

Лицо Алкионы застыло, превратилось в мраморную маску.

— Понимаешь ли, есть много направлений проверки претендента на царство, — улыбнулся Флориан. — Ну конечно же, законность его претензий. Но не менее важно быть совершенно уверенным, что кандидат способен быть правителем. Должен признаться, что в этом отношении я сильно в тебе сомневался… Чтобы отвлечь внимание от задуманного побега, ты притворялся стоящим на грани самоубийства. Что же касается самого побега… в общем-то, это было весьма изобретательно, тут нужно отдать тебе должное, но при этом не очень убедительно. Даже при помощи попутного ветра ты не мог всерьез надеяться обогнать и самого простецкого гиппогрифа. Да и вряд ли разумно отдавать столь ненадежное воздушное судно на волю ветров, порожденных близостью Жуткой Башни и печально известных своим непостоянством. Поэтому твой план, разрушенный Ариэлем в самой начальной стадии, отнюдь меня не впечатлил. Я совсем уже было махнул на тебя рукой. Но затем подумал о времени, когда ты выступал как уличный мошенник, подмастерье мастера, настолько скользкого и ушлого, что его не сумела обнаружить даже наша политическая полиция, приложившая к этому огромные усилия. Может ли тот, кто получил такое образование, ограничиться столь очевидным планом? Нет. Ты заранее ожидал, что твой побег на монгольфьере будет раскрыт и предотвращен, потому что он предпринимался лишь для отвода глаз от твоего настоящего побега, который действительно был задуман очень хитро. Он даже мог бы сработать, не предвидь я заранее какую-нибудь неожиданность.

Глаза Флориана горели желтым волчьим огнем.

— Ты доказал свою лживость, вероломность и жестокость. Из тебя получится прекрасный правитель. Ты прошел свое последнее испытание. У тебя есть все качества, чтобы сесть на Обсидиановый Престол.

19

ЦАРЬ-ДРАКОН

Вилл направлялся на коронацию словно на казнь.

Обсидиановый Престол располагался глубоко во чреве того же самого здания, на верхушке которого примостился Дворец Листьев. Но сперва коронационная процессия семижды обогнула Арарат противусолонь. Причем впереди выступала, расчищая путь, львиная гвардия, а сзади, вперемежку, следовали духовые оркестры, колонны вивернов[84] и пауколапые гегемоты, лицедеи выплясывали с мячами, а циркачи жонглировали пылающими факелами. Вилл сидел на лошади, уступавшей мощью и красотой разве что самой Эпоне, а слева и справа его охраняли отряды телохранителей, сформированные из людей-скорпионов.

Перед ним танцевали нимфы в длинных белых туниках, осыпавшие все вокруг лепестками роз и ловко крутившие маршальские жезлы.

На тротуарах толпились несметные орды зевак. Зеваки были и в окнах всех окрестных зданий, те же, которые умели летать, густо обсели все крыши и стаями кружили в небе. Восторженные крики и здравицы сливались в сплошной пандемониум. Везде, где ни проезжал Вилл, с тротуаров выпускали сотни ярких воздушных шариков, и они устремлялись вверх сквозь сыплющийся вниз дождь разноцветных конфетти и стаи только что выпущенных голубей, которые, ошалев от нежданной свободы, выписывали в небе дикие пируэты. Все было организовано несравненно лучше, чем его Выдвижение, но казалось в то же время как-то очень зарепетированным и не совсем натуральным. Настроение толпы было не столь уже радужное, приветственные крики звучали не так спонтанно. Букентавры[85], трусившие вслед за Виллом, разбрасывали пригоршни золотых солейлей и серебряных лунаров с его профилем на аверсе, только что вышедших из-под чеканного пресса. Это должно было символизировать, что его правление начинается с изъявления щедрой благожелательности, но зеваки бросались на монеты, как изголодавшиеся шакалы, и на всем пути Вилла постоянно вспыхивали потасовки.

Вилл ехал со склоненной головой, потому что мысли у него были мрачные и ему не хотелось, чтобы кто-нибудь прочел их по его глазам.

