Каждое зернышко пшеницы хранит в себе будущие бескрайние поля.

Оплодотворенная яйцеклетка заранее знает, станет ли она котом, китом, жирафом или человеком.

Гены – всего лишь отдельные слова. Инструкции по их использованию содержатся в невидимом пустом пространстве, связывающим между собой все частицы вселенной. Я – не изолированная единица в бесконечном космосе, основа моего существа связана со всем остальным, и если где-то вдалеке в системе произойдет сбой, мой организм тоже откликнется на него.

– Андреас, любимый, я просто хочу помочь тебе.

Быть избранным опасно. Многие организации хотят заполучить мои знания, и «Новый глобальный мозговой трест» готов пойти на все что угодно, лишь бы я умолк. Я не могу никому доверять. Даже своей семье. Дети сейчас в Испании, но Òса осталась следить за мной, она хочет отправить меня к врачу, но я-то знаю их истинные намерения – выудить у меня информацию и не дать распространить истину, которая может подорвать действующий порядок. Если истина выплывет наружу, нам придется ломать устоявшиеся взгляды на мир, разрушить все общественные структуры и начинать все заново. Если все на этом свете взаимосвязано, мы уже не сможем нанести урон другим, не навредив при этом самим себе. Нам пришлось бы тогда пересмотреть понятие «человек».

Будиль

По окну струится непрерывный дождь. И вчера было то же самое. «Ну и погода в этом году выпала на период отпусков» – будет говорить народ, возвращаясь на работу. Лето так и не пришло. Тем, у кого впереди зимняя темнота, придется тяжко. Так что и в моем положении можно найти преимущества. Погода – не единственное, что утратило свое значение. Меня, например, уже больше не беспокоят колебания процентной ставки, растущая безработица и кризис европейской экономики. А еще мне никогда больше не придется идти к зубному и гинекологу. Возможно, я рассуждаю немного эгоистично, но в моей ситуации это неизбежно.

Больше я никогда и никуда уже не пойду.

Как относиться к этому факту? Грань между смирением и отчаянием тонка. Я провожу свои дни, балансируя между ними и стараясь не впадать в крайности.



У меня включен телевизор. Показывают соревнования по легкой атлетике на Олимпийских играх в Лондоне. Усэйн Болт скоро попытается побить свой собственный мировой рекорд. Мне это все не очень интересно, но звук трансляций успокаивает. Я – одна из миллионов зрителей и некоторое время еще буду среди них.

Теперь я часто лежу в постели. Сил хватает лишь ненадолго. Периодически я прибегаю к помощи кислородной маски. Меня должна бы одолевать скука, но время течет быстро как никогда. Правда, тиканье старых настенных часов из дома родителей отца я уже больше переносить не могла и попросила Маргарету остановить маятник. Она приходит ко мне каждый день, приносит с собой еду или разогревает что-нибудь, оставленное социальным работником, и вино мы пьем теперь здесь, у меня. Я все еще могу глотать. Маргарета купила мне целую пачку праздничных соломинок для питья. Но из уголка рта все равно немного подтекает. Промокнув капли, она обычно замечает, как все-таки удачно, что я предпочитаю белое вино красному. Маргарета – удивительный человек, и я благодарю высшие силы за то, что она есть.

Прошел месяц с тех пор, как я поведала ей о своей болезни. Это оказалось сложнее, чем я думала. Несколько каких-то жалких, сотню раз обдуманных слов вслух звучат значительно хуже. Внезапно все становится таким окончательным и бесповоротным.

Признаться, что умираешь, – непревзойденный способ противопоставить себя другим. Маргарета расстроилась, но, слава Богу, не испугалась настолько, чтобы покинуть меня. Я боялась подобного, ведь что может быть страшнее человека, дни которого сочтены? В языке даже нет места для подобающих слов. Маргарета умна и понимает, что достаточно уже одного ее присутствия.

Люди странно воспринимают окончание жизни. Мы с отчаянным упорством пытаемся отрицать его. А ведь смерти не избежать никому, это – единственный достоверный факт среди множества неопределенностей. И все же мы мало приучены смиряться со своей судьбой. Мы знаем, но молчим, сохраняя по отношению к смерти зловещее отчуждение.

Смерть смотрит на нас с первых полос газет. Она окружает нас как развлечение и новостной повод. Видеть ее на расстоянии мы привыкли, но отдельный акт смерти – совсем другое. В идеале он должен свершаться за кулисами, потому что плохо сочетается с тем, как мы живем. С индивидуальными свободами, правом выбора и правами владения. Мы полагаем, что можем контролировать свою жизнь, но смерть разрушает эту иллюзию. Когда настает наш черед умирать, мы оказываемся не готовы, хотя и знали об исходе заранее.

Именно так получилось со мной. Пятимесячного обратного отсчета не хватило, мне следовало начать раньше. Приблизиться к мысли о смерти и попытаться привыкнуть к ней. В результате я поняла одну вещь, которую мне хотелось бы осознавать с самого начала: готовиться к смерти – лучший способ научиться жить.



Я оплатила все счета и упаковала вещи в коробки, красиво их надписав. Убрала свою одежду из шкафа. Виктории не нужны лишние проблемы. Дочь унаследует квартиру в том же виде, в каком она досталась мне от отца. Завещание составлено, лежит в конверте на кухонном столе. Там есть еще несколько слов от меня – то немногое, что ей необходимо знать.

