Пару минут спустя коллега подтвердил, что все в порядке, и полицейские по обе стороны от Гренса направились к входной двери.

Клеменс отходит, садится за свой стол и подпирает голову руками. Судья Райс ударяет по столу рукояткой пистолета и говорит так тихо, что все вынуждены податься к нему. Миссис Уайтхед, я понимаю, как тяжело далось это вам и вашим родным, но обещаю: если выругаетесь у меня в зале еще раз, то проведете сегодняшнюю ночь в тюремной камере. Вы поняли меня?

Да.

— Сожалею, парни, сегодня явно не мой вечер, — извинялся комиссар, — но вы хорошо сделали свою работу. Я хочу, чтобы об этом знали не только вы, но и ваше непосредственное начальство, и обещаю об этом позаботиться.

Да – что? Белобровое лицо судьи сделалось красным, как свекла.

Кофе оказался не менее крепкий, чем в прошлый раз. Пит Хоффман глотнул, ожидая, что вот-вот кольнет в груди, мысли придут в порядок и в голове прояснится.

Да, говорю я.

— А это я обнаружил среди корреспонденции в офисе на Васагатан в тот момент, который изменил все.

Да – что?

То есть гранатами они не ограничились. Ночной гость Эверта Гренса бросил на стол кипу бумаг.

Я понимаю, чего он добивается. Когда я была девочкой года на два старше Эйми, у нас с отцом случались серьезные склоки – главным образом из-за того, что постоянно спорила с ним по всякому мелкому поводу. И однажды дошло до края. Мы стояли на дорожке друг против друга, он задавал вопросы, а я смотрела ему в глаза. Мне нравилось, что я уже такого роста и могу смотреть ему прямо в глаза. Он что-то спросил, а я сложила руки на груди и сказала: Да.

— Вот здесь все это лежало.

Он сказал: Да – что?

За бумагами последовал пакет на мягкой подкладке, который Хоффман положил поверх кипы.

А я ухмыльнулась: Ага.



Он дал мне пощечину. Да – что?

Питу Кослов-Хоффману

Да. – Он снова ударил по щеке. – Да – что?



Да.

— Тот же машинный шрифт, что и на том конверте, и ни обратного адреса, ни отправителя. Тебе знакомы эти бумаги, — продолжал Пит. — Копии рапортов, журнальных записей… Оригиналы существуют в единственном экземпляре и хранятся в сейфах в полицейском отделении. Все это писал Эрик Вильсон, когда я был агентом полиции в мафиозных группировках, а он моим куратором.

Когда папа ударил меня третий раз, я сказала то, что он хотел услышать – да, сэр, – но не забыла этого и никогда по-настоящему не простила. И поклялась, что никогда не ударю моих детей. А сейчас оглядываю зал, ищу, кто встанет на мою сторону, поможет пережить это утро. Мистер Рамирес слегка кивает, и я думаю, каково ему живется здесь, в Одессе, после случившегося. Думаю, как там сейчас мать Глории и когда ей удастся снова увидеть дочь. Ведь это важнее всего, а вовсе не моя гордость. И я смотрю на судью, сжимаю губы и улыбаюсь. – Да, сэр.

Инспектор пролистал бумаги. Здесь был даже листок из белого конверта с сургучной печатью. Сначала страницы, разоблачающие кодовое имя агента — Паула, потом его настоящее имя — Пит Хоффман. Гренс поднял глаза на гостя, лицо которого при виде бумаг сразу преобразилось.

Ужас — комиссар узнал это выражение глаз.

Но он не отстает: больно видеть, когда молодая женщина, мать, позволяет себе так выражаться в суде.

Некто добрался до того единственного, что защищает в остальном уязвимого агента, — его анонимности.

И эта информация явно попала не в те руки.

Да, сэр.

Ядро мафиозной организации — ее святая святых и сокровенная тайна. Это то, о чем не говорят — таково их главное правило. Что, если гангстеры, в особенности те из них, к кому внедрялся Пит в качестве агента полиции, узнают, кто он есть на самом деле.

Благодарю. Этот молодой человек угрожал вам?

