– \"Выше знамена...\"

– Полный псих.

– Они все психи.

Раш прикусил себе язык, зажал его между зубами. Больше он не сказал ни слова. Его вывезли в камеру прямо на каталке – решили не рисковать понапрасну. Раш чувствовал сквозь полузабытье, как его развязывают, снимают с каталки, кладут на пол. Когда дверь закрылась, Раш судорожно вздохнул. Все прошло как надо. Кажется, семя посажено. Если бы только быть уверенным, что он не сболтнул лишнего...

* * *

Показания были записаны на магнитофон и распечатаны. Листки положили в конверт со штампом «Сверхсекретно. Молния». Последнее слово означало, что досье предназначалось для срочной обработки. Документы поступили к комиссару Уиллсу. У Уиллса была не одна должность, а сразу несколько, в том числе он являлся сотрудником Интеллидженс сервис, ответственным за сбор информации о вражеских лидерах. Между Колвином и Уиллсом состоялся короткий и осторожный разговор по телефону, из которого комиссар узнал, что документы к нему уже отправлены. Он взял конверт и сказал:

– Садитесь, пожалуйста.

Колвин сел напротив Уиллса и терпеливо ждал, пока тот прочитает протокол допроса. Комиссар был щупл, лыс, в очках, на вид лет пятидесяти. С первого взгляда его можно было принять за скромного служащего какой-нибудь страховой конторы. Частые появления Уиллса в резиденции правительства на Даунинг-стрит не привлекали ничьего внимания. Однако Уиллс напрямую общался с премьер-министром и министром внутренних дел.

– Ваши впечатления? – сказал Уиллс, дочитав протокол.

– Он сумасшедший, – ответил Колвин.

– Мы все немного сумасшедшие. Что еще?

Не более того.

– Я ни в чем теперь не уверен.

Я даже не тосковал по моему прежнему желанию.

– И не нужно быть уверенным. Я всего лишь спрашиваю о ваших впечатлениях. Он действительно знает всех этих людей?

Зайдя в спальню, прежде чем лечь, я выключил прикроватный светильник. Как и ожидалось, Òса оставила свой включенным. Она легла на бок, положив голову на руку, и погладила меня по плечу.

– Похоже на то.

– Мы начали халтурить, – заметила жена.

– Близко с ними знаком?

– Что ты имеешь в виду?

Колвин задумался.

– Ты сам знаешь.

– Вряд ли, сэр. Слишком уж громко он рявкает свое «яволь». Скорее офицер охраны, адъютант – что-то в этом роде.

Да, я знал, но украдкой сжал кулаки из-за того, что она настаивала на этом разговоре вопреки моему нежеланию его поддерживать.

– Вы думаете, он не фантазирует?

– Думаю, что нет, сэр. Я не знаю, действительно ли Гейдрих занимался фехтованием, но...

– Мне кажется, ты отдалился от меня в последнее время. Мы теперь почти не разговариваем подолгу. Просто я хочу узнать, не случилось ли что.

– Действительно. А ваш психиатр дал Рашу слишком большую дозу.

– Нет. Просто завал с работой, я уже тысячу раз объяснял. Нельзя все время быть на высоте.

– Он тоже так думает.

– Обязательно обижаться? – Она убрала свою руку. – Я спрашиваю, потому что беспокоюсь о тебе. После того случая в гипермаркете ты стал другим.

– Черт бы его побрал. – Уиллс посмотрел Колвину в глаза. – Специалисты по новым отраслям науки всегда слишком много о себе воображают. Но ведь вам на своем веку пришлось услышать немало признаний.

– Да вовсе нет. Мне, наоборот, кажется, что это ты ведешь себя странно.

– Не все они были правдивы.

– Я? И в чем это выражается?

– Опишите Раша.

– Мои личные впечатления?

Уиллс кивнул.

Я немного подумал. Во-первых, Òса стала на меня иначе смотреть, но как ей это объяснить? Во-вторых, меня стало раздражать в ней другое – как она по утрам оставляет в прихожей свою недопитую чашку кофе и иногда нависает над моим плечом, когда я сижу за компьютером. За поисковым браузером у меня всегда запущена чертежная программа, и когда жена заходит в комнату, я быстро меняю окошки. Тогда Òса начинает задавать мне вопросы по чертежу. Такие разговоры быстро становятся абсурдными, поскольку эта тема мне уже неинтересна. Я отвечаю односложно, пытаясь поскорее избавиться от Òсы. Не хочу, чтобы она отслеживала поток моих мыслей, шпионила за моими новыми знаниями.

– Очень крепкий экземпляр.

– Может быть, просто поспим? Я ужасно устал.

– В физическом смысле?

Я закрыл глаза, и ее рука вернулась. Теперь она проводила пальцем вдоль моего лба:

– В физическом тоже – как дубовая доска. Но он очень крепок и духом. Мне показалось, что он сопротивляется действию наркотика.

– А психиатр с вами не согласен.