— Улыбайтесь, сэр, — прошептал ему на ухо Ариэль. — Помашите им рукой.

Вилл через силу поднял руку и помахал. Было как-то нечестно не ответить на приветствия граждан, но он не мог заставить себя улыбнуться. Ну не мог он любить их с той же силой, как в тот день, когда они во всеобщем порыве подхватили его на руки и вознесли из Малой Тулы на вершину Вавилона. Он не испытывал к ним никаких чувств, кроме презрения, безразличного, отстраненного презрения.

А затем, как-то слишком уж быстро, шествие завершилось.

Вилл оказался там, откуда начинал. Когда он спешивался, три ряда горнистов со сверкающими горнами сыграли героическую фанфару, специально сочиненную для этого случая. Сатрапы вассальных государств бросались ниц, образуя своими спинами ковер для его шагов. Знаменитейшие знаменитости резво выскакивали из своих лимузинов и неслись, отталкивая друг друга, к Арарату, чтобы распахнуть его двери.

Он вошел. Хотя все охранники и политики, участвовавшие в процессии, хлынули за ним потоком, лишь малая их часть сумела попасть в вестибюль. И еще меньшая часть сумела втиснуться вместе с ним в первый поданный лифт, и как-то так вышло, что очень многие куда-то пропали за время пути по длинным узким коридорам. Когда же за Виллом захлопнулись стальные двери тронного зала, Вилл с тревогой осознал, что его сопровождение уменьшилось до двух людоедов, державших его за руки, и Флориана Л\'Инконну, указывавшего им путь.

— Наступает момент, иже воздаст вам за все, — сказал Ариэль. — Сэр.

Вилл оглянулся и увидел, что никто за ним не идет.

— А где же все? — растерянно спросил он, а тем временем людоеды сажали его на престол.

Кожаные ремни обездвижили его руки и ноги, еще один ремень затянул его грудь. Он не мог пошевелиться.

В тесноватой комнате со стенами из шлакоблоков тускло горела одна-единственная лампочка. На полу по соседству с престолом были видны какие-то потеки, а может быть, и следы огня. В воздухе воняло гарью. В одной из стен имелось большое окно. По ту сторону окна выстроился длинный ряд эльфийских нотаблей в темно-синих защитных очках и просвинцованных куртках. Все они смотрели на него, смотрели холодно и бесстрастно.

— Что здесь происходит? Почему на них вся эта защита?

— Так, пустая предосторожность.

Флориан открыл безликий инструментальный шкафчик и вытащил оттуда путаницу кабелей и проводов. Людоеды тут же принялись распутывать их, а затем втыкать в стенные розетки и какие-то электрические приборы. На голове у Вилла затянули гладкий металлический обруч шириною приблизительно в половину ладони.

— Ваша корона. — Флориан взял длинный провод с «крокодилами» на концах и прицепил одного «крокодила» к короне, а другого к чему-то похожему на генератор.

— Не понимаю, — сказал Вилл, стараясь побороть подступавшую панику. — Я представлял себе все как-то иначе.

Людоеды мазанули его шею слева и справа какой-то липкой заразой и прикрепили к ней два электрода.

— Если будет тошнить, — предупредил Флориан, — постарайтесь отвернуть голову в сторону, чтобы ничего здесь не закоротить.

— А что, это очень возможно?

— Бывает все, сэр, — чопорным голосом сказал Ариэль. — Может случиться, что вы к тому же обгадитесь.

К своему полному ужасу, Вилл почувствовал, что на глаза ему набегают слезы, и постарался их сморгнуть.

— Пожалуйста, — попросил он, — только не так. Позвольте мне умереть хоть с каким-то подобием достоинства.

Ему никто не ответил. Людоеды ушли. Затем ушел и Флориан Л\'Инконну, сухо поклонившись, перед тем как захлопнуть дверь снаружи.

Вилл остался один.