Что тогда?

Судья, он так себя вел – я ничего подобного не видела. Это как будто сам дьявол приехал ко мне на двор. С таким злом я в жизни не сталкивалась.

Он — покойник.

Вскакивает Клеменс. – Протестую! Угрожал вам – да или нет?

Зофия, Хюго, Расмус, Луиза — тоже.

Мэри Роз, угрожал ли он вам или вашим родным?

— Понимаю, в какой ты ситуации, — сказал Гренс. — И все-таки не могу взять в толк, чего они от тебя хотят. Что такого ты, по их мнению, должен для них сделать, чего не хочешь делать, потому что предпочел замаскироваться и увезти семью в безопасное место. Что это такое может быть — даже не догадываюсь.

Нет. Сэр.

— Вот здесь, Гренс. Послушай.

Вот, молодец, говорит Клеменс, и судья Райс откидывается в кресле. Заводит руки за голову. – Мистер Клеменс, у вас есть еще вопросы к свидетельнице?

Пит Хоффман вытащил из кармана мобильник, нажал кнопку и поднес к уху Эвента Гренса, чтобы тот мог лучше слышать.

Только один. Миссис Уайтхед, вы направляли ружье на мистера Стрикленда?

— …ты должен развязать войну… С оружием, которое называется FN BRG-15.

Вижу, как вздохнул Кит, перебирает свои бумаги и наклоняется вперед. Но на Стрикленда не смотрю. – Да, направляла.

— Я записал одну из наших бесед на телефон. Измененный голос может принадлежать кому угодно. Щелчки — в тех местах, где я вырезал ненужное.

* * *

Гренс прислушался. Они использовали исказитель голоса, иначе невозможно добиться такого механического звучания.

Виктор Рамирес стоит возле своей машины, уже взявшись за ручку двери, и видит, что я бегу к нему по парковке. Через десять минут мы должны вернуться в суд, а я, не пробежав и десятка шагов, уже задыхаюсь. Смотрю на свою грудь – не просочилось ли молоко на блузку, – и подхожу к мистеру Рамиресу, как будто, если окажусь близко, мне станет легче.

— Ты должен развязать небольшую гангстерскую войну и сделаешь это с помощью FN BRG-15… Сам решай, с какой группировки лучше начать… сам их выберешь, а потом позаботишься о рекламе оружия… намекнешь, что никто не застрахован…

Говорю: Простите. Я хочу помочь Глории.

— Теперь понял, Гренс? Им нужно создать спрос на новое оружие в криминальном мире. Быть вооруженными хуже, чем остальные, — их главный страх, особенно в преддверии гангстерской войны. Я нужен им как человек, не принадлежащий их миру, нейтральная сторона, так сказать. Те, с кем мы имеем дело, торгуют оружием в международном масштабе и хотят утвердиться на шведском рынке. Для начала продать небольшую партию суперсовременных автоматов, которых не существует, но которые, тем не менее, уже здесь. Ну а потом, если дело выгорит, в ход пойдет и остальная часть арсе- нала.

Глори, поправляет он и смотрит на небо, как будто меня нет.

— Которых не существует, но которые, тем не менее, уже здесь… — повторил Гренс. — Что это значит?

Можно с ней увидеться и поговорить, спросить, как она себя чувствует?

— Один экземпляр лежит в багажнике моей машины, припаркованной в квартале отсюда.

Он издает тихий смешок. Нет, мэм, говорит он. Нельзя. Он открывает дверь и садится за руль. Я хочу придержать дверь, но он мягко отводит мою руку.

Эверт Гренс вытащил еще пару бумаг из кипы на столе — наугад.

Вы уезжаете?

— Торговцы оружием, которые знают, кем ты был и на что ты способен… И вдобавок имеют своего человека в полиции.

Да, мэм.

— Руку, которая может далеко дотянуться, Гренс.

Мистер Рамирес, пожалуйста, попросите её дать показания.

Комиссар поднялся, и на этот раз не потому, что хотел воды или кофе. Его охватило беспокойство. Как и всегда, когда возникала необходимость что-то обдумать.