Все остальное стало излишним. Я уже не помню, что казалось мне таким важным. Весь этот обобщенный в голове опыт, обозримый ворох воспоминаний. Можно подумать, я напрасно потратила время, если смерть означает, что все исчезнет. А можно выбрать и другую точку зрения, рассматривая это как очищение. Как я могу просить Викторию перенять мои мысли? Я и сама была бы благодарна за возможность избежать многих из них, так зачем же передавать их далее? Даже если я объяснюсь миллионами слов, ничего не изменить.

Нет, я хотела рассказать ей о своей жизни ради меня самой, оправдываясь судьбой. Небольшая спасительная беседа в завершение тридцати лет недопонимания. Все хорошо, что хорошо кончается. Но так просто не отделаешься. Как вышло, так вышло, и сейчас, когда назад ничего не вернуть и все настолько запущено, что уже поздно, с этим ничего не поделать.

Мне осталось лишь несколько тщательно подобранных последних слов. В Голливуде, ей-богу, просят прощения, примиряются и вместе рыдают, найдя ответы на все вопросы. В реальной жизни все сложнее. Ну, что скажешь, если правда причинит слишком много боли?

Я уже не понимаю, на что надеялась, пытаясь разобраться.



У людей есть срок годности. Мой уже истек. Я падала несколько раз по пути в ванную, и мне уже трудно следить за гигиеной. Завтра придет кто-то из Комитета по соцзащите и сотрудник Фонда социального страхования. Они вместе должны оценить мои потребности в помощи, на сколько часов мне выделят сиделку.

Таким образом, переломный момент будет пройден.



Самая сокровенная печаль переживается в одиночестве, мне не разделить ее с Маргаретой. Глубоко сосредоточившись, я пытаюсь отдалиться от бытия. Все жизненные заботы развеиваются. Тело, кажется, стремится к минимальному расходу энергии, как будто хочет вернуться к своим истокам.

Время пришло, ведь в чем ценность жизни, когда все другое исчезло?

Я завидую тем, кто верует. Тем, кому не приходится самим выдумывать цель всего, что было и есть. С приближением конца совершенно естественно обратиться к религии, но мои сомнения во всех раундах одерживают верх. Даже в моменты, когда во мне поднимается паника. Я всегда с подозрением относилась к тем, кто считает, будто у них есть ответы на все вопросы. Вокруг так много разных мировоззрений, и так многие ученые пытались разрешить загадку, а ни одного неоспоримого доказательства так и не нашли. Поэтому я заняла выжидательную позицию, но обладать мужеством значительно легче на безопасном расстоянии. Поэтому, защищая себя, я ношу крест, открывая душу для всех возможностей.



Выключив телевизор, я прислушиваюсь к тишине. Некоторое время я еще буду подчинять умирающее тело своей воле. Встану с постели, попытаюсь сварить себе чашечку эспрессо и буду наслаждаться им, сидя в кресле у окна. Там я буду наблюдать, как каждая капля дождя спускается вниз по оконному стеклу.

Я оставляю старое позади. Когда-то мы должны позволить себе сдаться.

Может быть, я решу, что сегодняшний вечер станет последним в моей жизни.

Подумать только, если бы я знала, что однажды этот выбор станет моим единственным утешением.

Виктория

В последний день отпуска я спускаюсь в метро и еду в южном направлении. Держу путь в пригород, который раньше у меня никогда не было повода посетить. Дорога займет тридцать семь минут. Я вбила адрес в приложение-навигатор на смартфоне – оно показывает, что от станции метро надо будет пройти четыре минуты пешком.

Желтая папка от Роберта целый месяц лежала на кухонном столе, мозоля мне глаза. Мои друзья успели устать от рассказов о ее содержимом. Беседы с Турбьёрном прерваны на лето, так что и он мне не поможет.

Незаметный камушек, застрявший в ботинке. Так можно описать обнаруженного двоюродного племянника. Тем более что родился он у существовавшего втайне от меня двоюродного брата, которому на тот момент было семнадцать и которого я уже никогда не увижу. Кому-то это может показаться незначительным, но для человека, лишенного родственников, это ощутимая потеря.

Камушек непрерывно царапал меня – в разгар праздника середины лета, который я отмечала у друзей на островах, во время шопинга в Нью-Йорке и на протяжении всей оставшейся части отпуска, вопреки обыкновению проведенной дома, в Стокгольме. Несмотря на упорные попытки выбросить его из головы, меня все время беспокоила мысль о Кевине Юханссоне.

Фейсбук ничем помочь мне не смог. Среди множества пользователей с таким именем вычислить двоюродного племянника невозможно, и номер его телефона мне тоже не удалось раздобыть. Ни телефона Кевина, ни его мамы по имени Лизетт, проживающей по документам по тому же адресу. В конце концов я решила написать письмо. Несколько простых строчек о нашем родстве, завершающихся вопросом, не хочет ли он встретиться. Но, занеся руку над почтовым ящиком, я остановилась, внезапно осознав, что таким образом я утрачу контроль. Вдруг он не ответит – что мне тогда делать?

Я понимаю, что Кевин стал навязчивой идеей. Он – желанная, но неожиданная находка, отклонение от маршрута в поиске родной души – хотя есть родственники поближе, с которыми мне следовало бы пообщаться. Теперь я часто просыпаюсь с ощущением, что мне надо позвонить матери. Порыв очень быстро проходит, уступая место гордости, утверждающей, будто это она должна мне позвонить. Конечно, я сама попросила маму оставить меня в покое, но раз в жизни ей не помешало бы проявить хоть немного настойчивости.



