– И как же давно он был найден на самом деле? – спросила я.
Прежде, чем Морнетт успел ответить, с языка моего сам собой сорвался главный вопрос:
– Давно ли вам удалось прочесть этот эпос?
В этот миг леди Коссимер, проносясь мимо в вальсе, зарычала на нас: уйдите, дескать, с дороги, раз уж больше не собираетесь танцевать. Если бы из-за ее вмешательства Морнетт опомнился и умолк, клянусь чем угодно: я бы при всех сорвала с нее этот дурацкий парик. Нет, планы мои пошли прахом совсем по другой причине, причем куда более веской: внезапно где-то поблизости грохнуло, да так, что хрустальная люстра под потолком откликнулась жалобным звоном.
Оркестр разом умолк, танцующие остановились, замерли. Доктор Пинфелл, поднявшись на ноги, принялся уверять нас, будто все это пустяки, а посему – развлекайтесь, гости дорогие, как ни в чем не бывало, однако о причинах грохота он, разумеется, знал не больше других, и, следовательно, никто его не послушал. Все бросились к окнам и выглянули наружу, пытаясь разглядеть, что там стряслось, но Салон Уитси не с той стороны здания Томфри, откуда можно было хоть что-то увидеть. Едва Алан решил выйти на улицу и расспросить прохожих, двери с грохотом распахнулись, и в зал, растрепанная, с пятнами копоти на щеках, ворвалась Кора.
Преуменьшать события ей и в обычной-то обстановке не свойственно.
– Кто-то взорвал запасники! – крикнула она во весь голос, отыскав меня взглядом среди гостей.
Что было дальше, я помню плохо. От ужаса все мысли разом вылетели из головы. Помню, что устремилась к дверям, а половина гостей бросились следом, а Пинфелл (хотя об этом мне уже после рассказал Симеон) рухнул в обморок. Выбежали все мы наружу, обогнули музей, а уж там даже те, кто и не подозревал о существовании запасников, сразу же поняли, куда бежать дальше: впереди, на Эмминдж-стрит, мерцало зловещее зарево.
Поняв слова Коры буквально, я ожидала увидеть на месте флигеля груду развалин. На деле взрыв оказался не столь разрушительным, однако бед натворил более чем достаточно. Позже мне рассказали, что причиной была граната, брошенная кем-то в одно из окон второго этажа. Но в тот момент я увидела только улицу, сплошь усыпанную битым стеклом, а после – дым, клубами валивший из окон в северо-восточном углу здания.
Из той самой комнаты, где мы в тот самый день оставили на хранение таблички с эпосом.
И о случайном совпадении тут речи быть не могло. На мостовой перед запасниками было наспех, небрежно намалевано: «ЖГИ ИХ ИСТОРИЮ, ПОКА ОНИ НЕ СОЖГЛИ НАШИХ ДЕТЕЙ».
Конечно, доказательств у меня никаких, но могу поручиться чем угодно: если Захария Холлмэн не бросил этой гранаты сам, то в руку бомбиста вложил ее именно он. Адамистский лозунг плюс бомба, заброшенная в комнату, где хранился наш эпос – явная попытка замести следы, уничтожить улики. Без табличек все наши обвинения в контрабанде будут стоить дешевле праха драконьих костей.
И тут Кудшайн отчаянно завопил. Да, о его родстве с драконами я порой забываю: пусть у него и крылья, и когти, и чешуя, однако он – доброе, разумное существо, куда лучше многих известных мне людей. Но этот вопль – пронзительный, исполненный невыразимой муки, из тех, какого человеку не издать, как ни старайся… от него волосы на затылке поднялись дыбом. Расправив крылья, Кудшайн рванулся к флигелю, однако от здания явственно веяло жаром, в воздухе пеленой повис едкий дым. Отпрянув назад, Кудшайн закашлялся, покачнулся и, побежденный, пал на колени.
А я…
Да, ход своих мыслей я объяснить могу, только не думаю, что в тот момент именно так на сознательном уровне и рассуждала. Все было, словно… Бывает, работая над переводом, я так углубляюсь в ритм, структуру и логику драконианского языка, что словно бы даже и не перевожу. Просто понимаю текст, как будто вижу его весь целиком. Вот и тогда, вечером я словно окинула мысленным взором все положение разом.
Ночной патрульный на углу улицы что есть сил накручивает ручку телефонного аппарата, вызывая пожарную команду.
Кора кричит на Гленли, наотмашь хлещет дядюшку по протянутым к ней рукам.
Таблички… Огонь обожженной глине не слишком-то страшен.
Боится она другого – сильных ударов. Осколков гранаты, обломков рухнувшего потолка, водяных струй из пожарных брандспойтов…
Весь мир вдруг обрел необычайную четкость, сделался очень близок и в то же время невероятно далек. Подняв взгляд к клубам дыма, валившего из выбитых окон, я поняла: если от табличек хоть что-то осталось, уцелевшее обязательно нужно спасти.
Только один из собравшихся знал меня достаточно хорошо, чтобы прочесть мои мысли, и оказался достаточно близко, чтобы вмешаться. И, разумеется, схватил меня за руку с такой силой, что оставил на коже пять великолепных кровоподтеков.
– Одри, не смей! – заорал Морнетт. – Не смей, там опасно!
Вырвавшись, я для верности взяла его запястье в замок, на излом, и Морнетт, точно подкошенный, рухнул на колено.
– Возможно, вы – обманщик и вор, – удивительно ровно, спокойно сказала я, – но я полагала, вам хватит совести, по крайней мере, не трогать реликвий. И, очевидно, ошиблась.
Собственный голос звучал, точно чужой. Выпустив руку Морнетта, я бросилась к флигелю.
Внизу оказалось не так уж страшно. Почти все лампы были погашены, так как дело шло к ночи, а в здании ко времени взрыва не оставалось никого, кроме сторожа с Корой, зато дышалось довольно легко. Однако взбегая наверх я почувствовала, как вокруг становится жарче и жарче, и мысленно обругала этих двоих за то, что не попытались погасить пожар, пока огонь не набрал силы.
Поднявшись на второй этаж, я приостановила бег. Здесь воздух был много горячее и явственно отдавал дымом. Лампы под потолком не горели – в темноте коридора ярко мерцал только прямоугольник, окаймлявший нужную дверь.
Едва я собралась двинуться к ней, как сзади раздались торопливые шаги.
