Что делу на том не конец, мне следовало догадаться еще с утра, перед скачками. Закуталась она буквально с головы до пят: перчатки, длинные рукава, длинная юбка, плюс самая скромная широкополая шляпа, какую только можно себе вообразить. Я точно знала: ничего подобного в ее гардеробе не было, и значит, все куплено специально, но в тот момент решила, будто сестрице просто хочется избежать лишних сплетен об ее аресте. Чего уж тут скрывать, неприметными нас с нею не назовешь, но, если полной неузнаваемости ей, укрывшись под тряпками, не добиться (не говоря уж, насколько это неудобно), то, по крайней мере, с той стороны поля ее и действительно было бы не узнать. Правда, вот так скрываться от сплетен Одри совсем не свойственно, но я подумала, что ее попросту выбило из колеи столкновение с Морнеттом.

Да, только это же Одри! Нет бы мне сразу сообразить!..

Итак, мы отправились на ипподром. Еще пару месяцев назад я была бы в восторге – ну как же, там столько изысканной публики! – однако к концу Сезона подобные вещи чуточку утомили даже меня. Когда Одри спросила, не против ли я, если она отойдет погулять поблизости, я и не подумала возражать, а сама осталась сидеть на солнышке, рядом с мамá. Казалось, Одри просто не хочется торчать на одном месте, где ее легче заметить: дамы вокруг уже зашептались, поглядывая на нас из-за вееров.

Однако когда на поле стартовал предварительный забег, а Одри все еще не вернулась, я заволновалась: что, если она, бедняжка, прячется сейчас где-нибудь? Зачем только я потащила ее на люди, когда она предпочла бы вернуться к переводу табличек?

В конце концов я предупредила мамá, что пойду поищу ее, и отправилась на поиски. Если Одри действительно хотелось спрятаться от всех, ей следовало бы покинуть Королевскую Трибуну и устроиться где-нибудь еще. Я готова была искать ее где угодно, пусть даже пропустив основной забег, но, едва сойдя на галерею под местами для зрителей, увидела ее впереди, медленно, но очень целеустремленно пробирающейся сквозь толпу.

Возможно, ей было бы лучше не мешать. Не знаю. Подумать об этом подумала, но в голове так крепко засело, что перед Одри следует извиниться… Одним словом, я рысцой устремилась за ней.

Когда я ухватила ее за рукав, она чуть из туфель не выпрыгнула.

– Лотта! Что ты делаешь? Отстань от меня!

Довольно обидно, но Одри, говоря все это, явно высматривала кого-то в толпе.

– Ищешь кого-то? – спросила я, глупо захлопав глазами.

– Скорее, не ищу, а слежу, – ответила Одри, высвобождая рукав из моих пальцев. – Только что видела, как она рычала на Гленли, но близко подойти не смогла и ничего не расслышала. А еще она разговаривала с разными членами Синедриона – я приметила, с кем, и, может, сумею догадаться… – внезапно, оборвав фразу на полуслове, она раздраженно топнула ногой. – Проклятье! Заболталась с тобой и потеряла ее из виду!

Нет, какая я все-таки тугодумка! Конечно, в день скачек на Королевской Трибуне яблоку негде было упасть, потому что собрались здесь все, кто только мог, но за многими ли из них стала бы следить Одри? Да еще одевшись так, чтоб ее труднее было узнать!

Если круг этих лиц ограничен дамами, ответ ясен: только за одной. Однако язык мой куда расторопнее мозгов, и потому я переспросила:

– Что? Кого потеряла из виду?

– Полагаю, меня, – с обычной беззаботной ленцой проворковала миссис Кеффорд. – Мисс Кэмхерст, по-моему, вы уже довольно давно ходите за мной следом, словно утенок за матерью. Так вот, дорогая: если у вас есть, что мне сказать, не стесняйтесь, подойдите и скажите в глаза.

Разумеется, одета она была безупречно. Не по последней моде – такого в ее возрасте не надеть, иначе все вокруг зашепчутся насчет овцы, рядящейся ягненком, но даже S-образный корсет (он же – «лебединый клюв») на ней выглядел, скорее, не старомодно, но элегантно. Не одевайся она так искусно, отмахнуться от ее злословия было бы куда легче, а вид Одри, одевшейся неказисто, будто классная дама, положение только усугублял.

– Прошу прощения, миссис Кеффорд, – поспешно заговорила я в попытке сохранить лицо, – мы с Одри всего лишь…

– Шпионили за мной? – с едва заметной улыбкой подсказала она. – Вы, милочка, созданы, скорее, для того, чтоб тайком шнырять в ночной темноте, а здесь, днем… не ваш, не ваш, знаете ли, антураж.

Меня так и бросило в жар. Ну, разумеется: чтоб миссис Кеффорд, да не сумела уместить в одной язвительной фразе грязный намек на проникновение Одри в номер Морнетта и цвет нашей кожи… но Одри и ухом не повела. Только ответила:

– Отношения с драконианами – тоже дело не ваше, однако вы назойливо суете в них нос. По-моему, в последнее время, куда ни взгляни – на всем, что касается моей работы, видны грязные следы ваших пальцев.

На это миссис Кеффорд откликнулась визгливым издевательским смехом, что так похож на звон бьющегося хрусталя.

– Грязные следы моих пальцев? По-моему, это ваши пальцевые отпечатки теперь хранятся в картотеке Фальчестерского Полицейского Управления! Это ведь не я, а вы, мисс Кэмхерст, вторгаетесь в чужие личные дела: подглядываете, подслушиваете, читаете чужие письма…

Одри так и вскинулась:

– Должно быть, вы путаете меня с…

Уверена, она собиралась сказать «с лордом Гленли», а может быть, «с Корой Фицартур». Не знаю, отчего вдруг запнулась – наверное, потому что Кора обещала не говорить дядюшке, что призналась Одри в чтении ее корреспонденции по его приказанию, и Одри не хотелось ее выдавать, если она в самом деле ничего ему не сказала.

Одно плохо: ее запинка предоставила миссис Кеффорд удобный момент. Весь их разговор очень напоминал партию в теннис, только с бомбой вместо мяча, и Одри пропустила хороший удар как раз в тот миг, когда до взрыва оставались считаные секунды. Миссис Кеффорд – особа отнюдь не из тех, кто упустит подобный шанс, и, когда она, шагнув вперед, с глумливым дружелюбием коснулась рукой плеча Одри, я поняла: вот сейчас бомба и сработает.