Ветка метро заканчивается выходом на поверхность, и я схожу на перрон. Пройдя мимо скульптуры Карла Фредрика Рейтерсверда, изображающей завязанный пистолет, спускаюсь вниз по лестнице. Слава Богу, что я взяла с собой зонтик. Цифровая карта указывает мне дорогу. В такую погоду, похоже, все сидят по домам, мне практически никто не встретился по дороге, и вот, спустя несколько минут я у цели. Ряд выцветших бетонных многоэтажек – типичный пример массового жилищного строительства. Почти на всех ярко-желтых балконах, которые тщетно пытаются оживить собой фасады, установлены спутниковые антенны. Дверь в подъезд открывает женщина в хиджабе с детской коляской – я помогаю ей выйти и после этого захожу в дом. Стряхивая воду с зонта, останавливаюсь перед табличкой с номерами квартир в подъезде. Кевин и Лизетт живут на девятом этаже. Отбросив последние сомнения, направляюсь к лифту. Лифт весь расписан, и по пути наверх сердце начинает учащенно биться. «Привет, я двоюродная сестра твоего отца. Привет, меня зовут Виктория, я приехала рассказать, что прихожусь двоюродной сестрой твоему умершему отцу. Привет, я хожу на психотерапию и выяснила, что ты – мой единственный родственник. Можно войти?»

На двери красуется детский рисунок – четыре фигурки разного роста со стрелками над головами: Мама, Кевин, Кассандра и Мелисса. Я тороплюсь позвонить в дверь, пока моя нервозность не остановит меня. Обтерев вспотевшие ладони о брюки, достаю желтую папку Роберта. В квартире слышны шаги. Дверь отворяется, но не полностью – ее удерживает цепочка. В просвете мелькает лицо полной блондинки с пирсингом в брови.

– Да?

– Здравствуйте, прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Виктория Бергстрём, и я пришла к вам по несколько странному делу: я недавно узнала, что отец Кевина – Стефан – приходится мне двоюродным братом. – Рывком развязываю тесьму на папке, чтобы прибегнуть к помощи доказательств. – У меня не так много родственников, вот я и подумала, что было бы здорово с ним встретиться.

– Стеффе умер.

– Да, я знаю, прошу прощения, я имела в виду Кевина. Моего двоюродного племянника.

Несколько секунд проходит в молчании. Начинает плакать ребенок, и дверь притворяют, но потом изнутри доносится скрежет цепочки и дверь распахивается.

– Кевина нет, но вы все равно заходите. Я его мама.

Она одета в тренировочные брюки и майку, на бедре сидит ребенок. Увидев меня, он перестает плакать, но ненадолго, в скором времени плач раздается с новой силой. Сняв обувь, я иду за ней вглубь квартиры. Прохожу мимо детской сидячей коляски в прихожей.

– Меня зовут Лизетт. Можете пока присесть. Я только схожу за соской.

Она кивает в сторону гостиной. Огромный плоский телеэкран показывает соревнования по легкой атлетике на Олимпийских играх в Лондоне. Мне представляется, что я слышу голос отца, сидящего на диване перед телевизором: «Зачем бежать изо всех сил к бессмысленной точке, чтобы побить ничего не значащий рекорд?»

Это один из тех вопросов, на которые было лучше даже не пытаться ответить.

Я подхожу, чтобы рассмотреть висящие в рамках фотографии улыбающихся детей. На одной из них – мальчик лет семи с подрастающими кривыми передними зубками. У него темные вьющиеся волосы, совсем не похожие на мои – прямые и светлые.

Присаживаюсь на одну из сторон углового мешковатого дивана светло-серой кожи. На стеклянном столике передо мной стоит тарелка с подсохшими кусочками недоеденной картошки фри и недопитым стаканом кока-колы.

– Хотите что-нибудь, кофе или колу?

– Нет, спасибо. Как ее зовут?

– Мелисса.

Лизетт сажает ребенка на пол. Смакуя соску, девочка тянет руки к разбросанным повсюду ярким игрушкам. Я исподволь рассматриваю Лизетт. Майка обтягивает складки на ее животе, и я вспоминаю свой панический страх, когда весы в фитнес-клубе показывают какой-нибудь лишний килограмм. Пожалуй, я даже слегка завидую тому, что она не боится носить одежду, которая открывает больше, чем скрывает. Это так не похоже на мои привычки.

– Сколько ей?

– Скоро год.

– Значит, это сестра Кевина?

– Да. Правда, сводная. Со Стеффе мы прожили вместе всего несколько лет.

– Понятно.

– Знаете, мы были совсем юными, когда встретились с ним, я родила Кевина в восемнадцать.

– Ой да, мне показалось, что вы выглядите слишком молодо, чтобы иметь семнадцатилетнего сына.

Кажется, Лизетт не замечает комплимента. Некоторое время смотрит на ребенка, потом подходит к балкону. Снаружи по-прежнему хлещет дождь. Приоткрыв дверь, она тянется за пачкой сигарет; закурив одну, выпускает дым изо рта.

– Как так оказалось, что вы со Стеффе кузены?

– Наши матери были сестрами, но тетю я никогда не видела, она умерла в год моего рождения. А там на фотографии – Кевин?

Бросив взгляд в сторону рамок с фото, она кивает в ответ:

– Это он в первом классе.

– А сейчас он в гимназии или чем-то другим занимается?