Казалось бы, заломленное запястье и самая сокрушительная отповедь, на какую я только способна, должны надежно отбить у человека всякую охоту бросаться в горящее здание следом за той, кто его столь явно не переносит… но, очевидно, этого оказалось мало.
Остановившись в паре шагов позади, Морнетт протянул мне что-то, словно предлагая мир. Спустя секунду, я поняла, что это его смокинг, только мокрый насквозь – должно быть, Морнетт намочил его в поилке для лошадей у крыльца.
– Накинь на голову, – пояснил он. – Так будет легче.
От изумления я разинула рот, будто выброшенная на берег рыба.
В неярком свете, падавшем со спины, выражения его лица его я разглядеть не могла – различала только решительно расправленные плечи.
– Я не знал, что она замышляет… такое, – сказал он. – Поверь, не знал.
В любых других обстоятельствах я непременно ответила бы какой-нибудь колкостью, но тут просто взяла его смокинг, обернула им голову и плечи и двинулась дальше. Морнетт, точно привязанный, последовал за мной.
Дотянувшись до дверной ручки, я почувствовала, как она горяча, но уж к этому-то приготовилась: в конце концов, там, за дверью, пожар. Вот только не до конца понимала, что это значит.
По счастью, Аарон понимал. За миг до того, как дверь распахнулась, он внезапно рванулся ко мне и увлек меня на пол.
Над нашими головами пронесся порыв раскаленного ветра. Не столь горячий воздух из коридора втянуло понизу внутрь, а сверху из комнаты мощно дохнуло жаром. Если б Аарон не сбил меня с ног, удар пришелся бы мне прямо в лицо.
Подняв голову, я поняла, отчего огонь разгорелся так быстро. Всем сердцем люблю тебя, гранмамá, но виновата в том ты: брошенная в окно граната взорвалась среди образцов, пожертвованных тобой музею, разбив вдребезги все банки и расплескав во все стороны формалин. Помнишь, что ты сказала, когда я, всего семи лет от роду, поднесла один из забальзамированных образцов к пламени газового рожка, чтобы получше его разглядеть? Мне твое предостережение врезалось в память намертво, и потому я сразу же сообразила, отчего весь тот угол комнаты в огне. Да, с таким пеклом не справиться никому, кроме пожарной команды…
С этими мыслями я заставила себя переступить порог. Жар показался живым – чудовищной тварью, бросившейся навстречу, рыча: беги-де, беги, пока не поздно. Сам воздух словно бы разъедал глаза и легкие. Взрыв гранаты разнес внутри все, превратив в щепки ближайшие стеллажи, а те, что подальше, опрокинув на пол. Едва сумев вспомнить, где лежали таблички, я, спотыкаясь, двинулась дальше. В одном только мне повезло: большую часть дыма вытянуло наружу сквозь разбитые окна, так что глаза он почти не слепил.
Вскоре я увидела то, что искала.
Взрыв сбросил таблички с полки в проход, где они и лежали грудой осколков глины. При виде этого я зарыдала от ярости, но слезы испарялись прежде, чем достигали пола. Как же теперь унести, что уцелело?
Новая волна жара заставила съежиться, хотя лицо и плечи прикрывал смокинг Морнетта, высыхающий на глазах. Оглянувшись, я обнаружила, что сам Морнетт углубился в комнату всего на пару шагов, не далее.
Многие наверняка сказали бы, что джентльмен обязан был броситься вперед, а не прятаться от опасности за моей спиной… но я, признаюсь честно, после того, как он не стал разыгрывать передо мною героя, думаю о нем несколько лучше прежнего.
– Одри! – закричал он, прикрывая лицо ладонью, как будто это хоть чем-то могло помочь. – Все без толку! Надо уходить!
В ответ я попросту бросилась дальше – туда, где лежали таблички. Одна из них от удара об пол почти не пострадала. Схватив ее, я зашипела от боли в обожженных пальцах, а в следующий миг животный инстинкт самосохранения заставил меня отпрянуть назад, подальше от смертоносного пламени.
– Сделайте же хоть что-то полезное, – сказала я, сунув табличку Морнетту.
Табличку он принял, но уговоров не бросил, однако я не стала его даже слушать. Просто сказала себе, что огонь – там, в другом конце комнаты, а значит, нужно всего лишь чуточку собраться с духом, и я сумею спасти все осколки, пока они не пострадали еще сильнее… вот только это было неправдой. Стоило снова броситься к табличкам, и мне показалось, будто я вот-вот изжарюсь живьем. Пожалуй, еще пару осколков вытащу, но не больше. А может, и вовсе, сверх первой, ничего не спасу.
И тут под ноги мне подвернулся один из экспонатов никейской коллекции Арнольдсона – большое бронзовое блюдо для жертвоприношений, сброшенное на пол взрывом. Сорвав с головы смокинг Морнетта, я обернула им руки и подняла блюдо, хотя в жизни бы с этим не справилась, не придай мне отчаянье сил. Мысль состояла в том, чтобы накрыть блюдом груду осколков и уберечь их от повреждений, однако неодолимый страх перед пламенем накрепко сковал ноги, а значит, блюдо пришлось бы метать наподобие тяжелого диска. Понятное дело: неловкий бросок принесет больше вреда, чем пользы…
Спустя секунду в комнату сквозь окно ударила струя воды: пожарная команда пустила в ход брандспойт и помпы.
Волна раскаленного пара ударила в грудь, точно огромный кулак. Очевидно, на миг я лишилась чувств, так как в себя пришла уже в коридоре, не в силах даже сопротивляться Аарону, волокущему меня к лестнице, вниз и наружу, на воздух, после жуткого жара показавшийся ледяным.
Одна-единственная табличка – вот и все, чем я, после стольких усилий, могу похвастать. Лицо обварено, руки в волдырях… пишу все это и кашляю, поскольку, вдобавок к дыму, надышалась парами кипящего формалина. Брандмейстер пожарной команды добрых десять минут распекал меня за глупость. И все же – пускай табличка спасена лишь одна; пускай теперь, задним числом, мне отчетливо ясно, сколь близка была моя гибель; пускай это самый глупый и безрассудный поступок всей моей жизни – я ни о чем не жалею.