– А знаете, – сказала миссис Кеффорд, – вам вовсе ни к чему выдумывать заговоры только ради того, чтоб иметь повод видеться с ним. Аарон все еще весьма к вам неравнодушен, и вы к нему, очевидно, тоже, раз уж вот так проникаете среди ночи в его номер…

Тут Одри как размахнется, да как хлопнет ее по щеке!

Знаешь, гранмамá, я чуть не умерла от ужаса. Сейчас Одри наверняка опять арестуют, и все – из-за меня, потащившей ее с собою на ипподром! Видевший все это эрл Грэнбийский не замедлил вмешаться, и у меня в голове сразу же замелькали газетные заголовки вроде: «ДРАКА НА КОРОЛЕВСКОЙ ТРИБУНЕ»…

Сейчас, задним числом, я понимаю: мне следовало сразу же догадаться, что подобные случаи на Чизтонском ипподроме давно не в новинку и заминать скандалы ради сохранения чести и достоинства всех замешанных для персонала – дело привычное. Вдобавок, находились мы внутри, а не снаружи, на глазах у газетчиков, и фотографических подтверждений случившемуся ни у кого нет. Таким образом, без слухов, конечно, дело не обошлось, однако репутация Одри от этого хуже, чем было, не сделалась.

И все-таки, гранмамá… мы с ней потом переговорили, и то, что она рассказала, очень меня встревожило. Я спросила, с чего ей взбрело в голову следить за миссис Кеффорд (она ведь наверняка задумала это с самого начала, иначе не стала бы кутаться с головы до ног). С этого разговор плавно перешел ко всем прочим недавним ее похождениям – проникновению в номер Морнетта, прорыву сквозь оцепление адамистов… Проговорили мы до утра, и в ходе беседы Одри созналась, что всякий раз, как перед ней возникают трудности, она себя спрашивает: как поступила бы на ее месте гранмамá?

Теперь понимаешь, отчего мне приходится просить тебя о совете? Я абсолютно уверена: ты бы на месте Одри так поступать не стала, но как объяснить ей разницу, просто представить себе не могу и жутко боюсь, что последствия новых ее безрассудств могут оказаться непоправимыми. Как бы попросить Одри быть осторожнее, чтобы со стороны не казалось, будто я не верю в ее силы?

Пожалуйста, если у тебя есть какие-нибудь рекомендации, напиши сразу же. К тому времени, как письмо твое дойдет до Фальчестера, Одри вернется в Стоксли, но я вполне могу нанести ей визит – только бы знать, что сказать ей при встрече.



Твоя любящая внучка

Лотта.



P.S.: Я познакомилась с очень приятным молодым человеком по имени Джереми Пул. Нет, предложения он мне пока не сделал, но, думаю, сделает: мы с ним договорились увидеться в Ринмуте этим же летом. О подробностях напишу отдельно, потому что это письмо хочу отправить с сегодняшней почтой, а, кроме того, такой рассказ в один конверт с тревожными вестями втискивать вовсе незачем.

Из дневника Одри Кэмхерст

28 мессиса

Снова в Стоксли. Порой начинаю жалеть, что взялась за эту работу… но это быстро проходит. Древнедраконианский мне знаком и понятен, несмотря на всю неподатливость его грамматики и орфографии, и возвращению к привычному делу я была бы только рада – если б не все остальное.

Кора. Как ее прикажете понимать? Пока я была в отъезде, она приобрела холодильную машину! Ее дядюшка придет в ярость: эти штуки возмутительно дороги. Особенно если собраны на заказ и занимают целую сторожку, причем даже не электрифицированную, так что теперь через весь сад Гленли протянуты толстые грязные кабели. А Кора, увидев мою отвисшую челюсть, приняла вид, которого я иначе, как самодовольным назвать не могу, и объяснила, что дядюшка ясно дал ей понять, насколько участие Кудшайна важно для нашей работы, и наверняка не обрадуется, если гость вдруг сляжет, а то и умрет от теплового удара. Не знай я Коры, сказала бы, что для нее это вроде ножа в его спину. А может, так оно на самом деле и есть. Тут я уже ни в чем не уверена.

Кудшайн позволил ей немного с ним поработать, хотя мне и близко подпускать ее к табличкам не хочется. Нет, никакой двойственности: это он молча дает мне понять, что полагает, будто я на ее счет неправа. Я еще не решила, позволю ли этому продолжаться

Ослица ты, Одри, и сама это понимаешь. Гленли велел Коре подчиняться тебе, но не Кудшайну – как можно, чтобы его племянница выполняла распоряжения какого-то рептилоида, это же просто немыслимо! – и все же отменять решения Кудшайна ты не вправе. Если он хочет работать с Корой, а ты – нет, придется спорить, отстаивать свое мнение до победы.

Вот только спорить с ним о чем бы то ни было я не хочу. Прочитав переведенное им без меня, я понимаю, отчего он обеспокоен. Черви… ага. То есть, да, по-моему, с определенной точки зрения (скажем, с точки зрения существа, покрытого чешуей) человек вправду может быть похож на червя – мясистого, розовато-коричневого. Правда, полной ясности насчет значения слова «аму» мы все еще не добились, но и мне, и Кудшайну все труднее становится представить их себе кем-либо, кроме древних людей.

А это значит, дело идет к столкновению сестер и их народа с моими предками.

Удивляться тут вовсе нечему (и я вовсе не удивляюсь). Тем вечером, когда у меня в этом ледяном ящике, купленном для Кудшайна Корой, зуб на зуб не попадал, мой друг сам сказал:

– В конце концов, история аневраи и их цивилизации – история покорения человечества. Наши таблички уже рассказали о началах многих вещей, от сотворения трех видов и развития земледелия до появления дня и ночи. Похоже, расскажут и о том, как начиналась империя.

Сказано это было совершенно спокойно. Не сомневаюсь: пока я, как последняя идиотка, околачивалась там, в Фальчестере, он не один день размышлял над прочитанным и приучил себя хотя бы делать вид, будто не слишком глубоко встревожен.

– Этого мы еще не знаем, – начала было я, но Кудшайн остановил меня поднятой кверху ладонью.

– Это моя вина, – сказал он.

На миг мне почудилось, будто он признает за собой вину в появлении той древней империи, что было бы полным абсурдом… но нет.

– Я поддался иллюзии, будто это предание окажется именно тем, на что я надеюсь.

Той нашей беседы в семинисе я отнюдь не забыла.

– Сказанием о твоем народе?