Минуту спустя Флориан появился по другую сторону окна, он надел защитную куртку и очки и присоединился к прочим наблюдателям. Эльф, стоявший у другого конца окна, повернулся к стене, и Вилл впервые заметил там большой рубильник, зафиксированный в выключенном состоянии двумя предохранительными болтами. Эльф вытащил из кармана отвертку и неторопливо, но умело вывернул болты. А затем взялся за ручку рубильника.

— Постарайтесь расслабиться, сэр, — прозвучал из паршивого динамика жестяной голос Ариэля. — Вы можете ощутить легкое неудобство.

Мир словно взорвался.

Вилла ударило по глазам ослепительное сияние, и он провалился.

Рассыпая по пути фейерверки искр, Вилл падал сквозь бесконечный мрак. Мрак был виртуальный, так что, строго говоря, его не было, однако чувство падения было абсолютно реальным, потому что он погружался все глубже и глубже в неосязаемый мир духов. Вилл раскинул руки, так что стал походить в собственном представлении на акварель Уильяма Блейка с изображением падающей звезды.

Он падал и, падая, впервые постиг природу Обсидианового Престола. Это был более чем символ власти и более чем прибор для окончательной проверки законности нового царя. Эти функции лишь случайно сопутствовали его истинному назначению. Это был центральный распределительный узел, обеспечивавший доступ ко всем электронным и тавматургическим[86] данным, собранным Вавилоном. Здесь хранились вся мудрость и тайны Башни Царей, Вилл мог узнать здесь все, что угодно.

Только с чего начать?



Вилл сидел у ручья, болтал ногами в воде и беседовал со своим лучшим другом, Паком. Над тростниками суматошно метались стрекозы. Приятно пахло болотной сыростью. На один ошеломительный миг ему показалось, что он все еще в своей деревне и что все его приключения в широком мире — это не более чем морок, насланный Семерыми, чьи капризы и причуды пользовались печальной славой и чьи мотивы неисповедимы. Но затем мимо прошли двое абатва, тащившие на прогибавшемся от тяжести сучке убитого водяного дракона, и он осознал, что находится в вавилонских Висячих садах.

— … настрадался, чтобы попасть сюда и одарить тебя знанием, — говорил Пак. — Вот оно: когда ты умрешь, то вдруг окажешься посреди луга, поросшего короткой зеленой травой, вроде как городской газон. Над головой у тебя будет яркое синее небо, но только без солнца. Там будет дорога, и ты пойдешь по ней, потому что больше и делать-то будет нечего. В конце концов ты увидишь камень — здоровенный, поставленный торчком, как каменная баба. Большинство народа огибает его слева, там дорога сильно утоптана. Но если присмотреться получше, то видно, что есть и путь направо. В тебе не одна кровь, а две, поэтому ты можешь пойти любым путем. Если ты пойдешь налево, то родишься вновь. Что случится, если пойти направо, не знает никто из живущих.

— А я что, мертвый? — опасливо спросил Вилл.

— Нет, конечно же, нет. Поверь мне, если бы ты умер, ты бы знал об этом.

— Тогда зачем ты мне все это рассказываешь?

Пак Ягодник подался вперед и уставил на Вилла пронзительный взгляд своих черных, как омуты, глаз. Лицо у Пака было бледное и опухшее, как у утопленника, только что вытащенного из воды.

— Во всяком случае, не для того, чтобы советовать, какой путь тебе лучше избрать, — это уж твоя воля. Когда подойдет тот момент, ты должен знать, что у тебя есть выбор. У тебя всегда есть выбор.

Только тут Вилл вспомнил, что Пак давно уже мертв, и по коже у него побежали мурашки.

— А ты правда здесь? — спросил он. — Или я тебя просто воображаю?

— Во внутреннем мире нет места для подобных различий. Возможно, я просто ментальный артефакт, сколоченный из твоих воспоминаний и эмоций. А может быть — лично я считаю это более вероятным, — что я посланец из некой далекой страны. — Он улыбнулся широкой лягушачьей улыбкой. — Ты все-таки уселся на Обсидиановый Престол, и теперь мы с тобой можем беседовать без всяких затруднений, вот и все.