А все потому, гранмамá, что они задумали уничтожить саму историю. И, мало этого, неплохо в том преуспели, отчего у меня просто сердце рвется на части. Не знаю, какую роль сыграл во всем этом Гленли: по-моему, увидев, какому риску подверглась Кора, он ужаснулся вполне искренне, да и Аарон говорил, будто не знал, что затеяла миссис Кеффорд. Возможно, идея эта принадлежит ей одной. Что же до самого Аарона…
Каких бы обвинений он ни заслуживал, соглашающимся разнести в прах наш эпос и все, что хранилось в той комнате, я лично представить его не могу. Для этого он слишком дорожит прошлым.
Быть может, ты сейчас думаешь, будто я к нему неравнодушна, будто я, несмотря ни на что, до сих пор питаю к нему теплые чувства. Если честно… сейчас я уже не знаю, что и подумать. Трудно, скажу тебе, ненавидеть того, кто последовал за тобою в горящее здание. Но, что бы ты ни думала об Аароне Морнетте, знай вот что: табличку он оставил мне.
Люди из пожарной команды осмотрели нас, и к тому времени, как я освободилась, Аарон успел скрыться. Однако табличка, которую я сунула ему в руки, оказалась у меня.
А ведь ему ничто не мешало прихватить ее с собой. Чем угодно ручаюсь: Гленли и миссис Кеффорд были бы рады довести начатое до конца, но Аарон оставил табличку при мне.
Думаю, закончив это письмо, я наконец-то сумею уснуть. Такое чувство, будто кто-то начисто выжег меня изнутри, оставив только обугленную оболочку. Завтра мне, может быть, удастся свыкнуться и смириться с тем, что эпос утрачен, а если реликвий более не существует, то и до контрабанды никому дела нет, но сегодня я просто… опустошена.
И все же я думаю, что – может статься – в первый раз за всю жизнь поступила именно так, как поступила бы на моем месте гранмамá.
Твоя любящая внучка
Одри.
Для архивов Обители Крыльев
писано рукою Кудшайна, сына Аххеке, дочери Ицтам
О Бескрайнее Жерло, прими эту жертву и удовольствуйся ею. Пусть глад твой не разрушит более ничего.
А ты, о Всему Основание, прими Одри в охранительные свои объятия. Она – сестра моя, хоть и не во скорлупе, и дорога мне не меньше Теслит, так упаси же ее от нового зла.
А ты, о Порождающее Ветер, останови, придержи свою длань. Новых перемен мне не вынести.
А ты, о Озаряющее Мир, ты, о вечное солнце, озари путь мой, помоги миновать сию ночь, темнейшую из ночей!
Из записной книжки Коры Фицартур
Сегодня мистер Алан Престон доставил на Клэртон-сквер несколько ящиков с фрагментами наших табличек. Доктор Коуэлл, не позволив пожарным расчищать того, что осталось от запасников, поручил мистеру Престону, археологу, извлечь все из-под обломков систематически, по порядку. По словам мистера Престона, таблички пострадали бы намного сильнее, если бы бронзовое блюдо для жертвоприношений, перевернувшись вверх дном, не накрыло их и не уберегло от падающих обломков кровли и водяных струй из пожарных брандспойтов.
Благодаря его кропотливой работе, а еще Одри, снявшей копии со всех копий (то есть, сделавшей дубликаты рисунков с изображениями внешнего вида табличек) мне пока что удалось опознать вот что:
Табличка I, «Сказ о Сотворении» – четыре фрагмента;
Табличка II, «Сказ о Родословиях» – девять фрагментов;
Табличка III, «Сказ о Сновидении» – три фрагмента;
Табличка IV, «Сказ о Рождении на Свет» – четыре фрагмента;
Табличка V, «Сказ о Взрослении» – два фрагмента;
Табличка VI, «Сказ о Приходе Тьмы» – четыре фрагмента;
Табличка VII, «Сказ о Самшин» – пять фрагментов;
Табличка VIII, «Сказ о Нахри» – четыре фрагмента;
Табличка IX, «Сказ об Ималькит» – два фрагмента;
Табличка X, «Сказ об Эктабре» – три фрагмента;
Табличка XI, «Сказ о Возвращении» – два фрагмента;
Табличка XII, «Сказ о Червях» – четыре фрагмента;
Табличка XIII, «Сказ о Войне» – три фрагмента;
Табличка XIV, «Сказ о Жертвоприношении» – угол отбит, но в остальном цела, так как была вынесена из огня Одри и Аароном Морнеттом.
Плюс целая коробка, доверху полная мелких фрагментов: их опознание затянется намного дольше. Мистер Престон сказал, что заново сложить воедино можно все, что угодно, хватило бы только времени и терпения, но этим он просто пытался меня ободрить, и притом ошибся. Есть на свете такое, чего заново воедино не сложишь.
Я могла бы погиб
Дядюшка говорит, будто не зн
Много я собрала мозаичных картинок-головоломок, но с трехмерными в жизни еще не сталкивалась. Могу лишь предполагать, что собирать все это придется невероятно долго, а что с золотом этим делать, просто ума не приложу.
Из дневника Одри Кэмхерст
2 акиниса
Снова и снова думаю: не попытайся они замести следы, мы никогда не узнали бы правды!
Смех, да и только… Возможно, когда-нибудь я над этим и посмеюсь, но не сейчас. Эта компания уже натворила немало бед, и если их не удастся остановить, натворит еще больше.
Однако теперь наши шансы им помешать куда лучше.
Все мы сейчас дома, на Клэртон-сквер. Вначале я и не знала, что Кора тоже у нас: после пожара меня привез домой Симеон, а там я, едва успев составить письмо к гранмамá, уснула мертвым сном и проспала почти до полудня (хотя спалось мне, надышавшейся дымом и формалиновыми парами, не очень-то сладко), а когда пробудилась, Кора уже трудилась вовсю. Оказывается, Алан извлек фрагменты табличек из-под обломков и привез к нам, а Кора немедля уселась их разбирать. Ни больше ни меньше, как обеденный стол ими заняла, но, по крайней мере, для начала накрыла его простыней – не в пример папá, как-то раз оставившему на столе огромного кальмара.
Даже смотреть на все это не хочется. Да, я безмерно благодарна Коре, взявшей сей труд на себя – ведь кто-то должен этим заняться, а ей эти таблички знакомы не хуже, чем любому из нас… но знаю: увижу, что натворили эти ублюдки – сердце кровью обольется.