Но наш текст еще вполне мог таковым оказаться. Насколько я понимаю, от национального эпоса требуется, чтоб он был: 1) древен; 2) длинен; 3) всеми признан значимым. Да, наш далеко не так длинен, как та же «Великая Песнь», но «Селефрит» в объеме, по меньшей мере, не уступает. Ну, а насчет значимости… это уж решать не нам, а другим, и в первую очередь – драконианам. Захочется ли им объявить это предание символом своего народа, текстом, раскрывающим самую суть драконианской души?

По-моему, эта идея – вздор от начала до конца. Ни одно сказание на свете всей сути целого народа, а уж тем более целого вида, описать не может… но люди ведь, тем не менее, именно в этом смысле его и поймут! И если наш эпос выставит дракониан в неприглядном свете, то Гленли и миссис Кеффорд со всеми своими присными наверняка позаботятся, чтоб этот ярлык прилип к драконианам навеки.

Я рассказала Кудшайну обо всем, что случилось в Фальчестере. Даже о том, отчего хоть из собственной кожи со стыда выползай, так как все это – неотъемлемые части собранных мною улик: о Морнетте с миссис Кеффорд на аукционе, и о переписке Морнетта с Холлмэном, и о новом разговоре миссис Кеффорд с лордом Гленли, причем со стороны могло показаться, будто слова ее летят в него, точно камни. Кстати заметить, после она рассыпалась мелким бисером перед разными членами Синедриона из тех, кто еще не примкнул к лагерю ее супруга по вопросу о драконианах, но вполне мог, поддавшись на уговоры, принять его сторону…

– Может статься, они замышляют использовать текст против вас, – сказала я. – Подстроили все так, чтобы Гленли выглядел кроткой невинной овечкой и мы с тобой согласились взяться ради него за работу, а после…

На этом пыл мой иссяк: откуда им знать наперед, что мы прочтем на табличках? Пусть даже Морнетт сейчас вовсю трудится над их оттисками – не мог же он справиться с переводом быстрее нас! Может быть, Гленли с дружками так твердо убеждены в неполноценности дракониан, что полагают, будто в любых значительных преданиях, сложенных их предками, народ Кудшайна непременно окажется скопищем недоумков, или злодеев, или еще чем-нибудь в том же роде… но все равно. Я бы лично на такой шанс не поставила.

Однако Кудшайну к человеческой подлости было не привыкать.

– Они могут устроить так, чтобы опубликованное наверняка оказалось порочащим.

– Это каким же манером? – удивилась я, но тут же сообразила, о чем он, и только охнула.

В желудке разом похолодело. Мы можем писать все, что душе угодно… но, если сами не отправимся в типографию, не проследим за набором текста, а после – за печатью тиража, то напечатать и выпустить в свет под нашими именами можно любую подделку. Любой состряпанный Гленли навет.

– Но ведь выплывет же, – сказала я. – Вообрази газетные заголовки: «ВНУЧКА ЛЕДИ ТРЕНТ ОТРЕКАЕТСЯ ОТ ПЕРЕВОДА И ОБВИНЯЕТ ЭРЛА В ПОДЛОГЕ»! Даже не знаю, что может подхлестнуть симпатии к драконианам вернее громкого скандала вокруг неуклюжей попытки оболгать ваших предков. Тогда и таблички придется уничтожить, чтобы никто не смог сверить публикацию с оригиналом, и о сделанных нами копиях не забыть, и сверх того самих нас прикончить, иначе мы ведь не станем молчать.

В сторожке воцарилась зловещая тишина.

– Это уже чуточку слишком, – после долгой паузы заметил Кудшайн.

Чуточку? Не то слово… однако порой его склонность к преуменьшениям успокаивает.

Нет, на самом деле я не считаю, что наши жизни в опасности. Насчет чувств, питаемых ко мне Морнеттом, миссис Кеффорд, думаю, лжет, но моего убийства он, скорее всего, не допустит. Его возмущение по поводу тех беспорядков казалось вполне чистосердечным, а ведь тогда мне только перебили нос. Да и Гленли тоже не слишком похож на убийцу. Однако перед отъездом непременно нужно тайком вывезти из Стоксли копии наших записей, и настоять на проверке гранок, прежде чем книга уйдет в печать. Пусть даже все это перестраховка, защита от собственных выдумок – так оно будет спокойнее.

Куда больше волнует меня другое: что припасли для нас две последние таблички? Как справедливо заметил Кудшайн, нам еще неизвестно, действительно ли «аму» означает «человек», и действительно ли Самшин пойдет на аму войной. Не знали же мы, что на шестой табличке солнце с неба исчезнет – вполне возможно, и дальше произойдет нечто настолько же неожиданное. В конце концов, зачин предельно ясным вовсе не назовешь.

Но, по-моему, пробиравшую меня дрожь порождал не только холод внутри сторожки, превращенной в огромный ледник. Казалось, я веду корабль в завесу тумана, не имея под рукой даже карты, не зная, какие подводные камни ждут меня впереди… а без подводных камней там наверняка не обойдется.



Отправитель: Аннабель Гимптон, леди Плиммер

Получатель: Симеон Кейвелл



6 калориса,

Приорфилд, Греффен



Дорогой доктор Кейвелл!

Надеюсь, вы сможете помочь мне в одном незначительном деле. Насколько я понимаю, вы в доброй дружбе с мисс Одри Кэмхерст, которую я имела удовольствие принимать у себя за ужином в минувшем флорисе. Она была столь любезна, что потрудилась снабдить меня рекомендациями касательно приобретения предметов драконианской старины, и я, следуя ее рекомендациям, отправила человека приобрести для меня что-нибудь с аукциона, устраивавшегося у Эммерсона девятнадцатого числа. Вернулся он с небольшим крылатым диском из обожженной глины, расписным, хотя краски довольно-таки заметно поблекли. Признаться, я имела в виду не совсем это, однако винить его не в чем, так как данные мною инструкции были довольно туманны, а именно: цена предмета не должна превышать пяти сотен гиней, а среди прежних его владельцев не должно быть каких-либо частных коллекционеров из Джиллы.

Вне зависимости от этого, реликвии я обрадовалась и немедля распорядилась повесить ее в гостиной, а после созвала к ужину кое-кого из соседей, дабы они смогли ею полюбоваться. Представьте мое изумление, когда один из гостей, мистер Эддлстон, сказал, что уже видел этот предмет! Согласно его словам, прежде мой крылатый диск принадлежал мистеру Лоуренсу Райленду из Фальчестера, державшему его в особой витрине, под стеклом, у себя в бильярдной. На это я отвечала, что он, несомненно, ошибся, так как в истории бытования, полученной мною от Аукционного Дома Эммерсона, ни единого упоминания о мистере Райленде нет. Однако мистер Эддлстон настоял на том, чтоб я сняла диск со стены, дабы он смог взглянуть на краткую надпись на обороте, с каковой снял оттиск, когда диск пребывал во владении мистера Райленда. Надпись он опознал как ту же самую и в доказательство прислал мне копию своего оттиска, которую я, вместе с оттиском оборотной стороны моего нового приобретения, и прилагаю к сему письму.