Вы все тут не услышите, что захочет сказать Глори. Понимаете, миссис Уайтхед? – Он закрывает дверь, заводит мотор и уезжает.

Итак, купленный полицейский. Который проник в сейф в отделе криминальных расследований, откуда вытащил бумаги, свидетельствующие об осведомительской работе Пита Хоффмана. Но кто в таком случае выкрал документы Заны Лилай из архива, тоже купленный полицейский?

* * *

Два коррумпированных коллеги зараз, не слишком ли много, или это один и тот же?

Кит встает и оттягивает воротничок на шее. Мэри Роз, вы можете еще раз описать нам, как выглядела Глория в то утро, когда появилась перед вашей дверью?

Да, могу.

Гренс мерил шагами прихожую — вдоль, поперек и по диагонали. Ничего не помогало. Он прошел спальню, кабинет и библиотеку. Вернулся. Вышел на балкон, где только и удалось немного расслабиться. Комиссара захватил вид ночного Стокгольма, суетливого даже в это время суток.

Только давайте быстро, говорит судья Райс. Если заставлю мою мадам ждать и у них там кончится филе, мне придется ночевать на воздухе с лошадьми. – Зал разражается смехом. Смеется Дейл Стрикленд – глухо, монотонно, от этого звука сводит зубы. Даже миссис Хендерсон улыбается. Не смеемся только мы с Китом Тейлором.

Дейян Пейович и Бранко Стоянович. Оба убиты в нескольких километрах друг от друга с разницей в несколько часов. В обоих случаях — пули с мягким наконечником, наполовину титановые, наполовину свинцовые. Оба были связаны с известными торговцами оружием. Друг с другом, по-видимому, тоже.

Когда я возвращаюсь на свое место, Стрикленд протягивает руку и большим пальцем касается моей ладони. Волоски у меня на руках встают дыбом. Дверь в конце зала открывается, и в узкой полосе света видна плавающая в воздухе пыль.

Но связаны ли они со всем этим, с Питом Хоффманом и теми, кто ему угрожает?

К нам быстро идет Кит, а присяжные сидят спокойно, не обращая на нас внимания. А может быть, в зале шум, и все нас видят, но я запомню всё именно так: тишина, и при воспоминании о ней мне всякий раз хочется закричать.

Это может быть случайным совпадением, иногда бывает и такое.

Именно так говорил Эрик Вильсон, шеф Гренса и бывший куратор Хоффмана, в кафе на Бергсгатан.

Мэри Роз, – едва слышно говорит Стрикленд. Ноготь его большого пальца тихонько царапает мне ладонь. Наручники все еще на нем, и я чувствую прикосновение металла к моему запястью. – Мэри Роз, – говорит он – и как же мне противно, что он знает моё имя, – я хочу сказать вам, как я огорчен, что причинил вам и вашим родным неприятности. Он улыбается, но губы сжаты. Когда всё это кончится, надеюсь снова вас увидеть в более приятной обстановке – у вас на ранчо или здесь, в городе.

Как полицейский, он не верил в совпадения. Верил ли в них Гренс?

Он говорил очень тихо; даже не уверена, что правильно расслышала. Но кое-что еще поняла про Дейла Стрикленда: он хитрее меня. Потому что, когда отвечаю ему, стараюсь, чтобы меня услышали все в зале. Ну, приходи, говорю я ему. С удовольствием разнесу твою поганую башку.

Комиссар вдохнул теплый воздух, облокотился на перила. При мысли о том, как легко через них перемахнуть и шлепнуться на асфальт бездыханным трупом, у него защекотало в желудке.

Сумасшедшая, говорит кто-то, и все начинают болтать одновременно, их бормотание наполняет зал, как далекие раскаты грома. Дейл Стрикленд ухмыляется, глядя на меня, а потом судья Райс ударяет по столу рукояткой пистолета. Губы у него сжались в ниточку. Миссис Уайтхед, говорит он, надеюсь, ваш муж присмотрит вечером за ребенком. Неуважение к суду.

Вечность.

Прекрасно, говорю я. Я вас не боюсь, старик. И пристав уводит меня.