И в то же время я не могу не смотреть.
Когда Кудшайн, явившись ко мне в спальню (какой пассаж! какой скандал! создание мужеска полу в моем будуаре!), рассказал, что случилось, пока я спала, я мрачно, убито ответила:
– Теперь это уже неважно. А может, и с самого начала никакой важности не имело. В таком состоянии Томфри табличек уж точно в экспозицию не возьмет, а значит, Пинфеллу все равно, контрабандные они или нет, а это значит, что…
Закончить фразы я не смогла, однако Кудшайн откликнулся:
– Рано ли, поздно, а взглянуть на них мы должны. И я бы предпочел, чтоб ты была рядом.
Нет, он говорил все это не просто в угоду моим чувствам, как взрослый, притворяющийся, будто боится темноты, и уговаривающий ребенка помочь ему набраться храбрости. Кудшайна случившееся ранило много больнее, чем меня, и отказать ему в утешении я не могла. Поднявшись, я обняла его (оставаясь при том в ночной рубашке – хорошо, что наши слуги к возмутительному поведению давно привычны), надела халат и вместе с ним отправилась вниз, в столовую.
Казалось, мы очутились в морге, перед телами убитых, выложенными в ряд. Кудшайн, склонив над табличками голову, забормотал молитву, отчего они сделались еще больше похожи на мертвых. Кора взирала на него, точно завороженная, но терпеливо дождалась, пока Кудшайн не закончит, и лишь после этого раскрыла рот.
Со временем ее рассказ о распознанных фрагментах станет очень и очень важным, но в эту минуту я, до глубины души потрясенная, почти не слушая, придвинулась ближе к столу и уставилась на таблички, как… ну да, именно как на покойных, вот только я не священник и ни одной молитвы припомнить не смогла, хотя перевела их великое множество.
И тут я заметила кое-что странное.
Стоило мне взять в руки осколок таблички, Кора оборвала рассказ на полуслове.
– Да, – сказала она, – я как раз собиралась к этому перейти. Мистер Престон сказал: что делать с золотом, он не знает, однако собрал все комочки, какие сумел отыскать. Они вон там, в другой коробке.
Следы золота остались и на изломе глины. Блестящие, яркие, точно солнце, они сразу же бросались в глаза на фоне черной гари и копоти.
Кудшайн подошел ко мне, склонился над моим плечом.
– И это было… внутри?
Кончик острого когтя осторожно коснулся узенькой темной пропасти в сердцевине обожженной глины, скользнул вдоль продолговатой щели, куда как раз поместился бы тонкий листик чеканного золота.
– Похоже на то, – ответила Кора. – Но огонь был так жарок, что все расплавилось и растеклось.
Да, я – настоящая Кэмхерст, так как при виде этой странности в сердце моем вновь затеплилась жизнь. О золоте внутри табличек я ни разу не слышала – хотя, разумеется, если б таблички не разбились, мы и сейчас бы его не нашли. Однако множество табличек было найдено давным-давно разбитыми, и ни в одном из известных мне фрагментов не оказалось ни золота, ни внутренних полостей, в которых могло быть спрятано золото либо еще что-нибудь.
– Золотые сердца, – будто глазам не веря, проговорил Кудшайн. – Не так ли было написано на обороте солнечного диска, купленного леди Плиммер? Того самого, касательно коего писал тебе Симеон?
– Да-да, – пробормотала я, склонившись к столу. – И это может доказывать, что наши таблички украдены из того храма в Сегайе…
Взгляд мой скользнул по осколкам. Таблички… прекрасной работы, в обычном драконианском стиле: сердцевина из грубой, ноздреватой глины, покрытая слоем глины более тонкой, лучше пригодной для письма, а золото представляло собой третий, самый сокровенный слой. Одна табличка, другая, третья…
И так, пока я не добралась до той, которую мы назвали «Сказом о Червях». Эта оказалась попросту глиняной, двуслойной, как любая обычная табличка… но не те таблички, что ей предшествовали. И «Сказ о Войне» – тоже.
Вот тут-то я все поняла.
Нет, то была не догадка и не гипотеза. Не будь я твердо уверена в своей правоте, ни за что на подобное не решилась бы.
Схватив табличку со «Сказом о Жертвоприношении», я хлопнула ею о край столешницы, расколов ее надвое.
Кора протестующе взвизгнула. Кудшайн рванулся ко мне, но помешать, разумеется, не успел.
– Одри… что же ты делаешь?!
Вместо ответа я протянула ему осколки. Два слоя глины – то же самое, что и со «Сказом о Войне», и со «Сказом о Червях». Руки мои дрожали, но голос, стоило мне заговорить, оказался тверд и незыблем, словно само Всему Основание.
– Это фальшивка.
Крылья Кудшайна дрогнули, едва не простерлись в стороны, как будто затем, чтобы помочь ему удержать равновесие, хотя устоять на ногах в минуту душевных и умственных потрясений никакие крылья драконианину не помогут.
– Что значит «фальшивка»? – удивилась Кора.
Но я не ответила: все внимание мое было сосредоточено на Кудшайне.
Кудшайн размышлял. Да, пережив столько ужасных событий, видя в моих руках обломки реликвии, вполне намеренно расколотой у него на глазах, он все тщательно взвешивал – поскольку он, Кудшайн, так уж устроен и по-другому не может.
Но сдержанность – сдержанностью, логика – логикой, а крылья его заметно дрожали.
– Возможна другая причина, – сказал он. – Стиль повествования неоднороден, мы оба это отметили. Последние три таблички больше похожи на хронику, чем на миф. Может, они не священны, потому и золотой сердцевины в них нет?
– Будь дело только в тексте, я могла бы с тобой согласиться, – негромко рассмеявшись, сама не в силах до конца поверить в собственную правоту, возразила я. – Но прими во внимание и… историю бытования. В чем дело? В невероятном везении, отдавшем в лапы миссис Кеффорд и Гленли текст, подтверждающий худшие подозрения человечества насчет твоего народа? А может, они, случайно наткнувшись на текст, который наверняка привлечет немало внимания, решили устроить так, чтоб он принес как можно больше вреда?
– Такой подделки никому на свете не состряпать, – заметила Кора. – Слишком сложно.
– Одри могла бы, – отвечал ей Кудшайн, – но не стала бы. А вот Аарон Морнетт… тот – да.