Секунду Лизетт смотрит в окно. Потом, совершенно неожиданно, начинает плакать. Все еще зажимая пальцами сигарету, пытается закрыть лицо руками. Плачет почти беззвучно, но плечи сотрясаются от рыданий, и я сижу в замешательстве, не зная, как реагировать на такое откровенное выражение чувств. Я совсем не знаю эту женщину. Что мне сказать ей? Что, если мое сочувствие смутит ее, или того хуже – разозлит? Оглядываюсь вокруг, чтобы хотя бы найти для нее салфетку или что-нибудь в этом роде.

– Как вы?

Она сопит и, повернувшись ко мне спиной, выбрасывает сигарету. В просвете между майкой и штанами угадывается татуировка. Это кажется очень интимным, и вместе с плачем для меня это уже перебор – я встаю, чтобы найти уборную и принести кусочек туалетной бумаги. Когда я возвращаюсь, Лизетт сидит на диване, обхватив руками подушку в форме сердца.

– Спасибо. – Она вытирает нос. – Извините, просто, по правде говоря, мне сейчас хреново.

– Понятно. – Это все, что я смогу из себя выдавить. В сложившейся ситуации я чувствую себя неуверенно и некомфортно. Я осознаю, что ожидала, будто с вновь обретенной родней у меня моментально возникнет душевная близость, а вместо этого испытываю редкостную неловкость.

– Мне надо было сказать вам это сразу, как вы пришли, но… это чертовски тяжело.

Лизетт вздыхает, и на ее лице появляется измученная гримаса: – Кевин задержан за ограбление.

Я сижу неподвижно: полные надежд фантазии, которые я вынашивала целый месяц, разбиваются вдребезги. Я представляла, как мы с Кевином пьем кофе или навещаем могилу моего двоюродного брата, или даже победоносно устраиваем сюрприз для моей матери.

Мы обе долго храним молчание. Взгляд Лизетт пуст. Во мне бурлят вопросы, которые я приехала сюда задать. Пока я собираюсь с мыслями, она сама берет слово.

– Я думала, что теперь все в порядке. Я имею в виду, у Кевина.

Поднявшись, она подходит к балкону, чтобы зажечь еще одну сигарету.

– Он перестал общаться со своей старой местной бандой и поступил в гимназию в центре города. Знаете, они занимались всякой дурью, еще когда им было лет по двенадцать, – воровали, потом попались на хулиганстве. Кевина поставили на учет, мы ходили на беседы, но что я могла с ним поделать? Он меня не слушал. У меня был тогда тяжкий период, я только что рассталась с отцом Кассандры. Потом, к концу средней школы, стало еще хуже, и в конце концов Кевин попался на незаконном вождении. К тому моменту он уже достиг возраста административной ответственности, ему выписали штрафы, оплатить которые пришлось мне, а иначе они хранились бы в службе судебных приставов, пока ему не исполнится восемнадцать.

Сделав затяжку, Лизетт выдыхает дым в приоткрытую балконную дверь.

– Но, кстати, штрафы эти на Кевина подействовали. Он видел, как я надрывалась, чтобы оплатить их, и после этого образумился.

– А что Стефан? Он вам совсем не помогал?

– Стеффе? – Лизетт произносит его имя с презрительной усмешкой. Да что вы, он периодически появлялся с каким-нибудь дурацким подарком для Кевина, чтобы потом опять исчезнуть.

– Из-за чего он умер?

– Разбился на машине.

– Ох, и как Кевин воспринял смерть отца?

Лизетт пожимает плечами.

– На самом деле, для него мало что изменилось. Но расстроился, конечно. Кевин всегда восхищался папашкой, слова дурного про него при Кевине сказать было нельзя – сын отца в обиду не давал.

Мелисса подползла к ее ногам и начала проситься на ручки.

– Мне от Кевина доставалось, хотя я всегда была рядом с ним, неотступно. А Стеффе достаточно было вспомнить о сыне в день рождения, да еще и не в каждый, и Кевин уже боготворил его.

Лизетт тушит сигарету и закрывает балкон, потом, взяв девочку на руки, сажает ее к себе на бедро.

– Вы, наверное, читали об этой аварии, о ней много писали в газетах. Он въехал в ограждение и перевернулся, спасаясь от полицейской погони. Но, черт возьми, машина-то была краденая, чего же он хотел?

– Машина Стефана?

– Да, ваш двоюродный брат зарабатывал на жизнь не совсем честным трудом, если можно так выразиться. Его отпустили домой на побывку, и вот чем это кончилось.

Я бросаю взгляд на желтую папку, лежащую на журнальном столике. Информации становится все больше и больше, но я внезапно задумываюсь: зачем она мне? Почему я вдруг решила, что кровные узы решат мои проблемы?

– А вам известно что-нибудь о его матери?

– О матери Стефана?

– Да.

– Нет, ничего. Ему ведь было всего пять лет, когда она умерла. Потом была вереница приемных матерей, но к моменту нашей встречи он ни с кем из них не общался. Все свое детство он переезжал из одной приемной семьи в другую.

Подойдя ближе, Лизетт опять садится на диван с Мелиссой на коленях. Девочка сидит, упершись в мамин живот, и украдкой посматривает на меня. Протянувшись за стаканом, Лизетт делает глоток колы.

– Я понимаю, что у Стеффе было кошмарное детство, но жить с человеком, который никому не доверяет, чертовски сложно. Он даже мне не доверял.

Бросаю взгляд на экран телевизора. Приближается финал в спринте, крупным планом показывают готовящегося к забегу Усэйна Болта. Откинув голову на спинку дивана, Лизетт прикрывает глаза.

– Ну, черт возьми, Кевин, разве можно быть таким дураком?