— А как это получилось? Почему он меня не убил?

— Потому что ты и есть единственный настоящий царь.

И тут Обсидиановый Престол раскрылся перед ним окончательно. Языком, на котором говорили в рассветные времена, до изобретения лжи, который забылся миллионы лет назад, но был настолько прозрачен, что каждый его слышавший все понимал, Престол сказал Виллу, что он был законным, неоспоримым наследником, а значит, стал сейчас царем. Затем он объяснил ему, как это могло случиться, вернее, как это случилось.

Так вот и вышло, что первые слова, какие произнес Мардук XXIV, Милостью Семерых Царь Вавилонской Башни и Повелитель всей Вавилонии с Присовокупленными территориями, Защитник Фейри, Покровитель Малой Фейри, Вождь Рода сайн-Драко, Владетельный Князь Коронаты и Островов Авалона, Наследственный Лэрд Западного Парадиза, были:

— Ну ты и зараза!



Нат Уилк был его отцом.

Раз произнесенное, это становилось очевидным. Нат подкараулил Вилла на идущем в Вавилон поезде и использовал всю свою хитрость и уловки, чтобы привлечь его к себе. Когда Вилл проявил недостаточное желание стать его напарником, он потерял его багаж, сделав Вилла беспаспортным нищим, существом вне закона. Нат, согласно его же словам, был вавилонским аристократом и сбежал от всего своего богатства. Но у какого аристократа, не считая самого царя, могли столь очевидным образом отсутствовать высокоэльфийские гены? И какому аристократу, не считая опять же царя, мог вообще потребоваться побег?

Нат изолировал Вилла, обучил его хитростям и обману, познакомил его с высшим обществом. Как искусный лучник стрелу, он нацеливал Вилла на задуманную мишень — Обсидиановый Престол. И за все это время он с высокомерным упорством не запятнал себя ни единой ложью. Он обманывал Вилла, разыгрывая роль закоснелого лжеца, сам же при этом всегда говорил простую, неприкрашенную правду.

Сколько раз он называл Вилла сынком?

В висках у Вилла болезненно бился пульс, к горлу подступала тошнота, его запястья стали холодными как лед и мучительно ныли. Вот такие же ощущения испытывал он, сидя в драконовом кресле. Так что же, значит, все то же самое и он никуда не убежал?

Каким-то уголком своего сознания Вилл видел эльфийских нотаблей, тесно стоявших в наблюдательной камере. Они облегченно улыбались и снимали защитные очки. Затем они, непринужденно болтая, толпою ввалились в тронный зал. Они считали, что новый царь все еще оглушен, не вышел из обморока, и торопились отключить его от Престола. В следующий раз, когда Вилл опять воссядет на Престол, все будет совершенно иначе. Они будут следить, не захочет ли он использовать силы Престола в своих собственных целях. У них будут наготове нейроманты, читающие его мысли, а какой-нибудь тупоголовый, но абсолютно лояльный им людоед будет, на случай если Вилл вдруг взбунтуется, держать у его виска взведенный пистолет.

В стране так долго не было царя, что эти ребята совсем позабыли, сколь огромны его возможности.

Вилл покинул Висячие сады и плавал теперь в безбрежном океане информации. Здесь был записан весь Внешний Мир, каждая бензозаправка, каждая травинка и каждый аристократ, и все они, переведенные в двоичную ману, отслеживались в реальном времени. А значит, в соответствии с квантово-алхимическим принципом подобия «как Внутри, так и Снаружи», любая модель, порожденная во Внутреннем Мире будет иметь точное подобие в реальной вселенной.

Вилл запустил в тронный зал надуманный им ветер, который мгновенно сдул эльфийских лордов в приемную и погнал их, испуганно визжавших, нелепо взмахивавших руками, по длинным коридорам Арарата, вниз по лестнице и, в конечном итоге, на улицу. Затем Вилл запер за ними дверь. На каком-то повороте Ариэль исхитрился отстать от прочих и забиться за алебастровую кадку с пальмой. Но Вилл никак не мог этого не заметить, а невидимость Ариэля имела значение только во Внешнем Мире. Злорадно ухмыльнувшись, Вилл взорвал алебастровую кадку, надежно обеспечив, чтобы в тело мажордома не попал ни один осколок. А затем ухватил своего недавнего тюремщика за шкирку и скинул в густые заросли терновника.