Я положила обломки «Сказа о Жертвоприношении» на простыню, иначе могла бы их выронить. Аарон Морнетт… Нет, такая детальная, убедительная работа по силам не только ему: я могла бы назвать целый ряд ученых, достаточно образованных и талантливых, чтобы добиться схожего результата. Но гранпапá скорее пошел бы на смерть, чем на фальсификацию даже самого безобидного фрагмента прошлого, не говоря уж о чем-то подобном! И все остальные – тоже. Достаточно нечистоплотен для этого только Морнетт. Только Морнетт, и никто иной.
Пожалуй, в каком-то смысле эта догадка ранила куда больнее, чем обнаружение подделки.
Подделка ведь – не беда, подделка – можно сказать, камень с души. Потому что скверный, кровавый, оборот, который принимает легенда после возвращения Озаряющего Мир на небо – все это ложь. И Самшин вовсе не превратилась в поработительницу, и в утрате солнца людей никто не винил, и на жертвенных кострах никто никого не жег!
Все эти мысли словно бы крупными буквами отпечатались у меня на лбу: стоило повернуться к Кудшайну, тот предостерегающе поднял раскрытую ладонь.
– Отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия, – сказал он. – Так что невиновности аневраи это еще не доказывает.
– А кого это волнует? – со смехом (тут же сменившимся приступом кашля, так как сделанное открытие отнюдь не избавило меня от остаточного воздействия дыма и паров формалина) возразила я. – То есть, для тебя, разумеется, по-прежнему очень важно, жгли ли твои праматери людей заживо, но доказательств их вины больше нет!
– А как ты собираешься доказывать их невиновность? – со всем присущим ей здравомыслием спросила Кора.
Вот тут я звучно шлепнулась с небес на землю. Да, отсутствие золота внутри трех последних табличек нам очень даже на руку, но вряд ли это в чем-либо убедит Пинфелла – тем более, что обвинения адресованы эрлу и супруге синедрионского Спикера от Оппозиции.
– Из Морнетта признание вытрясу, – с мрачной улыбкой ответила я.
– Но станут ли его слушать? – усомнился Кудшайн. – Ваш народ придает очень много значения богатству и положению, а Морнетт ни тем ни другим не располагает.
План начал разворачиваться, раскрываться в уме, будто цветок.
– Но дело-то много серьезнее подлога, – заговорила я, будто шарлатан-медиум, вещающий от имени некоего потустороннего духа. – Ставлю что хочешь: взрыв накануне вечером – дело рук Холлмэна, но устроил он это не по собственному почину. Кто-то его нанял. Либо Гленли, либо миссис Кеффорд.
Не Морнетт, нет. Да и не Гленли, если подумать.
– Дядюшка клялся, будто не виноват, – съежившись, опустив голову, сказала Кора. – Очень злился, узнав, что я едва не пострадала, а когда я напомнила, что все это из-за него, ответил: нет, и я… я ему верю. Но это неважно, – с неожиданной яростью добавила она. – Все равно он с виновными был заодно! И если не сам приказ отдал, то невиновным от этого еще не становится!
Да, судя по всему, что я знаю о Гленли, на правду вполне похоже. Беспорядков у летного поля он явно не ждал, и взрыва в музейных запасниках не ожидал тоже. Он – просто из тех идиотов, что полагают, будто, якшаясь с драконами шакалами, сумеют в крови не измазаться.
– Значит, это, по всей вероятности, миссис Кеффорд, – сказала я. – Цинизма ей вполне хватит. Но… выходит, супруга спикера от оппозиции наняла известного террориста для взрыва всемирно известного общественного учреждения!
– Если только нам удастся это доказать, – заметил Кудшайн, но тут же встревоженно затрепетал крыльями. – Перевод! – ахнул он. – Рукопись уже в типографии! Публикацию нужно предотвратить!
Наверное, в сравнении с взрывом это может показаться мелочью, но ведь, в конечном-то счете, разве не эпос побудил их пойти на подобные хлопоты? Подделать концовку, нанять переводчика, все держать в строгом секрете, дабы свести к минимуму риск, что кто-либо обнаружит подлог (теперь-то я уверена: именно по этой причине Гленли и требовал от нас молчания), а после уничтожить оригинал – опять-таки, с тем, чтобы посторонним оказалось трудней заметить какие-либо неувязки. Однако таблички уничтожены не окончательно (по словам Коры, Алан сказал, что их уберегло перевернутое блюдо для жертвоприношений!), а покушение в конечном счете помогло нам обнаружить то самое, что от нас всеми силами старались скрыть. Оставь они таблички в покое – и мы никогда не узнали бы правды.
Вот только не вижу, как нам помешать публикации… разве что тайно проникнуть в типографию и выкрасть оттуда рукопись: ведь договор у издателей заключен не с нами, а с Гленли. Однако, размышляя над этим, я осознала кое-что еще.
– Таблички, – сказала я, собирая их со стола, точно воровка, пытающаяся спрятать улики (тем более, в определенном смысле, так оно и было). – Узнав, что таблички найдены на пожарище и спасены, они примутся их искать.
Превосходный образчик туманных умозаключений, однако Кудшайн понял меня с полуслова, и Кора, пусть не сразу, но тоже обо всем догадалась.
– Мистер Престон сказал: доктор Кейвелл отослал их сюда, так как знал, что ты пытаешься доказать незаконность их происхождения, но он – то есть, доктор Кейвелл – скажет дядюшке… – тут она запнулась на полуслове, и лицо ее исказилось в гримасе такой ярости, какой я никогда прежде за нею не замечала, – скажет лорду Гленли, будто отправил их к тебе, поскольку ты знакома с ними лучше любого другого и лучше любого другого сумеешь собрать их заново. Чему дя… лорд Гленли ни на миг не поверит, но, когда я сказала об этом мистеру Престону, он только рассмеялся и ответил, что ради пользы дела доктор Кейвелл не против изобразить неумелую ложь.
Благослови Господь Симеона с Аланом! И Кору, Господи, тоже благослови: когда мы должным образом упаковали все фрагменты (разумеется, в хозяйстве Кэмхерстов материалы для упаковки археологических находок и биологических образцов всегда под рукой), она сказала:
– Я их куда-нибудь отвезу. Он уже знает о моем бегстве, но разыскивать меня не станет. Не так уж я ему нужна.