На ночь я в тюрьме не останусь – только шесть часов в камере предварительного заключения. В четыре часа заседание закрывается, судья Райс подходит к камере и говорит: – Достаточно. Вы готовы идти домой, юная леди? Усвоили урок?

Нет, еще не время.

Да, отвечаю я.

И в случайности он тоже не верит. Вчера, на пути из подъезда дома по Бреннчюркагатан, 37 к дому по Оденгатан, 88, он сопоставлял в уме два убийства. А сегодня вчерашние события получили привязку к торговцам оружием, которые, угрожая Питу Хоффману, хотят внедриться на шведский рынок.

Да – что?

Гренс прикрыл глаза, и мысли о падении покинули его окончательно.

Да.

Он смотрит на меня долгим взглядом, и я думаю, что опять будет столкновение, но он только качает головой и уходит.

Глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз и вернулся к Хоффману, который сидел за кухонным столом, на том самом месте, где комиссар обычно пил свой утренний кофе.

Пока там ищут ключ и отпирают, блузка пропиталась насквозь, грудь тяжелая от молока, я с трудом могу выпрямиться. Прижав сумочку к боку, прохожу мимо дежурного полицейского и слышу, как за спиной в коридоре смеются. Смеются, когда выхожу из отделения, закрываю за собой дверь и иду через парковку к машине.

— Я согласен.

* * *

— Согласен?

Когда подъезжаю к дому Корины, ребенок бушует так, что на ходу отрываю пуговицу на блузке – скорее его утихомирить. Он кричит, царапает грудь, от острых ноготков остаются длинные царапины. Наконец, присосался – оба вздыхаем и закрываем глаза, успокаиваемся.

— Да, я стану твоим агентом в собственном отделении, и сделаю это ради тебя. Заодно попробую выяснить, кто из наших продался. Кто угрожает смертью детям, которых так люблю, чтобы закрепиться на черном рынке оружия. Но только при одном условии…

Уже дома, когда открываю банки к обеду, дочь не говорит мне ни слова – и ни слова, пока кормлю маленького, второй раз за два часа. И продолжает молчать, когда звонит телефон, а я не встаю с кресла, и её папа оставляет сообщение на автоответчике. Спать легли без капризов.

— Прости, не понял…

— Ты все понял верно.

В сумерках Корина переходит улицу, и мы устраиваемся на задней веранде. Я приношу кувшин грейпфрутового сока с водкой и отдельно бутылку водки. Корина берет пепельницу. Выключаем на веранде свет, оставляем дверь приоткрытой и сидим под темнеющим небом. Небо с багровым оттенком – признак того, что может налететь пыльная буря.

— И что за условие, Гренс?

Так где вы, черт возьми, пропадали весь день? – спрашивает Корина. Она зажигает спичку, вспышка отразилась в её глазах. Сегодня вечером поднялся ветерок и никак не решится, в какую сторону ему дуть и не подуть ли сильнее. Каждая вспыхнувшая и погасшая спичка, кажется, обладает собственной волей, как сжатый кулак.

Комиссар вскрыл упаковку с кексами «Мария», которые оказались до того твердыми и рассыпчатыми, что потребовалось срочно промочить рот глотком кофе.

Ну вот, думаю, есть возможность пробиться в темноте к другому человеку, рассказать правду. Но рассказываю Корине комедию о даме с подтекающим молоком, которая дерзит судье и попадает в кутузку. Рисую ей сцену – как обещаю Стрикленду застрелить его, а Кит Тейлор говорит: «Тьфу, черт», и судья стучит по столу пистолетом с такой силой, что, кажется, проломит дерево. И так хорошо рассказываю, что Корина смеется, не переставая. Забавнее рассказа про суд я не слышала, говорит она. Буду помнить до самой смерти.

И весь город тоже, говорю я.

— Сейчас я расследую два убийства, которые тоже, как я полагаю, связаны с дележом нелегального рынка оружия. Равно как и с тем, что происходит сейчас с тобой, Пит. Поэтому услуга за услугу. Я внедряюсь в полицейскую группировку, и ты становишься моим куратором. Ты, в свою очередь, внедряешься в банду торговцев оружием и работаешь на меня.