– Ты помнишь годы, когда дети были грудными? Мы так вымотались, что начали терять друг друга и желание близости исчезло. Помнишь?

– Я ни в чем не уверен, сэр. К тому же я не психиатр. Мне кажется, что Раш полоумный, но его безумие...

Я ничего не ответил.

– Имеет рациональный характер, хотите вы сказать? – устало улыбнулся Уиллс. – Это состояние мне хорошо знакомо. Я и сам в нем постоянно пребываю. Как вы думаете, удастся вам что-нибудь из него вытянуть?

– В конце концов, мы решили заниматься любовью каждый вечер пятницы, даже если не хочется. Мы договорились: как выйдет, так выйдет, лишь бы опять испытать близость, хотя бы на мгновение.

– Сомневаюсь.

И постепенно мы вернулись в обычное русло, разве нет?

– Даже с помощью наркотиков?

– Но я же уже сказал, Òса, я устал до чертиков. Мне кажется странным, что ты не можешь отнестись к этому с пониманием. Давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

После этого я повернулся к ней спиной.

– Мне кажется, он хочет только одного – умереть, – сказал Колвин.

В ту ночь прошло несколько часов, прежде чем жена наконец уснула.

Этим часам я мог бы найти другое применение.

– Продолжайте.



Сегодня суббота, и вечером у нас гости. Их пригласили совсем не по моей инициативе. Òса продолжала пилить меня, и арсенал моих оправданий – чем дальше, тем больше притянутых за уши – закончился. Со дня того происшествия мы ни разу не приглашали гостей и сами не ходили на званые ужины. Я общался только с семьей. Все остальные, похоже, с нетерпением ждут вечера: придут Маркус и Йенни с детьми – ровесниками наших. Йенни работает вместе с Òсой копирайтером, а Маркус – консультант по развитию брендов. Я никогда до конца не понимал, что это означает.

– Психиатр придерживается того же мнения, сэр.

Полагаю, их обоих можно назвать приятными. Но сам бы я предпочел отменить их визит. Чтобы скрыть свою неохоту, я старался избегать Òсы – пропылесосил весь дом и даже уговорил детей навести порядок в своих комнатах. Òса съездила за продуктами и, судя по звукам, которые доносятся из кухни, начала готовить ужин. Из встроенной звуковой системы льется музыка какого-то радиоканала. Жена называет это сбором информации – она внимательно слушает рекламные ролики, с равными интервалами прерывающие музыку. Часто комментирует, какие из них сделаны качественно, а какие – нет. Будто кого-то это волнует, кроме руководителя проектов рекламного бюро.

– Если вы говорите это только для того, чтобы высказать свое согласие с психиатром, могли бы и не трудиться. Отчет психиатра я уже прочитал.

Внезапно я понимаю, что не знаю меню ужина. Насколько я помню, такое случается впервые. Обычно мы совместно планируем, кого и как будем принимать, и готовим угощение вдвоем, потягивая вино и беседуя, пользуясь тем, что вместе проводим время на кухне. А сегодня я даже не знаю, есть ли у нас в доме вино.

Когда я вспоминаю, как было раньше, меня накрывает тоска. Одновременно я начинаю испытывать непреодолимую усталость. Мне даже приходится встать на ноги и опереться о стену. Голова идет кругом. В какой-то момент я, поднявшись на ноги, закрываю глаза. Ужасные глаза тут как тут, я стряхиваю с себя наваждение и иду на кухню. Òса режет овощи и быстро оглядывается на меня, оторвавшись от разделочной доски.

– Нет, я не об этом, сэр... Понимаете, после того, как он убил Стритона... Стритон – это охранник...

Я подхожу и встаю рядом:

– Если хочешь, я могу нарезать.

– Это произошло у вас на глазах?

– Не надо, сама сделаю. Лучше прими пока душ.

– И так сойдет.

– Да, сэр. Раш прикончил его одним ударом и просто стоял на месте. Ждал. Даже ухмылялся. Не произнес ни единого слова, но смотрел с вызовом: мол, ничего не боюсь, даже смерти. Понимаете, сэр, я участвовал в недавних боях во Фландрии. Мне случалось видеть такое выражение лица у немцев.

В этот раз жена смотрит на меня чуть дольше. На секунду встретившись со мной глазами, она окидывает меня взглядом:

– Понимаю, что вы имеете в виду. Молодые прусские офицеры, да?

– Подожди, разве ты не собираешься помыться перед их приходом? И переодеться? Ты ходишь в этой одежде уже больше недели.

– Не только они, сэр.

Это замечание вызывает во мне злость. Она меня упрекнула. Обвинила. Может быть, даже уличила. Только что пробудившееся желание сблизиться полностью погасло, уступив место раздражению, вновь придавшему мне силы. Я уже больше не чувствую усталости. Хочет готовить без меня – пожалуйста, меня ждут более важные вещи, чем ее проклятые гости. Как, например, исследование морального кодекса человека. Именно этим я занимался последний раз, когда меня прервали. Я ухожу из кухни в кабинет, закрываю за собой дверь. Располагаюсь поудобнее и читаю последнюю строчку своих записей:

– Но чаще всего именно они. Мне тоже случалось это видеть, и я никогда не мог этого понять. Очевидно, нечто кастовое.