Только тут я, наконец-то, сообразила, что Кора – у нас, в нашем фамильном особняке, и, судя по всему, провела здесь весь день.
– У них вышла… э-э… размолвка? – пояснил Кудшайн, запнувшись в поисках подходящего ширландского выражения.
– Мы друг на друга накричали, – снова заметно напрягшись, сказала Кора. – Вернее, кричала все больше я, а он пытался объясниться, но, когда его объяснения мне не понравились, тоже заорал на меня, и я ушла. Домой не поехала. Бродила по Фальчестеру, пока не вспомнила, что знаю, где живут твои родные, так как читала все твои письма к ним. А, вспомнив, пришла сюда, и Кудшайн велел домоправительнице меня впустить.
(Узнаю, узнаю миссис Фарвин! Вот в этом она вся. Принимая в гостях драконианина, не моргнула глазом, хотя дракониан даже на ширландской земле – не то, что под ее кровом – прежде никогда не бывало, но появись на пороге незнакомая девушка, и миссис Фарвин вмиг превратится в сторожевого дракона.)
– Оставайся у нас, сколько захочешь. Или другое жилье подыщи, если так больше нравится. Но если возьмешь таблички с собой, твой дядюшка наверняка начнет тебя разыскивать, – сказала я (делать вид, будто судьба племянницы заботит лорда Гленли больше судьбы табличек, смысла уж точно не было). – Сможешь найти место, где ему не придет в голову тебя искать?
Кора закусила губу так, что ответ ее был ясен без слов. Я уже собралась предложить ей денег на номер в гостинице, но тут в голову мне пришла идея получше.
– Картеры, – сказала я. – Помнишь их адрес?
– Конечно, – подтвердила Кора.
– Так вот, Юджин Картер – просто душа-человек, а Имоджин, вероятно, вообще твоего появления не заметит. Я тебе письмо для них напишу. Отсюда даже трамвай в сторону Флиндерс ходит… только на ближайшей станции, на Гэлуорси-стрит, не садись: вдруг Гленли придет в голову навести справки там? – заговорила я, машинально хлопая по карманам, хотя искать кошелек в карманах домашнего халата – дело безнадежное. – А лучше подожди минутку, я тебе денег на таксомотор поищу.
Так Кора и отправилась к Картерам, а мы с Кудшайном принялись думать, как доказать связь между Гленли, миссис Кеффорд, Аароном Морнеттом, Дораком и Захарией Холлмэном. Кое-какие улики у нас имеются, но, отправляясь в полицию, нужно располагать чем-либо посущественнее.
Отправитель: Кудшайн
Получатель: Обитель Крыльев
2 акиниса
Под сиянием солнца, на незыблемо твердой земле, приветствую вас, в Обители Крыльев старейшие!
Клятвой хранить тайну, данной перед началом работы в Ширландии, я себя более связанным не считаю. Нами получены сведения, со всей очевидностью подтверждающие: взявший с меня эту клятву с самого начала действовал из дурных побуждений, а большая часть им сказанного – ложь, направленная на причинение вреда всему моему народу. Он замышлял сделать меня и Одри Кэмхерст слепыми орудиями в своих махинациях – вернее, в их махинациях, так как действовал он не один. Зная все это, я полагаю не только позволительным, но и необходимым сообщить обо всем узнанном вам и предупредить вас о тех, кто строит против нас козни.
Помните: большую часть прилагаемого донесения читать тяжело. Не принимайтесь за чтение в ожидании подтверждения всех наших взглядов на прошлое. Эти семь месяцев были для меня сущим землетрясением, ибо образ наших праматерей под ногами преображался едва ли не каждый день. Часть новостей моих хороша. Часть – нет. Большей же частью они не хороши и не плохи, но просто лежат за пределами нашей памяти и в определенном смысле чужды нашей сегодняшней жизни не менее, чем новейшие технологии, коими может похвастать современное человечество.
Каждый день молю я богов о ниспослании мудрости, дабы понять и оценить все это по достоинству. Молюсь и солнцу, и земле, и силам, что нами забыты, но тем не менее сохраняют над миром прежнюю власть. А еще от всего сердца благодарю их за то, что стремившиеся, служа разрушению, обернуть его мощь к собственной выгоде, оным же разрушением и были повержены в прах. Перемены неизбежны, и разрушение тоже способно порождать новую жизнь. Принимаясь за чтение, помните обо всем этом.
Помните и приготовьтесь к ожидающему впереди. Вдвоем с Одри Кэмхерст мы делаем все возможное, дабы затупить лезвие вражеского оружия, но глупо было бы думать, будто враг у нас только один и другим оружием не запасся. Не сомневаюсь, в мудрости вашей вы все это уже понимаете. Надеюсь лишь, что прилагаемое к сему письму донесение поможет вам сполна оценить всю глубину падения наших противников и всю низость их замыслов против нас.
Пусть же земля убережет, укроет вас от невзгод! Пусть солнце озаряет ваш путь сюда!
Молю их и о защите для нас с Одри, так как испытания наши, боюсь, еще не окончены.
Кудшайн, сын Аххеке, дочери Ицтам.
Из дневника Одри Кэмхерст
3 акиниса
Поутру, не успела я толком подняться с постели, мне телефонировал Симеон:
– Готовься. Гленли едет к тебе.
Я заморгала, прогоняя остатки сна.
– Удивляюсь, что еще вчера не явился.
С того конца провода донесся давным-давно знакомый мне смех.
– Пускай хвалить самого себя и не принято, но я мастерски подсунул ему ложный след. Вначале сказал, что Алан, скорее всего, с извлечением фрагментов еще не закончил, а после, когда он, заглянув в запасник, обнаружил, что Алана там уже нет, ответил: в таком-де случае, фрагменты, должно быть, отосланы в чистку, но, получив их назад, я непременно ему о сем сообщу. Однако Гленли начал охоту, и на твоем месте я ожидал бы его у себя в течение часа.
– Тогда пора одеваться, – ответила я и повесила трубку.
Как все-таки хорошо, что о внешности я не слишком забочусь: прежде, чем кто-то принялся то звонить, то настойчиво барабанить во входную дверь, прошло куда меньше часа. Однако дворецкого я предупредила загодя, а посему он, не спеша, чинно проследовал к двери, отпер ее и со всею учтивостью преградил лорду Гленли путь, предлагая принять у него плащ, шляпу и трость. (По необходимости? Нет. Но это меня позабавило.)