Важность внимательного изучения истории бытования покупки мисс Кэмхерст подчеркивала особо, и я полагала, что это поможет мне избежать вовлеченности в какие-либо темные махинации, но теперь очень и очень опасаюсь, не сделалась ли, сама того не желая, соучастницей преступления! Не могу сказать, был ли диск этот похищен у мистера Райленда, или снабжен фальшивой историей бытования, дабы сокрыть сведения о прежних владельцах, но, боюсь, по незнанию совершила нечто незаконное – вот уж не думала, что когда-либо в жизни буду вынуждена начертать подобную фразу! (В скобках замечу: ума не приложу, отчего мистер Райленд мог бы пожелать скрыть свою связь с сей реликвией, так как она абсолютно пристойна и отнюдь не похожа на всю ту вульгарщину, которую, как мне известно, некоторые коллекционируют в целях личного увеселения. Полагаю, для тех же целей ее создавали и древние, отчего склонна думать, что разница между ними и человеческими существами не так велика, как кое-кто утверждает.)

Как бы то ни было, я уверена: документ, предоставленный мне аукционным домом, фальшив, хотя кем изготовлена фальшивка, даже не подозреваю. Прошу вас, ответьте мне и посоветуйте, как лучше действовать далее. Беспокоить мисс Кэмхерст я, узнав из газет о ее недавних фальчестерских злоключениях, не хочу, хотя газетчики, из нежной любви к всякого рода скандалам, несомненно, весьма и весьма все это преувеличили. (Уверена, вы понимаете, что самой мне скандала очень хотелось бы избежать.)



Искренне ваша,

Аннабель Гимптон,

леди Плиммер.



Отправитель: Изабелла, леди Трент

Получатель: Одри Кэмхерст



9 калориса,

То-кха, Цер-нга



Дорогая Одри!

Дошли до меня известия, что от тебя слышали фразу «Как поступила бы на моем месте гранмамá?». Исходя из всего, что я слышала о тебе в последнее время, думаю, ты на мой счет самым печальным образом заблуждаешься, и полагаю необходимым развеять сии заблуждения, пока они не довели до серьезной беды тебя саму или кого-либо еще.

Не могу отрицать: в разное время жизни мне довелось совершить множество крайне опасных поступков, нередко – из тех, какие любой сторонний наблюдатель счел бы полным сумасбродством. Но все то, что пишет о твоем поведении отец, и Симеон, и Лотта, и прочие сторонние наблюдатели, создает впечатление, будто у тебя завелась привычка, задавшись вопросом, как поступила бы гранмамá, выбирать самое безрассудное из возможных действий и следовать выбранным курсом без промедления.

Подобным образом твоя гранмамá ни за что не поступит, и в прошлом не поступала никогда. И тебе данной линии поведения рекомендовать не может, так как испытывает извращенное желание увидеть внучку дожившей до возраста еще более преклонного и зрелого, чем даже ее собственный.

Поступала ли я безрассудно? Разумеется, да. Только отнюдь не ради самого безрассудства. Ради одного того, чтобы доказать что-либо окружающим, я не совершала безрассудств никогда в жизни – по крайней мере, сознательно. Мои сумасбродства обычно совершались из-за того, что я, целиком сосредоточив взгляд на цели, не замечала края пропасти у самых ног… или, заметив помянутую пропасть, считала ее не слишком-то страшной в сравнении с возможным выигрышем.

Но, может быть, я тебя недооцениваю? Может статься, на самом деле ты все обдумала и решила, что прорыв строя протестующих адамистов, или тайное проникновение среди ночи в номер Аарона Морнетта, или же слежка за миссис Кеффорд на Чизтонском ипподроме в попытках подслушать ее разговоры, или же та публичная пощечина – поступок единственно верный и необходимый? Что ж, меня рядом не было, да и в противном случае мыслей твоих я бы прочесть не смогла, и, следовательно, судить, так оно или нет, тебе и только тебе.

Кому-кому, а мне запрещать кому-либо из потомства стремиться к своей мечте со всей возможной страстью и мужеством даже в голову не придет. Но убедись для начала, что стремишься ты именно к своей мечте, а не к чему-либо меньшему: дурной славе, почету среди глупцов, или репутации под стать моей. Последнего ты, искренне надеюсь, со временем достигнешь, но добиться этого сможешь, лишь оставаясь самой собой столь же всецело, сколь оставалась самой собой я. Все прочее – обычное подражание, а ты способна на большее.

Будь осторожна, Одри. Береги себя. А мы в этом тебе поможем.



Любящая тебя гранмамá

Изабелла.

Каталог табличек из Клада Гленли,

изученных Юджином и Имоджин Картерами

составлен Корой Фицартур

Таблички 1-14

12,1 на 10 на 3,1 см

Цельный, пространный текст, где излагается мифическое предание о четырех культурных героях древней цивилизации аневраи. Внешние характеристики табличек указывают на классический период, однако текст написан на раннедраконианском.



Табличка 15

8 на 5,5 на 3 см

Фрагментарный перечень цариц, правивших неким государством на юге Антиопы. Классический период.



Табличка 16

9,2 на 4,7 на 2,8 см

Фрагментарный перечень цариц, правивших неким государством на западе Дайцзина. Поздний период.



Таблички 17-26

10,1 на 5 на 2,9 см

Налоговые записи, регион неизвестен. Поздний период.



Табличка 27

5,4 на 4,8 на 2,3 см

Личное письмо. Особенности текста указывают на происхождение из Отоле. Период Низвержения.



Таблички 28-34

6 на 4,2 на 2,6 см

Фрагменты налоговых записей с севера Антиопы. Ранний период.



Табличка 35

4,1 на 3,9 на 2 см

Фрагмент молитвы. Период становления.



Табличка 36

8,7 на 6,1 на 2,5 см

Повествовательный текст в форме диалога. Особенности текста указывают на происхождение из Эриги. Классический период.



Табличка 37

5,3 на 4,1 на 3 см

Стереотипное требование дани, адресованное царицей Такшути ее вассалам с Немирного моря. Поздний период.