От души, одним словом, повеселился.

Вилл быстро пробежался мыслями по Дворцу Листьев, рассматривая все уголки и запирая все двери. Обеспечив себе безопасность от любых нежеланных гостей, он оставил дворец.

Было самое время познакомиться с полученными по наследству силами. Вилл отпустил свое сознание блуждать по домам и улицам города, от разума к разуму.

Он был каменным львом, пере-пере-перечитывавшим без всякой спешки и без всякого удовольствия «Аристократов воздуха», книжонку о гиппогрифах, украденную им у какого-то зазевавшегося деревенского лопуха, и в тысячный раз проклинал этого дурошлепа за жалкий, примитивный читательский вкус.

Он был финансовым следователем из народа тилвит-тег, завершавшим разработку мелкого казнокрада по имени Салем Туссен. Год за годом олдермен исхищрялся переводить общественные средства неким частным (а зачастую имевшим лишь одного хозяина) благотворительным фондам, исходя из упрямого убеждения, что только он один и знает, как и на что их следует потратить. Вилл заставил следователя аккуратно собрать все бумаги, накопившиеся за три года упорной работы, и восемь раз прогуляться к мусоросжигалке, а затем наложил на него вынуждение пойти в ближайший бар, нажраться там до полной отключки и очнуться потом без малейших воспоминаний о каком-то там деле Туссена. В заключение Вилл стер изо всех электронных баз данных все до единой записи, хоть чем-то опасные для его когдатошнего ментора, а заодно переписал избирательные законы, понижавшие явку хайнтов на выборы, и отменил закон, который ограничивал некоторые виды банковских операций.

Он был тощим, как тростинка, шелликоутом, боязливо выбиравшимся на поверхность из жерла полуподземной линии метро. Он принадлежал к общине йохацу, транспортные копы прогнали их из старого обжитого сквота, и сегодня тан-леди послала его наверх за нужным позарез материалом для матрасов — тряпками, стружками, обрывками газет — да чего там только не бывает. На соседний пустырь вывернул грузовик, и шелликоут испуганно забился в тень. Затем его глаза удивленно расширились — из кабины выскочил рыжий карлик, тщательно проверил накладную, пожал плечами и начал скидывать на землю новехонькие, завернутые в пластик матрасы.

Он был одним из лошадиных — тощий, худой, но гордый своим табуном. Так как этот народ не имел и не хотел иметь ничего, кроме слепых от рождения пещерных лошадей, Вилл был не в силах что-нибудь им дать, и он поспешил дальше.

Он был, совсем недолго, госпожой Сереной. Вилл поразился, узнав, насколько она богата. За последние двести лет каждый царь — в том числе, если верить слухам, и панически ее боявшиеся — оставлял госпоже Серене приличное состояние. Вилл заглянул в ее воспоминания, покраснел и постыдно бежал.

Вилл отпустил свое сознание блуждать по всем семнадцати округам столицы, перетекать от хайнта к троллю, карлику и палочнику, через хобтрашей, ночников и ночных гонтов, уличных умников и регулировщиков уличного движения, кошковедьмочек и милкдиков, русалку, притворявшуюся в грошовом стриптизном баре, что хочет совокупиться с шестом, псоглавцев и ониса, клурикона, умиравшего в маленькой комнате над баром, червивцев и ловкачей, подпиливавших золотые монеты, поваров, жуликов и лопушистых лохов, на все согласных слабаков, продажных юристов и благоразумных сантехников, клабберснапперов, водяных и портовых докеров со склонностью к поэзии, подметальщика улиц, тратящего последние тринадцать долларов на лотерейные билеты, игошей, итчикитчев, громил и безработных иммигрантов, младенцев в загаженных пеленках, каменщиков и девочек с кудряшками, биржевых брокеров и вконец отчаявшейся клюды, задумавшей набег на мусорный бак за рестораном и преобразующейся для этой цели в свою собачью форму, галантерейщиков и рыботорговцев, вышибал и лексикографов, престарелого каригана, вспоминающего о былых деньках на бродвейских подмостках, украинцев и русинов, инспектора по технике безопасности, горделивых старух и разукрашенных шрамами заслуженных вояк, а дальше нимфы, никси, состоятельные наследницы, домашние хозяйки, дурковатые девственницы, заботливые бабушки, оптимистичные чудовища…