Едва оказавшись в гостиной, Гленли перешел прямо к делу.
– Где мои таблички?! – прорычал он.
– И вам доброго утра, милорд, – откликнулась я, прибавив в голосе хрипотцы и вялым взмахом перебинтованной руки указав ему на кресло. – Прошу вас, присаживайтесь.
Но приглашением он пренебрег и ни унцией сочувствия к моим страданиям явно не проникся.
– Где они, будьте вы прокляты? Это моя собственность, так по какому же праву вы их присвоили?
– Присвоила? – с подчеркнутым удивлением переспросила я. – Милорд, я ничего подобного не совершала. Просто Симеон все перепутал. Решил: раз уж мы с Кудшайном работали над этими табличками, то вам, несомненно, будет угодно отослать их к нам. И не подумал о том, что наши обязанности перед вами исполнены. Но я ошибку его поняла и, когда Кора заглянула справиться о моем самочувствии, попросила ее отвезти их назад, в Стоксли.
– В Стоксли?!
Честное слово, тут бы эрл на меня и бросился, не появись в дверях некто крылатый, чешуйчатый, высокого роста.
– Лорд Гленли? – заговорил Кудшайн.
Учтивость его была внешним глянцем тончайшего сорта. По-моему, Гленли просто не понимал, сколь сильную неприязнь выражает и лицо Кудшайна, и поза – ну, разумеется: как он, совершенно не зная дракониан, смог бы это понять?
Однако любое хилое млекопитающее инстинктивно понимает другое: созданий огромных и зубастых следует опасаться, пусть даже это создание – страдающий от одышки ученый, книжник и священнослужитель. Гленли разом напрягся, отступил на шаг, бросил взгляд вправо-влево, будто прикидывая, не лучше ли, поступившись достоинством, бежать через окно.
– Ах, полноте, – не скрывая презрения, сказала я. – Не прекратить ли нам всем это притворство? Вы – лжец и кальдерит, нам об этом известно. У нас есть доказательства тому, что ваша находка в Каджре – подлог, а, следовательно, таблички, над которыми работали мы с Кудшайном, ввезены в страну контрабандой. Одного этого для скандала уже довольно. Но когда весь мир услышит, что вы в попытке очернить народ Кудшайна подделали концовку эпоса… как это, по-вашему, скажется на вашей репутации?
Марк Фицартур, семнадцатый из эрлов Гленлийских – потомок древнего знатного рода. Припертые к стенке, он и ему подобные тут же облачаются в броню вековой аристократической надменности и привилегированного положения.
– Думаете в суд меня отволочь, мисс Кэмхерст? – приосанившись, заговорил он. – Вы, полукровка из семьи выскочек? Не выйдет, и не надейтесь!
– Может, и нет, – всем видом изобразив равнодушие, откликнулась я. – Но вы ошибаетесь, полагая, будто интересуете меня в первую очередь. Мне гораздо интереснее, как сложится дальнейшая судьба дракониан, к чему приведет их борьба за политическую независимость.
Отвратительно побагровев, Гленли с неприкрытой ненавистью взглянул на Кудшайна.
– Думаете, этим животным кто-либо посочувствует? – прошипел он. – Неважно, что сделал я. Кроме нескольких чудаков вроде вашей семейки, их не поддержит никто.
Кудшайн склонил голову на сторону. Не сомневаюсь: на движение хищника, приглядывающегося к добыче, это оказалось похоже чисто случайно.
– Если вы так уверены в этом, зачем же столько хлопот ради фальшивки, укрепляющей ваши позиции?
– Да затем, что вы этого заслуживаете! – процедил Гленли. – Легенда была сказкой, выдумкой, ложью, будто ваш вид когда-либо представлял собой что-либо иное, кроме злобных хищников! Как будто вы способны оказаться чем-то иным! Мы никогда не сможем жить с вами в мире, но люди проглотят любую чушь и примут ее за правду только потому, что ей тысячи лет!
В гостиной воцарилось молчание. Ярость Гленли приобрела оттенок триумфа: он явно решил, что при виде такой ненависти и цинизма мы оба утратили дар речи – как будто не слышали подобного злословия уже сотню раз.
Нет, мои мысли – и мысли Кудшайна – были заняты совсем другим.
Кудшайн сделал еще шаг вперед к нам.
– В мире, – проговорил он, слегка приподняв крылья, но еще не расправив их. – Наши народы, живущие в мире. Об этом в прочитанных нами табличках нигде не сказано.
Бледнокожим наподобие Гленли куда труднее скрывать свои чувства. Еще секунду назад раскрасневшиеся, его щеки побледнели, как полотно.
– Выходит, есть продолжение! – выдохнула я.
Выходит, мы прочли вовсе не всё! До этого я полагала, что настоящий текст заканчивается «Сказом о Возвращении»: во-первых, вполне логичное завершение предания – ведь солнце вернулось на небо, а во-вторых, табличка была так повреждена, что последних строк мы разобрать не смогли. Сейчас у меня даже мелькнула мысль, что некая бесчувственная душа вполне могла повредить табличку нарочно, дабы мы не заметили, что ее текст вовсе не ведет к «Сказу о Червях».
Однако подделками легко могли заменить что-то другое!
Гленли скривил губы.
– Больше нет, – дрожащим от ярости голосом прошипел он, скривив лицо в мерзкой злорадной гримасе. – И вам уже никогда не узнать, о чем там говорилось, потому что Аарон Морнетт его уничтожил.
Возможно, в мифе аневраи, гласящем, что человек был сотворен землей, имеется доля правды: я словно бы окаменела с головы до пят. Невесть сколько табличек с иным окончанием древней легенды…
…и он полагал, я поверю, будто Аарон Морнетт разбил их на куски?
Ну нет. Вот этого обвинения я на веру принять не могу. Может, грехов у Морнетта столько, что не сосчитать, но этот человек помчался за мною в горящее здание, чтобы спасти бесценные реликвии древнего прошлого.
Однако солгать, заверив Гленли с миссис Кеффорд, будто все уничтожил, и, может статься, даже предъявив в доказательство обломки чего-либо менее ценного, вроде налоговых записей – ведь им-то разницы не разглядеть ни за что… да, вот в это я вполне готова поверить. Это как раз на него похоже.