Примечание составительницы. Думаю, табличка № 37 была включена в число отосланных Картерам на анализ ошибочно. Упаковывая посылку, я эту табличку узнала: она хранится в коллекции дядюшки уже многие годы.

Из дневника Одри Кэмхерст

9 калориса

Беру назад все дурное, что наговорила о Коре прежде.

Сегодня после обеда мы с Кудшайном, не покладая рук, трудились над предпоследней табличкой, и тут в библиотеку вошла Кора с папкой в руках. Я все еще напружиниваюсь, когда ее ни увижу, и она это знает, а потому остановилась поодаль так же прямо и неподвижно, как в первый день знакомства, ни слова не говоря, дождалась, пока я не повернусь к ней, и только тогда, протянув мне папку, сказала:

– Картеры прислали ответ. Написали о том, что успели исследовать. Я составила каталог.

– Спасибо, – откликнулась я, так как правила вежливости пытаюсь блюсти. – Я посмотрю после.

Но Кора не двигалась с места, пока я не поднялась из-за стола и не взяла папки, а после этого покинула библиотеку, звучно хлопнув дверью. Не знаю, что это могло означать – злость на меня или грусть. Так или иначе, упускать нить рассуждений мне не хотелось, поэтому я бросила папку на стол и вновь принялась биться с фрагментом текста – возможно, отсылке к происхождению трех древних драконианских военных орденов.

В конце концов, это всего лишь каталог. С виду ничто из отосланного Картерам никакого касательства к эпосу нашему не имело, а если так, зачем ради него прерывать работу? Картеры и были наняты отчасти с тем, чтобы мне на анализ всего остального не отвлекаться.

Не знаю, много ли прошло времени. Когда я углубляюсь в работу, тут хоть пустынного дракона под потолком летать выпускай – я, вполне вероятно, и этого не замечу. Просто в один прекрасный момент услышала, как Кудшайн негромко окликает меня по имени – да таким тоном, что разом проник сквозь пелену склонений и детерминативов, – и подняла взгляд.

Глядя в лежавший перед ним каталог, Кудшайн мерно постукивал по столу кончиком когтя, а это у него означает немалое недоумение.

– Что там? – спросила я.

– Подойди, взгляни-ка сюда.

Признаться, меня охватило легкое раздражение: работа идет, как по маслу, и именно сейчас Кудшайну вздумалось вмешаться – и с чем? С каким-то дурацким каталогом!

– Зачем?

– Затем, что все это не имеет смысла, – ответил Кудшайн, не поднимая взгляда.

– Возможно, Кора в чем-то ошиблась, – без всякой любезности буркнула я.

Кудшайн по-прежнему не отрывал глаз от каталога, однако воображение услужливо нарисовало в голове брошенный на меня укоризненный взгляд, так как повела я себя по-свински и сама это поняла. Пристыженная, я поднялась, обошла стол и заглянула в каталог через его плечо.

Кудшайн провел кончиком когтя вдоль страницы, перевернул ее, показал мне следующую, и следующую за ней. Лишь после этого я сообразила, что Картеры управились со всем кладом целиком. Отменная скорость! Разумеется, в суть отосланных им табличек вникнуть, по большей части, было намного проще, но все равно – работа выполнена великолепно, а это подтверждает, что оба достойны возможности поработать над новыми материалами.

Что у Кудшайна на уме, я поняла не сразу, так как все мои мысли были заняты эпосом, и глаза первым делом принялись за поиски чего-либо, относящегося к переводу.

– Ничего общего, – подытожила я.

– Именно, – подтвердил Кудшайн.

И тут-то мне все сделалось ясно.

Кудшайн совершенно прав: клад не имеет смысла. Большая часть табличек – южноантиопейские, но далеко не все. Некоторые – из стран весьма и весьма отдаленных, наподобие Дайцзина и даже островов Немирного моря. И датировка вон как пестра – весь диапазон, от ранних текстов до писем, написанных где-то во времена Низвержения. Да ведь у этих табличек не только с нашим эпосом нет ничего общего, они и друг с другом никак не связаны!

Первым, что мне пришло в голову, было:

– Выглядит, будто опись товаров со склада какого-нибудь торговца антиквариатом.

Кудшайн изумленно взмахнул крыльями, едва не сбив меня с ног, но даже не извинился, а лишь развернулся на табурете и устремил взгляд мне в глаза.

Казалось, весь мир на время угас. Вот я гляжу на Кудшайна, а в следующий миг уже стою в дверях и зову к себе Кору, да так громко, что даже в Йелане слыхать.

На зов она примчалась бегом, запыхавшись, испуганно вытаращив глаза.

– Что у вас тут?

Раскрыв невесть как оказавшийся в руках каталог, я ткнула пальцем в ее примечание к описанию таблички за номером 37.

– Вот это. Ты точно уверена, что табличка – из коллекции твоего дядюшки?

– Да, – не без опаски подтвердила Кора. – Я сама составляла каталог его древностей, давно еще. Могу показать. Только тогда я еще не знала, как правильно составлять каталоги. Кстати, она такая здесь не одна, мне и другие знакомы. И не моя вина, что их случайно смешали с новыми: дядюшка распорядился упаковать все, доставленное из Ахии, а они тоже лежали среди доставленного из Ахии, хотя им там совсем не место.

Пальцы мои стиснули папку до хруста, и Кора невольно потянулась к ней, точно затем, чтобы спасти вещь от поругания.

– Да, – подтвердила я. – Им там совсем не место. А я – идиотка!

В этом Коре хватило любезности усомниться.

– Почему? – спросила она.

Я зашагала из стороны в сторону, одолевая желание запустить каталогом в стену.

– Потому что здесь с самого начала кое-что не вязалось, а я не сумела додуматься до очевидного. Хотя ответ все это время был у меня под самым носом.

– Откуда им было знать? – негромко прорычал Кудшайн.

– Именно, – процедила я.

Кора возмущенно топнула ногой.

– Да объясните же, в чем дело! – громко, на высокой ноте потребовала она.

С трудом остановившись, я повернулась к ней.

– Кора. Твой дядюшка не любит дракониан. Зачем он мог пригласить одного из них работать над этими табличками? Зачем нанял для перевода меня, внучку той самой леди Трент, восстановившей связь народа Кудшайна с человечеством?

Кора надолго задумалась, и мне пришлось прикусить губу, чтоб не ответить на собственные вопросы самой. Да, по сути, вопросы были чисто риторическими, однако весь предыдущий опыт показывал, что ей, тем не менее, требуется на них ответить.