И вдруг он увидел лисицу на мотороллере, ехавшую по двухрядной дороге прочь от Вавилонской Башни, увидел и не смог внедриться в ее сознание. Сперва Вилл подумал, что дело просто в расстоянии, слишком уж далеко до нее от Престола, но затем лисица свернула на обочину и резко затормозила.

— Ты здесь, — сказала она. — Я тебя чувствую.

Лисица расстегнула притороченную к сиденью сумку и достала из нее пистолет, а затем куколку, такую крошечную, что она умещалась у нее в кулаке.

— Мы с тобою не были такими уж большими друзьями. — Она хищно улыбнулась, сверкнув белыми острыми зубами. — Но ты же все-таки Натов ребенок, и я дам тебе послабление. — Она разжала ладонь и показала фигурку, грубо слепленную из вара и соломы с клочьями светлых волос, прилепленных к макушке, и пуговицей от одного из Вилловых блейзеров, пришитой к тряпке, изображавшей рубашку. — Догадайся, на чьей крови и чьих соплях лепила я эту штуку? — Она приставила к куколке ствол пистолета. — Еще одна попытка заползти ко мне в голову, и соломенному мальчику каюк. Ты даже не успеешь сообразить, что с тобою случилось. А может, — она ласково улыбнулась, — я просто блефую. Проверь, если хочется.

Лисица убрала пистолет и куколку, села на мотороллер и поехала. Перед тем как исчезнуть за поворотом, она оглянулась и постучала себя по сердцу. «Он здесь, — понял Вилл. — Он живет». Лисица послала ему воздушный поцелуй и пропала из виду: «Счастливо оставаться».



Получив абсолютно полную картину Вавилона, от демонов, чинивших канализацию, до горгулий, восседавших на крыше, Вилл обратился мыслями к войне. Для начала он вошел в мозг лорда Веньянсы, стратега, знакомого ему по встрече в Алкионовом клубе, и быстро выяснил, что заявленные поводы к войне: пограничные споры, идущие еще со времен Хай-Бразильского соглашения, потопление морским змеем у побережья Мах-Мелл чьей-то там канонерской лодки и отказ Дочерей Запада принести в дань чистокровного быка, чья родословная восходит к Финдбеннаху Ай[87], - куда менее значимы, чем контроль над нефтью Северного моря, стратегические запасы марганца и доступ к Гиперборейским проливам. Чем глубже Вилл вникал, тем туманнее становилось, кто же все-таки был изначальным агрессором и как можно помирить враждующие стороны. Но, ознакомившись затем со стратегией и логистикой, Вилл быстро сообразил, что без адекватной воздушной поддержки Западная военная кампания неизбежно сойдет на нет.

Он принялся менять коды доступа всех боевых драконов ВВС Его Наличествующего Величества, чтобы после любой посадки было невозможно приказать им снова подняться в воздух.

— Ох, Вилл. Ну что же ты тут наделал?

Вилл поднял глаза и увидел, что стоит на темной, всеми ветрами продуваемой равнине. Вдалеке смутно виднелись горные вершины. И ни звездочки в небе. Перед ним стоял ну точно вроде бы Пак Ягодник, но только это был никакой не Пак.

— Я знаю, кто ты такой, — сказал Вилл. — Откройся.