На мгновение я задерживаю взгляд и внимательно смотрю на нее.

– Вам удалось переговорить с ним?

– Нет, Кевину запрещены свидания, но в полиции говорят – он дал признательные показания. Ему нужны были деньги на какую-то поездку с классом в Берлин, и все его одноклассники могли позволить себе оплатить ее. Ну, знаете этих подростков из центра, с богатенькими родителями. – Она вздыхает, потирая глаза. – Хотя на самом деле здесь есть и моя вина. Я твердила, что ему надо попытаться получить это хваленое элитарное образование, думая, будто так проще всего оторвать его от местной банды. Но откуда, черт возьми, мне взять средства на новые мобильные телефоны, одежду известных марок и вечеринки в ресторанах? Бывают месяцы, когда я с трудом наскребаю денег на еду. Конечно, он стал там изгоем.

Я опять гляжу на фотографию в рамке. Кевину семь лет.

– А что за ограбление-то?

– Он ограбил ювелирный магазин.

– Ой.

– Да, я знаю, полнейшее безумие. В качестве оружия он использовал свой пневматический пистолет – обычную дурацкую игрушку. Он получил его в подарок от Стеффе на Рождество несколько лет назад. – Лизетт усмехается, возводя глаза к потолку. – Спасибо Стеффе. Большое тебе спасибо за такую помощь.

Телевизионные комментаторы ликуют. 9,63 секунды. Новый олимпийский рекорд.



Иногда отношение к своим собственным невзгодам можно изменить очень быстро. На обратном пути к станции метро я избавилась от нескольких иллюзий. Поездка на метро занимает те же тридцать семь минут, но в этот раз время тянется значительно дольше.

Выйдя на станции Карлаплан, я позвонила однокурснице по юридическому факультету, которая, насколько я знаю, стала достаточно успешным адвокатом по уголовным делам. Она обещала проверить, что это за дело, и, если Кевин захочет, готова представлять его интересы.

Я прошу ее не из-за того, что он – мой родственник.

Хотя нет, наверное, отчасти и по этой причине. Потому что при более глубоком размышлении я начинаю испытывать необъяснимое чувство вины.



По пути домой захожу в продуктовый магазин в здании торгового центра. Пора пополнить запасы еды для завтраков. Отпуск закончился, завтра вновь вернутся будни, но в этот раз возвращение ощущается по-другому. Раньше я всегда стремилась вернуться на работу. Считала, что будничные рутины проще отпуска, который мы обязаны наполнить успешным содержанием. Может быть, пришло время сменить профессию? Найти себе новый жизненный путь, уже не основываясь на необходимости выиграть спор со своим отцом? Как раз когда я обдумываю такой поворот, раздается телефонный звонок. Поставив сумки с продуктами на кухонный пол, бросаю взгляд на экран мобильного телефона и вижу ряд цифр – значит, этот номер в моих контактах отсутствует.

– Слушаю, это Виктория.

– Добрый день, Виктория. Ведь я разговариваю с Викторией Бергстрём, дочерью Будиль, правильно?

– Да.

– Очень хорошо. Вы знаете, я близкая подруга вашей мамы, меня зовут Маргарета. У вас есть сейчас возможность поговорить, не отвлекаю?

У меня холодеет в груди.

– Нет, совсем не отвлекаете. Что-то случилось?

– Нет, или скорее да, но… Надеюсь, я правильно поступаю, что звоню вам. Просто мне кажется, вам надо знать о том, что ваша мама тяжело больна.

Кухня внезапно делается маленькой.

– Как больна?

– Тяжело больна. Она болеет уже давно, но в последние месяцы ее состояние значительно ухудшилось.

Будиль рассказала, что вы хотели на некоторое время прервать общение, но я думаю, вам бы лучше увидеться с ней.

– Это серьезно?

– Да, Виктория, к сожалению, серьезно.

«Насколько серьезно?» – хочу закричать я, но молчу. Я даже не двигаюсь, только чувствую, как мир вокруг сужается в тесный пузырь, охвативший меня целиком. Все понятно по ее тону, он выразительнее слов.

– Я знаю, насколько для Будиль важно, чтобы вы пришли. На самом деле, это сейчас для нее – самое важное.

Я прикрываю рот рукой. Чувствую, как подступают слезы. Произнесенные ею слова леденят душу.

Самое долгожданное от мамы.

– К сожалению, звонить вашей маме без толку, ее речь стала невнятной, и она перестала пользоваться телефоном. Но если хотите, у меня есть ключ от квартиры, потому что ей немного тяжело вставать, чтобы открыть дверь.

– Где она сейчас?

– Она живет в переулке Йорана Хельсинге в Старом городе. Если хотите, я встречу вас у дома.



Пакеты с продуктами остаются на кухонном полу.

Пока я жду такси, проходят самые долгие минуты моей жизни.

Андреас

«Идиот!»

– Тише!

А если я прижму руки к ушам, сильнее, еще сильнее. Я не хочу этого слышать!

– Оставьте меня в покое! Я хочу опять поговорить с тем, вторым.

«Его больше нет, маленький зассанец. Теперь в тебе живу я».

Смотрю на свое отражение в зеркале в ванной. Что-то закипает в моей голове, и кипит, и кипит. Мозгам мало места, они рвутся наружу. Кто-то подпитывает мои мысли извне. Голос тьмы пленил меня, окутав невидимым газом, и мне не выбраться. Я отрезан от внешнего мира, помощи ждать неоткуда.