«ЧЕЛОВЕК – НАСЛЕДУЕМЫЙ МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС????? ПРОВЕРИТЬ!»

– Политика – не моя специальность, сэр, – невозмутимо ответил Колвин. – Но по виду Раша можно было точно сказать: он готов был сразиться сразу с десятью противниками и по меньшей мере пятерых из них уложил бы на месте.

Меня осенило, что должен существовать общий знаменатель. А иначе по какому признаку мы все определяем героя? В кинозале зрители единодушно болеют за того, кто победит в конце фильма, и жаждут наказания для злодея. Мне это представляется странным. Разве нас могут восхищать понятия справедливости, самопожертвования и морального пафоса, если мир, который мы строим, зиждется на их полном отрицании? Зачем мне идентифицировать себя с добрым и бескорыстным, если действительность учит меня, что легче всех высот достигают эгоисты? Мог ли идеал героя достаться нам по наследству? Как отпечаток, сохранившийся по какой-то причине в процессе эволюции?

– Как вы думаете, может быть, он просто был разгорячен?

– Это был не приступ ярости, сэр. Стритона он убил весьма хладнокровно.

Продолжаю искать дальше.

Уиллс снова взял в руки протокол допроса и зашелестел страницами. Потом сказал:

«В ходе эволюции сформировалось стремление принадлежать к группе. Кроме того, мы обладаем врожденным чувством справедливости. Помогать другим оказалось выгодным. Наша система вознаграждений настроена таким образом, что альтруистическое поведение вызывает прилив счастья наподобие эффекта от приема наркотиков. Такое поведение способствовало выживанию человечества. Мы созданы для спокойной жизни в группе равных, и ощущение принадлежности к этой группе должно быть для нас естественным. Проблемы нашего нового образа жизни критичны для перспектив выживания человечества. Нынешнее население Земли уже не может вернуться к охоте и собирательству, но новые знания о нашем происхождении могут помочь справиться с жизнью, претерпевшей огромные изменения и совсем не похожей на ту, для которой мы созданы. И вопрос не в том, почему многие страдают депрессией и соматическими расстройствами, а в том, как.»

– Гитлер, Гиммлер, Гейдрих, Шелленберг. При этом Раш разочарован в фашизме. Озлоблен. Мечтает о самоубийстве. И мне во что бы то ни стало нужно вытянуть из него информацию, которой он располагает. Даже сейчас эти сведения могли бы спасти немало жизней. Есть какие-нибудь идеи?

Дверь в комнату открывается, и я открываю свою чертежную программу. Эти линии похожи теперь на недоступный для понимания ребус.

В дверях стоит Òса.

Да, у Колвина была идея. Она пришла ему в голову только что, а Колвин не доверял идеям-скороспелкам. Он предпочитал обмозговать все и так и этак и только потом высказывать свое предложение вслух.

– Разве ты не собирался в душ?

– По-моему, вы что-то придумали, – заметил Уиллс.

– А что, если в качестве награды мы предложим ему смерть? – сказал Колвин.

– Нет.

Вечером состоялась неофициальная встреча. Эти двое встречались довольно часто, хоть и нерегулярно. Обменивались информацией, пытались выведать друг у друга разные сведения. Паттерсон занимал какой-то малопонятный пост офицера связи между американским посольством и штабом Эйзенхауэра. У него был поистине неистощимый запас американского виски, к которому Уиллс проникся искренней симпатией. В двадцатые годы Паттерсон учился в Гейдельберге и в качестве воспоминаний о студенческих годах имел на щеке шрам от сабельного удара. Поболтав о том о сем, Уиллс не смог удержаться от искушения и очень осторожно упомянул о Раше. Сделал он это весьма деликатно, желая проверить, какова будет реакция американца.

Я сижу к ней спиной, но слышу, как она вздыхает:

– Некоторые из немцев еще чопорнее и неприступнее, чем остальные, – сказал Паттерсон. – Откуда ваш клиент?

– Из Восточной Пруссии.

– Андреас, я серьезно. Не очень-то приятно, что приходится говорить тебе об этом, но вообще-то от тебя пахнет. Если тебе самому это не нужно, может быть, помоешься хотя бы ради меня?

– Так я и думал, – улыбнулся американец. – Значит, кое-что вы о нем все-таки знаете. А говорите, что из него не вытянешь ни слова.

– Да, кое-что о нем мы знаем.

Жена закрывает дверь чуть резче, чем это нужно. Я открываю поисковик и ввожу слово «солидарность». Это слово часто использовали мои родители, но сейчас его редко услышишь. Получаю 593 000 результатов. Меняю слово в строке поиска на «конкуренция» и получаю 9 470 000 результатов. Записываю цифры в свой блокнот, удаляю историю поиска и послушно иду в ванную.