«Пак» нехорошо ухмыльнулся, ухватил себя за ухо и, словно резиновую маску, сдернул свое набухшее водой лицо. Под ним оказалось другое лицо, нежное и розовое. Как кожа под только что сковырнутым струпом. Собственное Виллово лицо.

— Тебе не провести меня, старый хохмач, — вконец разозлился Вилл. — Я сразу узнал тебя, дракон Ваалфазар.

— Неужели ты думаешь, что я пытаюсь тебя обмануть? — удивился дракон. — Не забывай, что я стал твоей частью. Мы с тобой никогда уже не сможем освободиться друг от друга. — Однако он все же принял свою духовную форму, гибкую и волнистую, с прожилками света. И запредельно прекрасную. — Ты хочешь закончить войну — давай заканчивай. Но добьешься ли ты этого, приковав к земле свои ВВС? Не будет этих, так построят другие.

— Умолкни, Червь! Я знаю, на чьей ты стороне.

— Да при чем тут все эти ваши стороны, меня интересует одно лишь разрушение. Вопрос состоит в том, на чьей стороне ты. Ведь ты же клялся принести Вавилону войну, или уже позабылось? Неужели твои молодые порывы ничего больше для тебя не значат? Давай я покажу тебе, как это могло бы выглядеть.

Звук был оглушительный, словно разом закричало все сущее. Он был настолько первозданен, что лишь какое-то время спустя Виллов мозг опознал его как грохот чудовищного взрыва. Теплая рука спрессованного воздуха толкнула Вилла в грудь, и он отлетел на добрый фут. Неожиданно оказалось, что в ушах у него звенит. Он подумал, что вроде бы что-то изменилось, и одновременно почувствовал, что весь Вавилон неуютно сдвинулся у него под ногами.

Вилл повернулся в одну сторону, затем в другую, но ничего необычного не заметил. На тротуаре — пешеходы, в воздухе — стайки девочек-стрекоз, фавн торгует с тележки жареными каштанами.

А затем увидел народ на эспланаде и пальцы, дружно тычащие вверх, где высоко-высоко из непомерно огромной туши Вавилона пробивался голубой дымок.

— Так прямо и врезался! — крикнул чей-то возбужденный голос. — Я сам видел!

Вилл выворачивал шею, стараясь получше все рассмотреть. Из башни рвался дым. Казалось невероятным, что может быть так много дыма. Он рвался из города неудержимым потоком, словно стремясь затопить все небо. Ну конечно же, думал Вилл, он скоро изойдет на нет — просто потому, что нечему будет гореть. Но дым все прибывал, и прибывал, и прибывал…

У Вилла зрело нехорошее предчувствие. Нет, никакой такой грубятины, как рука, сама собою пишущая буквы, однако предчувствие было настолько острым, что он не мог сомневаться в его правоте: должно было случиться нечто плохое.

— Смотрите! — заорал какой-то хайнт. — Вон там! Он повернулся как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как по небу черной тенью скользнул дракон. На какую-то долю мгновения Вилла кольнуло ощущение родства, а затем дракон врезался в бок Вавилона.

Грохот был за пределами любого грома, телесное ощущение, что вторглось нечто чужое, было настолько огромно, что взрыв топливных баков боевой машины всего лишь продолжил его и усилил. И снова Вавилон содрогнулся.

В голубом сияющем небе уже появились другие драконы. Крошечные, как мошкара, они со всех сторон слетались к Жуткой Башне. Их были сотни и сотни. Не переставая наблюдать за их ленивым полетом, Вилл частью своего сознания вошел в генеральный реестр ВВС и с ужасом узнал, что на каждого дракона, которого он видит, за горизонтом есть сотни других. Все пригодные к полету драконы его империи самопроизвольно взмыли в воздух. До предела форсируя двигатели, они рвались выполнить свою последнюю миссию: достигнуть Вавилона, пока от него хоть что-то остается.

В тело Вавилона вонзился третий дракон, а за ним и четвертый. По всему городу выли сирены, улицы бурлили живыми водоворотами. Вилл ощущал панический ужас, но вместе с тем и странный подъем.