Запах человеческого тела, смешанный с запахом мыла или дешевого одеколона. Теперь я вспомнил его. На школьном дворе. Он был несколькими годами старше меня и значительно сильнее. А другие, окружив нас, молча наблюдают. Никто не сбегает за подмогой, не позовет учителя, никто не придет мне на выручку. Когда это случилось впервые, я так испугался, что описался от страха. Зассанец! Нет никакого разумного объяснения, почему он выбрал именно меня, почему именно я раздразнил его интерес. Со временем я научился расслабляться и податливо принимать его удары, не оказывая сопротивления, потому что так он быстрее отстанет. Это постоянное чувство страха на переменах. Мой кошмар длился месяц, пока его внимание не переключилось на что-то другое.



Пол в ванной перекосило. Меня притягивает к сливному отверстию. Держусь за раковину – если отпущу ее, соскользну вниз по скользким керамическим плиткам, и меня затянет в канализацию.

За мной пришли. Взломав компьютер, отследили историю моих поисков в Интернете. Нашим беспроводным доступом манипулируют, управляя через него моими мыслями. Я выдернул все кабели, но и это не помогает. Воздух пропитан микроволнами. Они в курсе, что мне все известно, и теперь всеми силами хотят заставить меня молчать.

– Андреас?

Отец? Не может быть, он в Малаге, и я бы не услышал его голос оттуда. Просто голос тьмы хочет обмануть меня. Если бы папа был здесь, он бы спас меня.

– Андреас, это я, твой отец. Я отпираю дверь ванной снаружи.

«Идиот. Он не сможет помочь тебе. Тебе не уйти».

Вижу папино отражение в зеркале рядом с моим. Он кладет руки мне на плечи. Мы смотрим друг на друга, и он улыбается мне, но все равно выглядит грустным, а я по-прежнему не понимаю, реален ли он. Там, где он прикасается ко мне, покалывает, будто иголками. Òса наблюдает за нами, остановившись в дверях. Папа выводит меня из ванной и провожает в гостиную. По окнам стекает вода. Отец усаживает меня в кресло. Голова раскалывается. Тело гудит от усталости, но мне все равно тяжело усидеть на месте.

– Как ты, Андреас?

– Ты в Испании.

– Нет, я здесь. Òса попросила меня приехать.

Жена по-прежнему стоит в дверях.

– Òса на их стороне.

– На чьей?

– Она хочет заставить меня пойти к врачу, но я здоров. Она не верит моим словам.

«Идиот».

– Замолчите! Оставьте меня в покое!

Отец с Òсой обмениваются взглядами. Возникшая между нами невидимая стена пугает, но мне необходимо добиться, чтобы папа мне поверил. Он – мой последний шанс. Я поднимаюсь, и Òса вздрагивает. Папа кладет руку мне на плечо.

– Посиди немного, Андреас!

– Ты должен выслушать меня. Òса мне не верит.

– Я слушаю тебя. Присядь.

Моя записная книжка. Я присаживаюсь, достаю ее из кармана. Пролистываю до важной страницы и протягиваю отцу.

– Прочитай про себя, чтобы другие не слышали.

Отец начинает читать, но скоро захлопывает книжку и откладывает на журнальный столик.

– Но почему ты не читаешь дальше?

– Потом почитаем.

– Отдай ее мне.

Вздохнув, отец выполняет мою просьбу. Мне плевать, что меня могут услышать, он должен понять, мне необходимо найти важные страницы, чтобы папа поверил мне.

– Андреас. – Взяв меня за руку, он закрывает книжку. – Мы можем попозже почитать, что ты написал. Òса всего-навсего хочет помочь тебе, и мы с мамой тоже. Именно поэтому я приехал домой в Швецию.

Ноги дрожат и подергиваются. Их не удержать на месте. Смотрю на Òсу. Все тот же чужой взгляд, сопровождавший меня в последние месяцы. Она подходит и, присев на корточки, берет меня за руку – от ее прикосновения жжет кожу.

– Андреас, миленький, не злись опять. Я разговаривала с Каролиной.

«Зассанец».

– Она рассказала, что ты с марта не был на работе.

– Зачем ты разговаривала с ней?

– Из полиции пришло письмо. – Поднявшись, Òса подходит к книжному шкафу. Вскрытый с длинной стороны конверт лежит поверх книг.

– Вот видишь, папа, она читает мою почту.

– Òса была вынуждена это сделать, Андреас. Мы знаем, что произошло, полиция поймала грабителя. Они пытались связаться с тобой по телефону, но ты не отвечал.

Òса возвращается и берет меня за руку:

– Андреас, любимый, тебе надо было все мне рассказать. Я так многого не понимала. Если бы я знала, то, наверное, смогла бы помочь тебе раньше.

Слезы текут по лицу Òсы. В течение мгновения до меня начинает доходить лежащая практически на поверхности мысль. Но она исчезает вновь, прежде чем я успеваю осознать ее. Они перерезали все связи.

«Ты чувствуешь, как жжет руку, которую сжимает Òса? Это оттого, что она читает твои мысли».

Отдернув руку, я бросаю взгляд на телевизор, на розетку для беспроводного доступа в Интернет. Провода опять подключены. Она обманула меня. Я вскакиваю, чтобы выдернуть их из розетки, и в этот момент у отца звонит мобильный телефон.

– Да, хорошо. Входная дверь открыта, можете заходить.

Я с удивлением гляжу на него, потом на Òсу:

– Кто может заходить?

Бросив на меня быстрый взгляд, жена выходит в прихожую. Отец, улыбаясь, делает несколько шагов в мою сторону, а я, попятившись назад, повторяю свою вопрос:

– Кто к нам идет?