– Стопроцентный нацист?

– Солдат. Происходит из военной семьи.

Вот стерва.

– Очень крутой?

– Очень.



Американец усмехнулся.

– Хотите, я взгляну на него?

Я долго стою под душем. Слишком долго, особенно с учетом того, что наши гости должны уже прийти. Потом, завернувшись в полотенце, останавливаюсь перед зеркалом и провожу пальцами по небритому лицу. Щетина у меня, как обычно, жидкая и растет клоками. «Борода твоя – два волоска да один завиток», – любит подшучивать надо мной Òса. Или, скорее, любила. Последнее время она постоянно на меня дуется.

– Да нет, не стоит.



Уиллс внезапно почувствовал усталость и мысленно выругал себя за неосторожность. Не следовало сообщать Паттерсону о существовании Раша.

– Ладно, забудьте о нем. Это не важно. Просто любопытная теоретическая проблема.

Когда я, чистый и гладко выбритый, выхожу к гостям, дети уже успели скрыться на верхнем этаже, а взрослые пьют шампанское на террасе. Приветственный напиток. На столе стоит миска с клубникой. Первая в этом году, по крайней мере, в нашем доме, а дальше теперь мои горизонты не простираются. Йенни одета в платье без рукавов, и от прохлады июньского вечера кожа у нее вся в мурашках. Маркус в костюме. Такой весь разодетый, аж противно. Подходит ближе, протягивая мне руку.

– Разумеется. А где вы его раздобыли?

– Так, случайно выудили, – осторожно заметил Уиллс, надеясь, что американец поймет его буквально: немца захватили где-то в море. Черт же дернул его проболтаться! Теперь увиливать бессмысленно – это лишь распалит любопытство Паттерсона.

– Здорово, Андреас! Рад тебя видеть! – Мы жмем друг другу руки, и, кажется, я даже улыбаюсь ему. – Как ты похудел! – продолжает он. – Классно подсушил мышцы. Ты что, на двойные тренировки в качалку ходишь?

– Как, вы сказали, его фамилия?

– Раш, – обреченно произнес Уиллс. – Но это действительно не важно. Давайте-ка лучше поговорим о докладе Шифа по Рурской области...

Кивнув, я подхожу к Йенни. Она подставляет щеку для поцелуя, и я, как обычно, теряюсь – справа начинать или слева, и сколько должно быть поцелуев. И кто, черт возьми, захочет целоваться с человеком, которого едва знает. Уж точно не я. Эта напасть прокралась в наши отношения лет десять назад и уж точно не по моей инициативе. Честно, не по моей.

Придет кто-нибудь или нет? – недоумевал Раш. Может быть, семя все-таки не прижилось? Шли часы, а он по-прежнему торчал в камере один, совершенно голый, без еды, без воды. Чувствовал он себя весьма скверно. Неужели англичане не поняли, как много он знает?

В конце концов из невидимого динамика раздался голос:

Я все время чувствую на себе взгляд Òсы. Моего нового надсмотрщика.

– Вы чего-нибудь хотите?

Раш молчал.

Повисает неудобное молчание. Судя по всему, мое появление прервало неторопливую беседу, обрывки которой я слышал из гостиной. Òса подает мне бокал с шампанским. Я беру в рот клубничину, швыряя зеленый хвостик на газон.

– Ничего не хотите?

Ни слова в ответ.

– За встречу! – восклицает Òса, поднимая свой бокал, и все повторяют ее движения. Ее улыбка выглядит напряженной, шея покрылась красными пятнами. С первым глотком жена наполовину опустошает бокал.

– Может быть, мы можем договориться? – поинтересовался голос, и Раш внутренне возликовал.

Теперь можно и ответить.

– Может быть, пойдем в дом? Здесь немного прохладно.

– Мне не о чем с вами договариваться, – сказал он. – У вас нет ничего такого, в чем я бы нуждался.

– Да нет, тут так приятно среди зелени. Нам, городским жителям, надо ловить каждый момент, чтобы побыть на свежем воздухе.

– Сомневаюсь, – произнес голос. – У нас есть многое, что вам было бы очень кстати. Например, еда.

– Но, с другой стороны, у вас под боком уютные летние террасы ресторанов и кафе.

– Я хочу только умереть.

– Вам больше не из-за чего жить?

– Это, конечно, так, но как выкроить время, чтобы там посидеть?

На этот вопрос можно не отвечать.

– Если вы и в самом деле хотите умереть, это можно устроить, – сказал голос.

– Да, это правда.

– Так устройте.

– Вы ведь, наверное, хотите умереть как подобает солдату. По всей форме, с расстрельной командой и так далее?

Еще одна пауза.

– Мне хватит и пистолета.

– Скорее бы уже потеплело!