Таким образом, настоящая концовка все еще существует. И находится не где-нибудь – в руках Аарона Морнетта.
Размышляя об этом, я даже не изменилась в лице. (По счастью, когда лицо обварено паром, гримасничать вообще чуточку больновато, и сохранение лица неподвижным успело войти в привычку.)
– Вы чудовища, – холодно, ровно сказала я. – И в конце концов проиграете. Табличек на свете – тысячи. Лежат в земле и ждут археологов. Другие копии, другие версии предания отыщутся обязательно. Настанет день, и мы узнаем всю правду.
Усмехнувшись, Гленли с пренебрежением кивнул в сторону Кудшайна.
– Возможно. Но для его племени будет уже поздно.
– Кудшайн, – заговорила я, прежде чем тот успел хоть что-то сказать в ответ, – пожалуй, обращаться к дворецкому с просьбами выносить из дому мусор подобного рода как-то неловко. По-моему, сейчас его лучше отпустить.
Кудшайн понимает меня не хуже родных, даже с обваренным лицом. Догадавшись, что мне пришла в голову некая мысль, он шагнул в сторону и в тот самый миг, как Гленли проходил мимо, наполовину расправил крылья. Эрл вздрогнул, втянул голову в плечи, ускорил шаг, а в прихожей, не дожидаясь дворецкого, сгреб свои вещи в охапку и был таков.
Как только за ним захлопнулась дверь, я бросилась в коридор – там у нас установлен телефонный аппарат.
– «Селрайт-отель», – сказала я телефонистке, и, пока та устанавливала соединение, рассказала Кудшайну, в чем заподозрила Морнетта, а напоследок напомнила, что в отеле мне появляться запрещено.
– Мне, конечно, там появляться не запрещено, – ответил Кудшайн, – но вряд ли из этого выйдет что-то хорошее.
Да уж, появление драконианина в стенах отеля вызвало бы немалый переполох… но тут меня, наконец, соединили, и я предостерегающе подняла кверху палец. Однако когда я попросила позвать к аппарату Морнетта, консьерж ответил, что в номере Морнетта нет.
– Тогда, пожалуйста, передайте ему: пусть по возвращении сразу же перезвонит мне, – сказала я.
– А ваше имя, мэм?..
Все мысли разом вылетели из головы. Назваться Одри Кэмхерст я, конечно же, не могла: это имя в отеле знали слишком хорошо и отнюдь не с лучшей стороны. Представиться Лоттой? Тоже, пожалуй, не стоило – фамилии «Кэмхерст» или же «Трент», определенно здесь не годились… однако мне нужно было, чтоб Морнетт перезвонил непременно.
– Белилуштар, – выпалила я.
– Э-э… простите, мисс Бе… Бел… а как это пишется?
Я продиктовала имя по буквам, заменив обычно используемое на письме «С» с диакритической «галочкой» обычным «Ш».
– Белилуштар? – переспросил Кудшайн, когда я повесила трубку. – Та самая древняя царица?
– Так называл меня Морнетт, – негромко пояснила я, не отнимая ладони от трубки. – В те времена, когда… когда мы только-только познакомились.
Имя Морнетт наверняка узнает, в этом я уверена твердо. Жаль только, не успела придумать чего-либо другого, не наводящего на мысль, будто я до сих пор питаю к нему романтические чувства.
Однако я написала все это, а он до сих пор не перезвонил, но сидеть и ждать его звонка весь день времени нет. Итак, мы с Кудшайном отбываем в контору Кэрригдона и Руджа, так как должны убедить их, будто в переводе имеются жуткие изъяны и публикацию следует задержать на неопределенный срок. Оставлю слугам инструкции на случай его звонка – надеюсь, этого будет довольно.
КАНЦЕЛЯРИЯ ФАЛЬЧЕСТЕРСКОГО ГОРОДСКОГО КОРОНЕРА№ 88, Уолсонуорт-стритПротокол освидетельствования мертвого телагородским коронеромФамилия: неизвестна
Раса: североантиопейская
Пол: мужской
Возраст: предположительно, от 25 до 30 лет
Домашний адрес: неизвестен
Род занятий: неизвестен
Описание смерти:
Насильственная [Х] Несчастный случай [ ] Самоубийство [ ] Внезапная (при видимом здравии) [ ] Обнаружен мертвым [Х] В заключении [ ] Неестественная либо подозрительная [Х] Попытка трупосожжения [ ]
Примечание: тело обнаружено в реке; возможно, убийство совершено выше по течению
СЫСКНОЕ БЮРО ФАЛЬЧЕСТЕРСКОГОПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯПротокол осмотра мертвого телаОписание трупа
Одет [Х] Неодет [ ] Частично одет [ ]
Глаза: голубые
Волосы: темно-русые
Усы, борода: нет
Вес: 82 кг
Рост: 178 см
Темп. тела: 15 град., 03/09/5662
Мышечное окоченение: нет
Посм. лизис[66] тканей: нет
Трупные пятна: нет
Раны и пр. следы насилия: огнестрельное сквозное проникающее ранение груди со стороны спины, в области левой лопатки, выходное отверстие – в левой подключичной области
Вероятная причина смерти: огнестрельное ранение (см. выше)
Род смерти: Несчастный случай [ ] Самоубийство [ ] Насильственная [Х] Естественная [ ]
Неизвестно [ ]
Необходимо вскрытие
Из дневника Одри Кэмхерст
4 акиниса
Страшно боюсь, что я все испортила.
Наверное, с Гленли следовало придержать язык за зубами. Еще немного, самую малость, пока побольше доказательств не соберем. Однако… что на уме, то и на языке – когда же я сдерживаться научусь?
Сегодня утром, когда в дом к нам явился констебль и пригласил меня проследовать с ним в полицейский участок, я подумала, что речь опять пойдет о табличках – к примеру, что Кору поймали, или Гленли выдвинул против меня обвинения.
Но констебль Корран молчал, как рыба, пока не усадил меня перед столом в одном из тесных, обшарпанных кабинетиков, где полицейские проводят дознания – оттого-то все загодя заготовленные мною ответы и оказались некстати.
– Что вы имеете показать относительно собственного местопребывания в течение прошедшей ночи? – спросил он.
– Собственного ме… что? – переспросила я, совершенно сбитая с толку. – С вечера я была дома, на Клэртон-сквер. А в чем, собственно, дело?