– Во вред тебе, – наконец сказала она. – И Кудшайну. И всем драконианам.

– Но откуда ему было знать наверняка, что это пойдет нам во вред? Прочесть эпос никому не хватило бы времени. Не таковы эти таблички, чтоб, мельком глянув на них, сразу же докопаться до сути – язык слишком архаичен. За время, прошедшее с момента обнаружения Гленли ахиатского клада до моего приезда сюда, перевести их не по силам никому в мире.

– Если только, – добавил Кудшайн, – он не заполучил таблички намного раньше.

– Вот почему Алан ничего не нашел в Каджре, – продолжила я, с силой хлопнув ладонью по столу. – Потому что там отродясь искать было нечего. Потому что Гленли инсценировал находку, чтобы все выглядело, точно новость, а Каджр, вероятно, выбрал, поскольку смог задешево раздобыть разрешение. А эти таблички могли появиться откуда угодно. Кстати!..

Я ринулась к полкам, где держала всю выписываемую периодику – газеты с журналами, в обычное время грудами ожидающие меня дома.

– Нет, не здесь. Читала я что-то об обнаруженном в Сегайе разграбленным храме, с пустым сундуком для табличек… ах, провалиться бы этому Гленли и всем ему подобным! Вламываются внутрь и вырывают находки из контекста, так что их истинного происхождения нам уже никогда не узнать!

Хранился ли эпос именно в этом храме, или был найден где-то еще? Это для нас навсегда останется тайной. Слова-то мы, разумеется, прочтем, но сопряженный с ними контекст безвозвратно утрачен, а ведь он мог бы многое рассказать об их истинном смысле.

Кора слушала все это, наматывая на палец прядку волос и задумчиво морща лоб.

– Не понимаю. Допустим, он завладел этими табличками намного раньше. Но чего ради теперь нанял для перевода именно вас?

– Ради наших имен, – негромко ответил Кудшайн. – Если он хочет при помощи этого эпоса чего-то достичь, публикация под известными именами пойдет ему на пользу. Я – самый известный ученый среди своего народа. Одри – внучка самой леди Трент. Все, что опубликуем мы, привлечет куда больше внимания, нежели то же самое, выпущенное в свет кем-либо из менее заметных особ.

– Или, к примеру, Аароном Морнеттом, – ядовито добавила я.

И тут мир снова будто угас. Раз – и Кора усаживает меня в кресло, а рот мой полон едкой горечи. А все потому, что я наконец-то завершила раздумья, пришла к логическому умозаключению и поняла следующее.

Мы с Кудшайном – не первые, кто читает эти таблички.

Первым их прочел Аарон Морнетт.

Все, что мы проделали здесь, все, над чем так усердно потели… все это Морнетт сделал до нас. И Гленли с миссис Кеффорд совсем ни к чему ни вмешиваться в издание, ни ввязываться в нелепые до наивности махинации с подлогами и смертоубийством. Они заранее знали, что мы обнаружим. Но, чтобы дело обернулось именно так, им требовался некто, способный перевести наш эпос, некто достаточно овладевший языком, чтоб совладать со всей этой архаикой, а перечень таких особ очень краток. А перечень тех, кто согласится проделать подобное ради каких-то безнравственных целей, еще того короче.

Перевод эпоса должен был стать моей местью Аарону Морнетту. Вместо этого он оказался его окончательной победой надо мной.

Единственное горькое утешение состоит в том, что Морнетту никогда не удастся приписать себе и эту заслугу – если, конечно, мы не ошиблись насчет их намерений. Всемирная слава первых переводчиков эпоса аневраи достанется нам с Кудшайном.

Надеюсь, от этой мысли ему в тысячу раз больнее, чем сейчас мне.

Разумеется, Кудшайн понял, что у меня на душе. И, пока я, ничего перед собою не видя, таращилась в пол, объяснил все это Коре. По крайней мере, я думаю, что объяснил: помню, он говорил о чем-то, и вскоре Кора неловко обняла меня, а ведь подобные нежности ей ну никак не свойственны – должно быть, Кудшайн сказал нечто, подтолкнувшее ее к этакому решению.

– Так не играйте им на руку, – сказала она, пока я насухо утирала щеки. – Если это такой вред принесет, возьмите да прекратите.

Ужасную вещь напишу, но думать о том, как перевод эпоса можно использовать против дракониан, было намного легче, чем о том, как мне от этого больно. Поднявшись на ноги, я обняла Кудшайна и мимоходом пожалела, что не могу обхватить его крыльями, но он был занят раздумьями.

– Конечно, сказание о сотворении можно счесть оскорбительным, – сказал он, – если допустить, что «аму» – действительно «человек»… а в этом, по-моему, сомнений все меньше и меньше. Но, думается мне, обнаружив, что аневраи полагали человека неудачным предшественником собственного вида, человечество не будет так уж страшно потрясено.

– Верно, – согласилась я. – Если в этом сказании и есть что-то действительно страшное, то…

– То мы до него еще не дошли, – закончил Кудшайн.

Черви. Ималькит обвиняет в пропаже солнца создания с юга, а Самшин призывает идти на них войной. Одно это уже послужит неприятным напоминанием о том, как аневраи завоевали весь мир и подчинили себе человечество, но если дальше сказание вдается хоть в какие-нибудь подробности… войны нечасто бывают приятны на вид.

До конца у нас оставалось всего две таблички. Что Кудшайн скажет дальше, я поняла еще до того, как он открыл рот.

– Нужно читать все целиком.

Да, либо читать все целиком, либо отправиться к Морнетту и трясти его, пока всю правду не вытрясем. Признаться, я бы в любом случае с радостью так и сделала, да только вряд ли в этом субъекте найдется хоть малая толика правды. Поблизости от него правде просто не выжить.

На одной из первых переведенных драконианских табличек с фрагментами философского текста имеется древняя поговорка, о смысле которой яростно спорят и в наши дни. В буквальном переводе звучит она так: «Из знания – росток, из плода – жизнь, из сердца – мысль, из мудрости – сила». На мой взгляд, это значит, что знание со временем порождает мудрость и силу, а еще, если вдуматься, здесь можно найти косвенную отсылку к нашей четверке из одного яйца – Самшин, Ималькит, Нахри и Эктабру.

Подобно им четверым, мы в слепоте своей не замечали ядовитой гадюки у самого сердца. Но теперь, когда все сделалось ясно, зная то, чего не знали прежде, мы еще можем отыскать путь к силе и мудрости.