– Хорошо. Пистолет, пустая комната, никакой спешки. Но заплатить за это придется дорого, гауптштурмфюрер. Вы готовы?

– Да уж точно, – кивает Йенни. – Я смотрела вчера прогноз погоды, к следующим выходным обещают повышение температуры.

– Я не готов разговаривать с тем, кого я не вижу, – ответил Раш.

– Вот это было бы здорово.

Я рассеянно слушаю, но быстро теряю интерес. Когда Маркус делает шаг навстречу и начинает беседу, я думаю совсем о другом.

Он твердо знал, что у него один-единственный козырь – готовность умереть. Очень мало что можно сделать с человеком, желающим смерти, – на него не подействуешь ни угрозами, ни убеждением. Он может диктовать собственные условия. Существуют, конечно, и пытки, но Раш сомневался, что англичане умеют их применять.

– Как у тебя дела? Много работы в последнее время?

– Вы убили одного из наших людей, – заметил голос. – Не хочется предоставлять вам еще одну возможность.

– Да, порядочно. А у тебя?

– Как хотите.

– Я ведь, черт возьми, раскрутил агентство, и новые заказы капают теперь постоянно. Свое дело я начал прошлым летом, и с зимы оно пошло в гору.

– Вы дадите честное слово?

Òса приносит бутылку шампанского:

– А вы ему поверите?

– Андреас, может быть, наполнишь бокалы? У меня еще много дел на кухне.

Говорить нужно обязательно с глазу на глаз, иначе ничего не получится.

Потом вновь наступило молчание, длившееся часа два. Молчание нарушил тот же голос:

Распознав укол в свой адрес, я следую ее инструкциям. Начинаю с бокала Йенни – шампанское вспенивается и переливается через край. Держа бокал двумя пальцами, она вытягивает руку перед собой, как будто капли обжигают. Я наполняю бокал Маркуса, на этот раз более успешно.

– Дверь открыта, гауптштурмфюрер. Выходите в коридор, поверните направо, там увидите еще одну раскрытую дверь. Войдите туда и закройте дверь за собой.

– А что значит «развитие брендов»? – Начинаю я свой вопрос, разливая шампанское. – Я никогда не мог понять, чем именно ты занимаешься.

– Зачем я буду это делать?

– О Господи, – закатывает глаза Йенни. – На сколько часов тебе хватит терпения его слушать? Я пока пойду помогу Òсе. – Она уходит, цокая каблучками.

– Вы ведь хотите, чтобы у нас состоялся настоящий разговор?

Лицо Маркуса принимает смущенное выражение, которое на самом деле слабо скрывает самодовольство. Понизив голос, он доверительно заговаривает со мной:

Раш вошел в указанную комнату и увидел, что она перегорожена надвое проволочной сеткой. Немец сел на стул, огляделся по сторонам. В камере пахло свежим деревом. Отлично, подумал Раш. Они оборудовали эту комнату специально для разговора со мной.

– Как видишь, заказов весной было с лихвой. Все пришлось подчинить работе, и в результате на домашнем фронте обострилась напряженность. Ну, впрочем, ты знаешь, каково это.

– Нет, что именно ты имеешь в виду?

В противоположной стене открылась дверь, и вошел тот же мужчина, которого Раш впервые увидел в Дублине. Мужчина сел за маленький столик по другую сторону проволочной сетки. Держался он довольно неуверенно.

Маркус застывает с бокалом у рта, пытаясь понять, шучу я или нет. На его губах дрожит неуверенная улыбка. Глядя ему в глаза, я несколько секунд выдерживаю паузу, прежде чем прийти ему на помощь.

– Женевская конвенция требует, чтобы я назвал вам свое имя, звание, порядковый номер. И больше ничего, – ответил Раш.

– И все-таки, чем конкретно ты занимаешься, консультируя по вопросам развития брендов?

– Это относится к военнопленным, – ответил Колвин. – Вы же не военнопленный. Вы участвовали в преступном заговоре с целью шантажа. Попросту говоря, занимались вымогательством.

Облегчение, которое испытывает мой собеседник, очевидно. Он меняет положение тела – я превращаюсь в клиента, которого надо убедить в уникальности его услуг. Маркус отставляет в сторону бокал. Уже вводная фраза сопровождается жестикуляцией.

– Я находился на нейтральной территории, откуда меня насильно вывезли вооруженные представители воюющей державы, – холодно произнес Раш. – Так что не будем навешивать друг на друга ярлыки.

– Можно сказать, что моя работа имеет единственную цель. Помочь заказчику повысить свою прибыльность. Меня призывают в тех случаях, когда компания или организация испытывает проблемы с идентичностью и нуждается в стратегии, которая поможет создать доверие к ее бренду. Моя задача – обеспечить, чтобы товар…

Мужчина кивнул:

Я наблюдаю за маленьким пятнышком на верхней губе собеседника. Оно двигается, когда он говорит, и спустя некоторое время я понимаю, что это родимое пятно. Не заостряя внимания на голосе Маркуса, я слушаю трели черных дроздов в тишине июньского вечера. Мой взгляд скользит по его плечу и устремляется в сад. В сумерках все предметы отбрасывают длинные тени. Периодически до меня доносится насыщенный аромат жимолости. Зелень раннего лета переливается множеством оттенков. Глаз видит различия между ними, но пересчитать все оттенки невозможно.