– Не бойся, Андреас, они только побеседуют с тобой. Они хотят помочь тебе. Тебе надо помочь, чтобы ты смог немного поспать. Если проспишь хотя бы одну ночь, сразу почувствуешь себя лучше.

Воздух в комнате сгущается. Он царапает кожу, от него чешется лицо.

– Кто поможет мне выспаться?

– Дежурная бригада из больницы в Накке. Все нормально, Андреас, не надо бояться. Мы с Òсой сами попросили их приехать.

«Не верь ему, они хотят убить тебя, зассанец».

Я выбегаю на кухню. Вижу из окна их автомобиль. Регистрационный номер КСЛ 173. Команда Сохранения Лжи. 73 – год моего рождения. Единица означает число лиц, подлежащих уничтожению.

Через открытую дверь кухни вижу отца. Из прихожей доносится приглушенная речь. У меня горит лицо. Их шаги слышны все ближе и ближе, но меня никто не готов защитить. Я один, совсем один. Никто мне не верит, и мне не на кого больше положиться.

– Здравствуйте, Андреас. Меня зовут Мария, а это – мой коллега Рольф.

Они облачились в обычную одежду. Тот, которого зовут Рольф, несет с собой сумку прямоугольной формы.

В воздухе душно от микроволн, в груди жжет, и я начинаю размахивать руками, чтобы не задохнуться. Я вижу, как Òса шевелит губами, но ничего не слышу.

«Hasta la vista, baby»[28].

Ко мне приближается отец, но я отталкиваю его, двое злоумышленников пытаются поймать меня, но я оказываюсь сильнее, бросаюсь в прихожую и хватаю ключи от машины. Дождь словно разъедает каплями лицо. Скорее в машину и запереть двери, я не вижу, есть ли за мной погоня.

Умчаться.

Убежать.

Нет, не убежать.

Уехать на машине. Я уезжаю. Мне надо в Малагу, спасать Майю и Вильяма. Их необходимо обезопасить. В аэропорт Арланда. Дождь хлещет по лобовому стеклу. Мне надо в Арланду, но на магистрали Вермделеден я выезжаю не на ту полосу. Орстинский тоннель – ловушка, но меня не останавливают. Автомобиль проскакивает мимо их радаров.

Энергия тьмы. Материя тьмы. Девяносто шесть процентов вселенной. Они сами оттуда, и Голос тьмы говорит за них. Я должен найти четыре процента Материи света.

Это единственное, что защитит меня и Майю с Вильямом.

Магистраль Эссингеледен. Знак «Дорожные работы». Мне приходится ехать медленно в средней полосе, главное не смотреть по сторонам, только не смотреть. Мой взгляд – как магнит, он притягивает к себе их всевидящее око, которое водрузили на высокой башне, чтобы обозревать все вокруг. Ему все видно.

Еду дальше, кругом машины – рядом, позади и впереди – но какие из них меня преследуют?

Вот трасса Е4, которая ведет в Арланду. Проезжаю Чисту, Солентуну, Рутебру.

За мной пристроилась машина, черный автомобиль, автомобиль тьмы. Лица водителя не видно, но я знаю, что он меня преследует, они нашли меня, надо съехать с шоссе. Вот съезд, скорее, скорее, скорее – черная машина продолжает свой путь по магистрали, но теперь они знают, где я нахожусь. Надо успеть исчезнуть, прежде чем за мной вышлют нового преследователя. Дорога сужается, они обрушивают на меня потоки дождя, чтобы ухудшить видимость. Капли образуют знаки на лобовом стекле, но дворники стирают их сообщения раньше, чем я успеваю понять смысл. Дорога делает резкий поворот перед указателем «РУСЕРСБЕРГ», там я смогу укрыться, увижу гору и, наконец, обрету покой[29]. Снова прямой участок дороги – я разгоняюсь.

– Я – управляющий тайным знанием, поверенный полной луны!

Красные огни. Мигающие красные огни. Они устроили западню, перегородив дорогу желтым шлагбаумом, и посылают звуковые сигналы прямо мне в голову.

Они думают, что смогут остановить истину.

Они думают, что смогут поймать меня.

Нет, не смогут.

Будиль

Жизнь никогда не перестает удивлять. Она способна изумить даже в трепетную минуту перед самым финалом. По крайней мере, если решаешь, как я, организовать свою смерть, пользуясь последней возможностью бессильного сохранить контроль.

Как же я была не права.

Пока времени до критического момента оставалось достаточно много, эта мысль вселяла оптимизм – смертельная доза снотворного давно хранилась в стакане. Я все подготовила, еще когда могла пользоваться левой рукой. Тот, кто наполовину парализован, не в состоянии выдавить из упаковки таблетки – это я предусмотрела. Старалась продумать все до мелочей.

Но в августовский вечер, который должен был стать для меня последним, я сидела в кресле перед окном.

Жизнь больше всего любишь тогда, когда знаешь, что скоро ее лишишься.

Подожду минутку. Может быть, еще одну? Дождь закончился, и мысль о том, что больше его уже никогда не увидишь, кажется нелепой. Как и сама смерть. И зачем нужна эта жизнь, если она изначально обречена? На что нам смерть? Если в конечном итоге все лишено смысла, зачем нужна эта единственная в своем роде Вселенная, где все будто идеально спланировано? Я никого не просила давать мне жизнь, это решение приняли без моего участия, но теперь, когда, приложив немалые усилия, я наконец к ней привыкла, ее вновь у меня отнимут.