Согласно кивнув Кудшайну, я встряхнулась, взяла себя в руки и снова уселась за стол. Кора, неуверенно переступив с ноги на ногу, хрустнула пальцами и повернулась к двери.

Однако сомнений у меня более не оставалось. Ей вовсе незачем было составлять и приносить нам свой каталог. Ей вовсе незачем было рассказывать об узнанных ею табличках. Должно быть, Гленли ошибся, собирая свой «клад», а может, решив прибавить находке грандиозности, дополнил ее чем не следовало и не подумал о том, что собственная же племянница заметит лишнее. Так или иначе, не стоило ему соглашаться на отправку табличек Картерам… однако такие оплошности – вполне в духе ему подобных. Он ведь не языковед и не археолог, он – просто охотник за древностями, не понимающий их истинной ценности. Неудивительно, что миссис Кеффорд так злилась на него там, в Чизтоне.

А вот Кора… Кора – совсем другое дело.

– Куда ты? – окликнула я ее, пока не ушла. – Вместе мы все это начали, вместе и до конца доведем.

Табличка XIII. «Сказ о Войне»

переведено Одри Кэмхерст и Кудшайном

Снова созвали сестры людей вместе – к походу готовиться. Ималькит обучила других искусству плавить металл, лить крепкие наконечники для стрел и копий, ковать тяжелые топоры, точить острые мечи. Ее топорами рубили люди деревья, чтоб не угас огонь созидания, и пылали кузнечные горны день и ночь напролет, так что дымы их едва не затмили свет Озаряющего Мир.

Но Ималькит на этом не успокоилась. Пустила она в дело свой острый ум, дала волю воображению, во снах новые мысли искать принялась. Сделала она чешую из металла, куда крепче, прочнее природной, а чешую ту нашила на одежды из кож, чтоб уберечь людей от вражеского оружия. Сделала она луки, да такие, что только четверо воинов могли натянуть, а стрелы те луки метали дальше, чем видит глаз. Сделала она хитрые ловушки, что сдержат и сокрушат любого, кто против людей пойдет. Вооруженные всем этим, стали люди к походу готовы.

Нахри обучила других искусству пахать, сеять зерно, орошать поля, дабы земля приносила плоды по их повелению. Выжгли люди леса, расчищая земли под пашни, трудились в полях день и ночь.

Но Нахри на этом не успокоилась. Пустила она в дело свой изрядный ум, дала волю воображению, во снах новые мысли искать принялась. Смолола она рожденное из земли зерно в порошок, а из порошка того наделала, напекла лепешек, чтоб воинам с собою нести. Поместила она плоды земли в горшки с гилхой, чтоб не брала их гниль. Закоптила она в дыму мясо скота, чтоб стало оно сухим и не протухло в пути. Получив все это, стали люди к походу готовы.

Самшин же искала среди людей тех, кого взять ей с собой. Искала среди людей на севере, искала среди людей на западе, искала среди людей на востоке и так […] тех, кто пойдет за ней даже на гибель.

Но на этом она не успокоилась. Пустила Самшин в дело свой сильный ум, дала волю воображению, во снах новые мысли искать принялась. Нашла она трех, готовых за нею последовать, а звали их Тахбат, Парцель и Сайбах[62]. С ними отправилась Самшин в безлюдную глушь. Там они выследили и истребили много газелей, а мясо их разложили на открытом месте, чтоб приманить иссуров. Покончив с этим, Самшин и три ее верные спутницы спрятались среди камней.

Вскоре к приманке слетелось столько иссуров, что небо потемнело, как среди ночи. Спустились они на землю, мясо есть принялись. Была у Самшин с собою трава. Ималькит ту траву отыскала, а Нахри для Самшин вырастила. Положила Самшин в мясо этой травы, и иссуры, поевши мяса, сделались усталыми, неповоротливыми.

Тогда вышла из-за камней Самшин со своими тремя, а в руках держали они крепкие, свитые в кольца веревки. Накинули они те веревки иссурам на головы и туго их затянули. Взъярились иссуры, как буря, рванулись прочь из петель. Но съеденная трава сделала их усталыми, неповоротливыми, и склонили иссуры головы перед Самшин с тремя верными спутницами.

Однако Самшин и на этом не успокоилась. Тахбат смастерила для морд иссуров узду, чтоб направлять их полет. Парцель смастерила для спин иссуров седла, чтоб ехать на них верхом. Сайбах смастерила для шкуры иссуров бичи, чтобы внушить им покорство. Оседлала Самшин самого большого и сильного, в одну руку узду взяла, в другую же – бич, и взвились они с земли в небо, точно язык пламени. Начал иссур противиться всаднице. Четырежды изогнулся он, пять раз извернулся, шесть раз пробовал всадницу сбросить, но всякий раз Самшин стегала его бичом, и смирился иссур, покорился. После примеру Самшин последовали три ее верные спутницы. Так сделались они первыми, познавшими настоящий полет, первыми, подчинившими иссуров собственной воле[63].

Собрались люди десятитысячной силой[64]. Когда выступали они в поход, земля тряслась, дрожала от грохота их шагов. Когда останавливались они на ночлег, пламя костров их превращало ночь в день. Когда потрясали они оружием, казалось, будто в сторону юга повернула лик сама смерть. А в небе, над войском, летела вперед Самшин с тремя верными спутницами.

Так шли они к югу, в земли червей. Шли […] пышной травой, через реки, через пески, к подножью горы, поглотившей То, Что Весь Мир Озаряет.

Шли они, словно ветер, словно молния, словно буря, словно гнев самих небес. Словно гром, катились они по земле, и аму забились в норы. Против доспехов людей их оружие было – что перышки, против оружья людей их щиты были – что иссохшие листья, против ярости людей их отвага была – что туман, против любимцев неба все их полчища были ничто.

Послали аму в бой сильнейших своих, но люди разорвали их в клочья, а клочья те бросили на поживу шакалам. Послали аму заступить людям путь храбрейших своих, но люди скосили их, точно коса – траву. Послали аму быстрейших своих бегством спасаться, но люди гнали их до самого края земли и там истребили. Послали аму вождей своих к высокой горе, к пещере, где совершили грех, но Самшин с верными спутницами устремились за ними следом, и крылья иссуров заслонили зев той пещеры, затмив собой свет.

Не было в тот день пощады тем, кто дерзнул чинить зло Верх И Низ Сотворившему. Отвернулось Всему Основание от созданий своих, и Порождающее Ветер осталось глухо к их мольбам, а Венчающее Бездну принимало их, червей, поедавших свет, многими тысячами – всех, от мала до велика, однако вождям их сохранили жизнь, ибо Самшин дала слово нести в мир закон и справедливость[65].