– Хорошо, значит, мы с вами на равных. Вы хотите свести счеты с жизнью. Я могу вам предоставить такую возможность, но взамен вы поделитесь с нами информацией. В зависимости от того, насколько ценной окажется эта информация, ваше желание или будет удовлетворено, или не будет. Но для начала давайте я уж сообщу вам, что вас ожидает в случае, если вы останетесь жить. Вы предстанете перед судом как член преступной организации, именуемой СС. Обвинительный приговор вам обеспечен. В зависимости от совершенных вами преступлений вас или отправят на виселицу, или надолго засадят в тюрьму.

Примерно то же самое говорил в Стокгольме Конуэй, подумал Раш. Вслух он сказал:

– и у нас наработаны очень хорошие контакты с социологами, изучающими поведение людей, и нейропсихологами, которые помогают нам измерить реакцию потребителей. С помощью позитронно-эмиссионного томографа можно увидеть, какие именно отделы мозга активизируются, когда участники эксперимента оценивают продукт или новую упаковку. Иногда мы так же измеряем частоту сокращений сердца, чтобы.

– А ты знаешь, что стало важнейшим изобретением в истории человечества?

– Я не предаю друзей.

– А я не говорю о ваших друзьях, меня интересуют ваши начальники. Насколько мне известно, они сами вас предали.

Маркус тут же умолкает, вид у него несколько разочарованный. Потом, пожав плечами, отвечает:

– У меня не такое уж высокое звание, – сказал Раш.

– Зато служба довольно необычная.

– Наверное, колесо?

Раш пожал плечами.

– Как я могу быть уверен, что вы меня не обманете?

– Нет. – Я допиваю остатки шампанского. – Сумка. Закинув голову назад, Маркус смеется:

– Вы не можете быть в этом уверены, – согласился Колвин. – Но я выполню свое слово после того, как вы мне выложите все.

– Вы даете мне честное слово? – спросил Раш.

– Это что, Йенни тебе наплела? Ее последняя сумка от Луи Виттона обошлась в восемь тысяч крон[22].

– Откуда вам знать, сдержу я его или нет.

– Меня интересует пока, готовы ли вы его дать.

Я ставлю свой пустой бокал на стол рядом с бокалом Маркуса:

– Если я его и дам, это ничего не изменит. Главное – не мое обещание, а мое решение. Если вы не расскажете мне все, тихой комнаты с пистолетом на столе не будет.

– И тем не менее.

– Когда человек изобрел сумку, появилась возможность приносить домой больше еды и делить ее между членами племени. Именно сотрудничество сделало из нас людей.

Колвин кивнул. Ему было ясно, что дальше разговор не пойдет, пока он не согласится.

– Хорошо, я дам вам честное слово, но в обмен на обещание с вашей стороны. Вы больше не будете нападать на наших людей.

Извинившись, я направляюсь в дом. С кухни доносятся голоса Òсы и Йенни, но я решаю подняться наверх к детям. Уже на лестнице слышна мелодия песни Rock you like a hurracaine[23]. Я задерживаюсь в дверях, и никто не замечает меня. Майя с Вильямом стоят на полу, как на сцене – каждый со своей игрушечной гитарой. Их гости изображают публику. Игра «Герой-гитарист» в полном разгаре. На экране телевизора на необъятном грифе гитары играют анимированные фигурки. Разноцветные лампочки показывают, когда надо нажимать подсвеченные клавиши на пластиковых детских гитарах. Все вместе не имеет совершенно никакого смысла. Если бы они потратили столько же времени на обучение игре на настоящей гитаре, они уже успели бы стать виртуозами. У Майи больше очков, и проигрывающий Вильям сдается еще до окончания песни.

– Согласен.

– Ну хорошо. – Колвин высморкался. – Начнем с имени, звания и порядкового номера. Потом вы расскажете нам о жизни гауптштурмфюрера Франца Раша со всеми подробностями. А там посмотрим, куда повернет дело.

Я выхожу на балкон. От шампанского мои мысли стали банальными. В ногах чувствуется усталость, и я пристраиваюсь на шезлонге.

– Для начала одно условие. Точнее, четыре условия.

– Слушаю вас.



– Брюки, сигареты, еда и немного коньяку.

– Что ж, что касается брюк, у меня возражений нет, – сказал Колвин. – Они и в самом деле необходимы, чтобы вы могли собраться с мыслями. Остальные три условия относятся к категории вознаграждений. То есть их надо еще заработать.

– Андреас!