— Ну разве не здорово быть царем? — ликовал дракон. — И не вдвойне ли здорово быть последним царем Вавилона и наблюдать падение башни?

Нет, хотел ответить Вилл, нет, не здорово. Хотел, но не мог. В духовном мире невозможно было врать. Он не мог с чистым сердцем отрицать прилив черного восторга, испытанный им при мысли о всеобъемлющем отмщении.

— Я… — Вилл судорожно сглотнул. — В смысле, что я… Мне кажется, что…

— Возьми с них свое воздаяние! Начни с царя, который соблазнил твою мать и наставил рога тому, кто должен был стать твоим отцом. С тетки, которая помыкала тобою, а затем, когда ты вошел в силу, стала тебя бояться. С дружков, которые на тебя ополчились. И дальше все по порядку — деревня, тебя изгнавшая, бандиты, пытавшиеся тебя убить, стукачи, доносившие на тебя, лагерный комендант, который тебя шантажировал, беженцы, хотевшие сделать тебя тем, чем ты не был, мелкие чиновники, грубо выпихнувшие тебя за пределы закона, власти, травившие тебя как дикого зверя, любовницы, тебя предававшие, последователи, тебя оставившие, нотабли, считавшие, что ты не стоишь даже их презрения, аристократы, хотевшие увидеть в тебе то, чего в тебе не было, эльфийская леди, не решавшаяся тебя любить, народ, насильно сделавший тебя царем. Ну чем ты им обязан, кроме муки вровень с твоею собственной? Они — все до единого! — причиняли тебе страдания, пока сила была на их стороне. Так почему бы теперь, когда ты сильнее, тебе не ответить им ровно тем же? Что видел ты в этом мире, кроме уродства, мерзостей и насилия? Ты пытался быть добрым, и что тебе это дало? Этот мир реагирует только на кнут. Так собери же все свои силы и заставь его харкать кровью.

Вилл огляделся по сторонам.

— Что это за звук? — удивился он. — Я слышу какой-то звук.

— Не отвлекайся, — оборвал его дракон. — Мы говорим о вещах куда бодее…

Но Вилл уже открыл глаза.



Кто-то в голос ревел.

Вилл неуверенно огляделся по сторонам и ничего не увидел. Затем он повернул голову и увидел маленькую девочку, которая дергала кожаный ремень, крепивший его левую руку на подлокотнике.

— Эсме?

Пряжка ремня расстегнулась, Вилл поднял руку и только тут обнаружил, что его правая рука тоже свободна. Исчез и ремень, стеснявший ему грудь. И тот, что был вокруг лодыжек. Только сил у него совершенно не было, все, что он мог, — это столкнуть с головы корону. Она громко клацнула о загаженный бетонный пол.

— Иди сюда, маленькая. — Вилл похлопал себя по ноге, и Эсме вскарабкалась к нему на колени. — Не плачь, все уже в порядке. Как ты сюда пробралась?

— Я много умею всякого. Умею проскальзывать мимо охранников. Умею открывать замки. Умею проходить сквозь стены. Умею… что-то еще, но я не помню что. Но мне это было совсем нетрудно, я умею почти что все.

— Да, я помню. — Все, что Вилл помнил, было словно из другого мира, другого времени. Затем у него появилась новая мысль. — А почему ты еще здесь? С твоей удачливостью, ты бы должна была бежать из Вавилона, и не позднее чем вчера. Здесь теперь небезопасно.

— Я знаю, ты хочешь его разрушить. Ты хочешь убить мою жабу!

— У тебя есть жаба?

— Большущая жаба, я думаю, ты с ней знаком. Она такая большущая, что не может покинуть свой бар и целыми днями слушает радио и читает газету. Она мне что-то про тебя говорила, только я не помню что.

— Ты имеешь в виду Герцогиню? Эсме, держись от нее подальше, эта тварь предаст кого угодно.

— Вот, я вдруг вспомнила, что сказала мне жаба! Она сказала, что ты ее не любишь. Но я-то ее люблю! Она такая милая, она давала мне крендельки.