Отправитель: Канцелярия куратора отдела драконианской культуры и искусства

Получатель: Одри Кэмхерст



14 калориса,

Музей Томфри,

№ 12, Чизхольм-стрит, Фальчестер



Дорогая Одри!

Твои познания в области драконианской литературы много шире и глубже моих. Скажи, не встречался ли тебе где-либо эпитет «Всему Основание»?

Уверен, о том аукционе у Эммерсона тебе лучше не напоминать, но если ты припомнишь предметы, отмеченные мной в каталоге, происхождение одного из них, а именно – крылатого солнечного диска, похоже, не так безупречно, как я полагал. Приобрела его знакомая тебе леди Плиммер. На прошлой неделе я получил от нее, одно за другим, целых пять писем, и в каждом новом она все сильней опасается навсегда угодить в тюрьму за то, что, сама того не ведая, ввязалась в нелегальную торговлю антиквариатом. История бытования, очевидно, сфальсифицирована, и, зная это, я задаюсь вопросом: не из того ли он самого разграбленного храма в Сегайе, невдалеке от Джедада? Там были найдены осколки подобного солнечного диска, а между тем солнечные диски, выполненные из глины, встречаются значительно реже золотых, медных либо бронзовых. Невольно приходит на ум, что между ними имеется некая связь – тем более, согласно отчету Руани, на обороте разбитого также имелась некая надпись.

На этом же диске написано: «О Всему Основание, сохрани эти бесценные золотые сердца», – вот отчего я и спрашиваю о данном эпитете. Если мы вправе связать сей факт с предположительным изначальным контекстом (диски ведь украшали собою стенки сундука для табличек), у нас появляется лишнее доказательство тому, что этот диск, как выражаются полицейские дознаватели, «темен», а поскольку изначально их было четыре, а один разбит, еще два уцелевших вполне могут тоже находиться здесь, в Ширландии. Сумев выявить продавца, мы получаем шанс доказать связь Дорака с разграблением того храма в окрестностях Джедада. Разумеется, вряд ли он непосредственно в этом замешан, однако все, что удастся разузнать о сети контрабандистов, незаконно вывозящих подобные вещи из стран, где они были найдены, поможет искоренить подпольную торговлю в будущем.

И вот о чем я еще думаю: не может ли это «Всему Основание» иметь некую связь с так называемыми фундаментальными сундуками? В конце концов, «основание» и «фундамент» – синонимы. Разумеется, невольное воспроизведение нами древнего названия этих сундуков – нечто из области чудес, но взаимосвязь подтверждать это вполне может. Я также отправил письмо Руани с просьбой поглядеть, не сумеет ли он прочесть хоть часть надписи на обороте разбитого диска и проверить, не написано ли на нем то же самое.

Надеюсь, у тебя все хорошо? С тех пор, как ты вернулась в Стоксли, я не имел от тебя никаких известий. Во время приезда в Фальчестер, ты, помнится, жаловалась на ненадежность почты, а посему я буду рад даже короткой записке с сообщением, что все в полном порядке.



Твой друг

Симеон.

Из дневника Одри Кэмхерст

16 калориса

Одна табличка осталась…

Мы – Кудшайн, Кора и я – даже разговаривать меж собой почти перестали. Нет, не оттого, что друг на друга сердиты. Просто постоянно, если только не спим, трудимся над переводом, замирая от страха при одной мысли, куда заведет нас предание, однако не в силах остановиться, а страшно мне сейчас, думаю, не меньше, чем Кудшайну. Превращение аневраи из древних охотников и собирателей в завоевателей, строителей империи, само по себе выглядит настораживающе, но одно это стараний Гленли явно не оправдывает. Тут дело наверняка в чем-то большем.

Сам он, трус этакий, снова в отъезде. Больше скажу: в Стоксли он после того самого ужина у леди Плиммер вовсе не возвращался, чем я отнюдь не удивлена. Из всего, сказанного мною Морнетту и миссис Кеффорд, вполне очевидно: я в чем-то их подозреваю, хотя о том, что мы раскусили их тайну, они, скорее всего, не догадываются. Хотя сама я на месте Гленли тоже сюда бы не возвращалась: чем меньше мешаешь нам работать, тем лучше.

Все думаю: кому еще он велел за нами приглядывать? Домоправительнице, миссис Хиллек? Горничным, вытирающим в библиотеке пыль? Держаться мы стараемся, как ни в чем не бывало (в надежде, что никто не подслушивал нас сквозь замочную скважину в тот день, когда мы докопались до правды об ахиатской находке Гленли), но втайне снимаем копии со всего – с табличек, и с транслитерации, и с самого перевода, – на случай если Гленли в последний момент явится наложить лапу на наши бумаги.

Максимум пара недель. Возможно, даже неделя. Работа подойдет к концу, и нам придется решать, как быть с переводом дальше.

Правду сказать, неверно я выразилась. «Перестали между собой разговаривать» создает впечатление общего согласия, а это вовсе не так. Кору пришлось просить придержать язык, так как она продолжает вслух строить предположения, каким образом ее дядюшка намерен использовать перевод, а после строит защиту от ею же вымышленных нападок на дракониан с точки зрения логики. Кора упорно считает, что, попросту сложив непротиворечивую картину из привлекательных на вид фактов, мы с легкостью предотвратим весь возможный вред.

К несчастью, на самом деле люди мыслят совсем иначе.

Мне следовало бы сразу заметить, что Кора что-то задумала. Работы для нее у нас почти не осталось: теперь все упирается в перевод, а тут от нее особой помощи ждать не приходится, однако последние несколько дней она постоянно что-то писала, пристроившись в уголке, хотя копирование наших рабочих заметок столько времени занимать никак не могло. Вдобавок, она довольно часто поднималась из-за стола и заглядывала в разные книги. И вот сегодня, пока Кудшайн отдыхал в охлажденной сторожке, подошла и сунула мне стопку исписанных страниц.

Что ж, урок пошел впрок, и на сей раз отмахнуться от принесенного ею мне даже в голову не пришло.

– Что это? – спросила я, принимая у нее бумаги.

– Статья, – ответила Кора. – Вернее, часть статьи. Черновик. Я не во всем, что нужно сюда поместить, разбираюсь, а прежде писать статей ни разу не пробовала, и потому не могу судить, выйдет ли из нее толк. Но с этим мне можешь помочь ты.