Когда Раш начал отвечать на вопросы Колвина, он был одет в собственные брюки и носки, плюс к тому ему выдали рубашку цвета хаки и шлепанцы.

Кто-то кричит сквозь толщу воды. Голос проникает в сознание, и когда я понимаю, что это Òса, меня переполняет надежда. Она ждет меня, и я хочу к ней; если я только выберусь из воды, все будет в порядке. В следующее мгновение рука ложится на мое плечо. Открыв глаза, я вижу, что Òса уже подошла ко мне, но в ее лице читается одно лишь раздражение.

Когда немец – самостоятельно, без охраны, – возвращался по коридору в свою камеру, он был очень собой доволен, хоть и всячески это скрывал. Ему удалось добиться двух важных вещей. Во-первых, он может назначать свои условия; во-вторых, ему удалось до известной степени руководить ходом допроса. Не на сто процентов, но все-таки.

КОМИССАРУ УИЛЛСУ

– Ты что тут, уснул? – шипит она. – Знаешь, мне очень неловко стоять там одной на кухне и развлекать гостей. Но почему ты не можешь хоть немного помочь мне? Хотя бы составить нам компанию?

Отдел связи вооруженных сил с Интеллидженс сервис

Объект: гауптштурмфюрер боевых частей СС Франц Максимилиан РАШ. Протокол составлен капитаном третьего ранга Дж.С. Колвином.

1) Как Вам известно, вначале задержанного пришлось доставить в Англию и поместить в специальное помещение, где он не мог бы причинить себе ущерб. Это было необходимо в связи с тем, что задержанный проявлял суицидальные наклонности. Этот человек обладает феноменальной физической силой и высокой профессиональной выучкой. Первого же охранника, вошедшего в его камеру, он убил голыми руками. На попытки вступить в диалог не реагировал. Угрозы не действовали – наоборот, вызывали энтузиазм.

Жена отворачивается и уходит прочь, и только сейчас я обращаю внимание на ее платье. Похоже, новое, потому что я не припомню, чтобы видел его раньше. Каблуки стучат по лестнице, и я встаю, собираясь пойти следом. Именно тогда мне показалось, что я его слышу. Останавливаюсь и прислушиваюсь, чувствую, как воздух сгущается вокруг, прилипая к не защищенной одеждой коже. Мое внимание привлекает тепловой насос. Звуки доносятся от тепловентилятора – сначала просто шум, потом различимые слоги. Я подхожу ближе и внезапно понимаю, что тепловентилятор нашептывает мое имя. Два раза я слышу его отчетливо, потом долго стою, прижав ухо к металлической пластинке, но могу уловить лишь слабый свист внутри барабана. Ухожу с балкона озадаченным. Мне не страшно. Я считаю, что возникшее ощущение – это знак. Я на правильном пути. Меня окружает память предков, одобряющих мои поиски утраченной правды. Услышанный голос доверяет мне эту миссию.

2) Было решено прибегнуть к методам химического медицинского воздействия. Объекту ввели пентотал, однако обычного действия препарат на него не произвел. Высказывания, которые объект сделал под воздействием пентотала, представляли собой бессвязные, малопонятные выкрики.

3) Когда Рашу было предложено соглашение: в обмен на сотрудничество ему будет предоставлена возможность покончить с собой, объект пошел на контакт. Не вполне ясно, почему объект так сильно желает лишить себя жизни. Наш консультант-психиатр пришел к выводу, что заключенный Конуэй прав: для Раша смерть – дело принципа, вопрос уязвленного самолюбия. Если он не может жить по своим собственным правилам, то предпочитает не жить вовсе.

С вновь обретенными силами я спускаюсь по лестнице. В столовой едят закуску, и мое опоздание никто не комментирует. Òса избегает моего взгляда, я усаживаюсь на пустующее место напротив нее. Мой бокал наполнили красным вином. Я отставляю его в сторону. Вино затмевает мышление.

4) Допрос заключенного Конуэя дал нам возможность подготовиться к работе с Рашем.

Детская компания сидит за одним концом стола и не обращает внимания на подавленную атмосферу, царящую в лагере взрослых. Пятна на шее Òсы приобрели темно-красный оттенок, приборы в руках трясутся. Но меня это не волнует. Сегодняшний ужин был ее идеей, моим мнением пренебрегли. На балконе я только что получил подтверждение того, что за мной стоит само мироздание. Оно выбрало меня своим защитником. Человеку позволительно быть забывчивым, но природа помнит все.

5) Раш поставил условие: давая показания, он не будет предавать своих личных друзей. Условие было принято, хоть и с некоторыми оговорками. Начав давать показания, объект говорил долго и без принуждения.

– И какие у вас планы на отпуск? – интересуется Маркус, или же просто хочет прервать молчание.

6) Биография.

Родился в Берлине в 1910 году. Сын помещика Максимилиана Раша.

Вытерев рот салфеткой, Òса отвечает:

Место жительства: собственное поместье близ Ландсберга, Восточная Пруссия.