Я долго терялась в своем отчаянии, впадая в безысходность. Безрассудное желание жить дальше боролось во мне со страхом остаться. Я безумно боюсь. Испытываю ужас от того, что ожидает меня перед смертью. Думаю, с болью я справлюсь, меня пугает не она, а беспомощность, полная зависимость от других. Пугает необходимость полагаться на чужую милость.

Я превращусь в нуждающуюся в помощи.

Эта мысль вселяет бо́льший ужас, чем сама смерть. Ведь помогать должна я. Так было всегда, и только так я умею. Теперь мне понятно, как я жила. Помощь стала моим жизненным кредо. Право на существование я обретала, лишь пренебрегая собой и своими интересами. Первое время, узнав о болезни, я думала, будто Кристеру повезло, что он встретил такую, как я. А как бы он иначе выжил? С его мраком в душе и неспособностью находить друзей, фобиями, которые он в себе культивировал, и огромным страхом быть покинутым. Я была рядом. Всегда рядом, смягчая тревоги мужа и обеспечивая быт, с которыми он сам не справлялся. Я полагала, что делаю благое дело и своим самопожертвованием приношу пользу. Но где проходит граница? Решимости природный цвет краснеет в лихорадке мыслей, и я уже больше не уверена в своей правоте[30]. Далеко ли я ушла от Лиллиан, чья чрезмерная опека лишь убеждала его в собственной неполноценности?

Отстранившись, я вижу целостную картину. Вижу нашу взаимозависимость. Я так успешно реализовывала свою острую потребность быть для кого-то важной, что с годами стала незаменимой. Так мне казалось. Поэтому можете представить мое удивление, когда в тот вечер я получила эсэмэс от Кристера. Сидя один на один со стаканом, уместившим в себе смертельную дозу таблеток, я услышала сигнал мобильного телефона.

«Это не вопрос, а просто уведомление. Пять месяцев назад ты оставила наш совместный капитал, не заявив на него претензий. Я принял решение продать таунхаус и, хотя это тебя и не касается, могу сообщить, что планирую переехать в Испанию. Я купил дом, адрес которого тебе знать не нужно. Однако Виктория получит мои контакты, когда я перееду. Кристер».

Ну что тут скажешь? Признаюсь, я почувствовала, как накатывает злость, но прежде чем она успела охватить меня, к своему удивлению, я начала смеяться. Не от радости – нет, это было бы преувеличением – а от абсурдности ситуации. Однажды доходишь до черты, за которой отношение других теряет всякое значение, ведь при окончательном подведении итогов учитываются лишь собственные поступки.

Так что живи с миром, Кристер, здоровья тебе и долгих лет жизни. Придет и твое время посмотреть смерти в лицо.

Именно в тот момент я услышала, как повернулся ключ в замке. Взгляд тут же упал на секретный стакан с таблетками, но мое тело уже не умеет торопиться. Стакан остался стоять на своем месте, когда до меня донесся голос Маргареты.

– Привет-привет! Не бойся, это я. У меня сюрприз. Услышав, как гремят вешалки, я попыталась повернуть голову в сторону прихожей. Зашла Маргарета и резко остановилась, увидев, что я сижу в кресле.

– Ничего себе, ты тут сидишь? А я только что говорила, что ты с трудом встаешь с постели.

Милая, дорогая Маргарета. Подумать только, какую подругу преподнесла мне судьба. Да, до кресла мне добраться удалось, но исключительно по делу и вставать с него я никогда уже больше не собиралась. Стакан с таблетками я тоже не думала, что придется прятать, и вот, Маргарета застала меня врасплох, неспособную сделать ни то ни другое, и раскрыла мою тайну. Я буду ей вечно благодарна. Даже не бросив укоризненного взгляда, она успела спрятать стакан как раз в ту минуту, когда вошла Виктория.

Пришла моя дочь, и вечер, который должен был стать в моей жизни последним, стал нашим первым.



Приближение смерти обладает удивительной способностью смягчать весь подавляемый гнев, покрывая его налетом примирения. Непреодолимые препятствия становятся ничтожны. Впервые мы можем общаться по-настоящему. В прежних обидах поставлена точка, и мы бережно расходуем то немногое время, что мне осталось. Слова не нужны. Наши взгляды отражают одну тоску на двоих. Нам осталось только проживать каждый день, не заглядывая вперед; безмолвными часами дочь держит мою руку и, несмотря на неподвижность, секунды торопятся прочь. Виктория кажется такой маленькой. Совсем как девочка с моих фотографий на стене. Я вижу ее страх, бездонное отчаяние от того, что я ее покидаю. Она пытается скрыть его, но из-за постоянной угрозы своего ухода я все подмечаю. Слышу ее разговоры с врачами. Как она требует новых методов лечения, чтобы остановить процесс, но то, о чем она их умоляет, сродни чуду. Сохраняя выдержку, я стараюсь поддерживать ее. Как я рада, что она рядом. Что нам даровано это время. Но теперь я уже стремлюсь к своему концу.

Теперь я готова.

И все же буду жить, пока смогу. Ради Виктории я выдержу кульминацию своего бессилия.

Я останусь до тех пор, пока она меня не отпустит.

Стойка для капельниц украшена красным елочным шариком. Это Маргарета повесила его к Рождеству. Вот уже четыре месяца как подруга и дочь не отходят от меня.

Больше мне ничего не нужно.



Я прожила жизнь.

Это что-нибудь да значит.

И ведь это уже немало?