Образование: императорская гимназия в Баден-Бадене; Берлинский универститет, офицерская школа СС в Бад-Нойберге. (Примечание: в иные времена Раш наверняка, следуя семейной традиции, поступил бы на службу в один из прусских полков.)

– Мы еще не решили окончательно. Дети в конце июня поедут в Испанию к родителям Андреаса. Они переехали туда, когда вышли на пенсию, и дети очень любят у них гостить. Ведь правда?

Майя с Вильямом соглашаются, начиная с энтузиазмом описывать своим гостям житье в Испании.

В СС вступил в 1933 году, намереваясь сделать военную карьеру. В ту пору многие немцы аристократического происхождения стали членами СС. Раш говорит, что вступил в эту организацию в один день с князьями Гессенскими, Кристофом и Вильгельмом. В ходе допроса Раш подтвердил, что служил в полку личной охраны Адольфа Гитлера. По престижу и личному составу эта часть похожа на лейб-гвардейскую бригаду британской армии.

– Мы с Андреасом тоже туда съездим несколькими неделями позже, а куда поедем потом, пока не знаем.

В «Лейбштандарте» Раш служил с 1934 до 1940 года; в его обязанности входила охрана фюрера.

Впервые за ужин жена смотрит на меня. Столкнувшись со мной взглядом, она устремляет его в тарелку.

По словам Раша, в 1940 году по личной просьбе он был переведен в боевые части, сражавшиеся во Франции и Бельгии. Награжден Железным крестом 1-го класса – за участие в боях под Сент-Этьенном, где Раш служил в танковой группировке фон Клейста. Был ранен, вернулся в Германию, после излечения в госпитале вернулся на службу в «Лейбштандарт». Во время русской кампании 1941 года награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями. Орден вручил ему сам Гитлер. В последующие годы Раш участвовал в трех специальных операциях под руководством штурмбаннфюрера СС Отто Скорцени: освобождение Муссолини в Гран-Сассо; нападение на дворец адмирала Хорти в Будапеште; диверсионный рейд во время наступления немецких войск в Арденнском лесу 15 декабря 1944 года.

Вступает Маркус. В ответ на вопрос он подробно делится их собственными планами на отпуск, и я перестаю слушать, улавливаю только отдельные слова и включаю ассоциативное мышление, пока слова не начинают складываться в более осмысленный контекст. Сейчас речь идет о телевизионных передачах, и я вспоминаю о своем незаконченном рассуждении. Достаю записную книжку и читаю:

7) Стенографический отчет. Вскоре после начала допроса я убедился, что необходимо вести дословный протокол, который прилагается ниже. Согласно Вашим инструкциям, сначала я спросил Раша, что ему известно о Гитлере.

«ЧЕЛОВЕК – НАСЛЕДУЕМЫЙ МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС?????»

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Когда вы в последний раз видели Адольфа Гитлера?

РАШ: Лично? На похоронах Рейнхарда Гейдриха в Берлине, в июне 1942 года.

Потом я прислушиваюсь некоторое время к разговору о телевизионных передачах и начинаю понимать, в чем заключается моя логическая ошибка. Если мы обладаем врожденной способностью к сопереживанию и чувством справедливости, почему тогда почти все развлекательные телепрограммы основаны на исключении из группы путем голосования? Открываю новую страницу своего блокнота и записываю:

СЛЕДОВАТЕЛЬ: А с тех пор?

РАШ: Не видел.

«ЧЕГО НЕ ХВАТАЕТ??????? ПРИВЛЕЧЕНИЕ ОБРАТНЫХ ИНСТИНКТОВ? ПОЧЕМУ?????»

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Как близко вы были с ним знакомы?

РАШ: Два раза обменялся рукопожатием. Он знал меня в лицо. Иногда здоровался со мной кивком.

Рисую длинную стрелку и пишу в нижней части страницы:

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Но вы не были с ним в близких отношениях?

РАШ: С фюрером никто не состоит в близких отношениях, кроме разве что Геббельса и Бормана. Но я часто находился поблизости от него.

«ТЕЛЕПЕРЕДАЧИ МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ, ЧТОБЫ ПОМОГАТЬ ЛЮДЯМ. ТАКЖЕ МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЛЮДЕЙ В ПРОИЗВОДСТВЕ ТЕЛЕПРОГРАММ».

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Когда именно?

РАШ: Когда он садился в автомобиль, выходил из автомобиля, присутствовал на военных парадах, посещал различные учреждения и заведения. Правда, мне не полагалось смотреть на фюрера – я должен был смотреть по сторонам, а не пялиться на Гитлера.

Убрав записную книжку обратно в карман, я обнаруживаю, что Òса наблюдает за мной.

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Значит, ничего особенно ценного вы не знаете.

– Может быть, пора убрать посуду и подать горячее?

РАШ: Если бы я спросил вас, что вы знаете о Черчилле, что бы вы мне сказали? Я говорю лишь то, что знаю наверняка.