Она протягивает мне бутылку с водкой, и я доливаю её в стакан, наполовину полный грейпфрутовым соком. Насчет этого не беспокойтесь, говорит она. Забудется быстро.



Ну да. Забудут через неделю-другую. И обе смеемся. Обе понимаем, что эта история прилипнет ко мне на годы – и к Эйми тоже. Она будет дочкой сумасшедшей матери, полдня просидевшей в тюрьме. Этот день изменит нас обеих. Теперь, когда сядем играть в карты, заставлю её сражаться до последнего, и, если проиграет, разъясню, почему – и не в самых любезных словах. Будем часами стрелять на дворе по консервным банкам, и, если заноет, что устала и хочет поиграть с Деброй Энн или еще какой-нибудь соседской девочкой, велю ей бежать в проулок и подбирать банки. Расставь на заборе и давай еще раз. Еще раз, скажу ей. Еще! Пока не научишься попадать с первого раза.

Летний Стокгольм разноцветный, искрящийся, смешливый, — по крайней мере из окна автомобиля. Но если у тебя нет никакого желания участвовать в этом празднике, ты видишь только бестолково снующую толпу, то есть примерно то, что наблюдал Эверт Гренс, перемещаясь между парковкой на Свеавеген и северным подъездом отделения полиции со стороны Кунгсхольмсгатан. Пять с половиной минут — весь путь. Если, конечно, не глазеть на бесконечные мелькания за окном.

— Хермансон?

Когда отец захочет с ней повидаться, заставлю его приезжать в город, и двадцать лет пройдет, прежде чем снова ступлю на скудную красивую землю нашего ранчо, прежде чем сяду на нашей веранде и буду смотреть на закат, – и ничего между мной и небом, кроме грунтовой дороги и голосов: коровьих, птичьих, иногда – койота. А через несколько лет, когда Эйми вечером ускользнет из дома и поедет с друзьями на нефтеносный участок, я влеплю ей такую пощечину, что красный след будет виден еще и утром. И несколько лет не соберусь извиниться, а когда соберусь сказать «прости», каждое слово между нами будет как патрон в патроннике.

Он набрал ее, выходя из машины, и Хермансон ответила после первого сигнала.

Небо уже черное, во дворе темно, только два огонька сигарет да на бетоне тусклое пятно света из кухни.

— Да.

Вы подойдете? – спрашивает Корина, когда звонит телефон.

Слабый голос, будто сомневающийся.

Да ну, говорю я. – Купила машинку, она и ответит за меня. Обошлась мне почти в двести долларов, а заказывать пришлось в Далласе.

— Привет, ты не спишь?

Мы слушаем машинку, по двору разносится мой голос.

— Уже нет.

Господи, говорит Корина. Будет ли конец чудесам? Мне больше не придется бегать к телефону. Она хватает мою мухобойку, хлопает по столу – попалась! – и берет бутылку с водкой.

Гренс кивнул охране на входе, и те пропустили его, не спрашивая документов.

Ветер меняет направление, и нефтеперегонный завод дает о себе знать. Сидим выпрямившись, зажав носы, и ждем, что еще нам прилетит с ветром. В темноте раздается тягучий голос Кита Тейлора. Это Кит Тейлор, начинает он, и мы обе улыбаемся. Эх, девочка, говорит Корина, двумя пальцами зажимая нос. Была бы я лет на тридцать моложе. Ну, рожай там. И обе хохочем. Я чувствую, как уходит напряжение и отпускает спину.

— Мне нужна информация о Пейовиче и Стояновиче — все, что мы успели нарыть за день.

Новости для вас. Он делает паузу, и слышно, как открывает банку с пивом. Молчит долго, можно подумать, что положил трубку на стол и пошел куда-то – или машинка испортилась.

— Прямо сейчас, среди ночи?

Закончилось в четыре, говорит он. Нападение без отягчающих. Условное освобождение и денежная компенсация Рамиресам. Трудные эти дела. Извините, Мэри Роз. В пять часов его отпустили. Машинка выключается.

— Сейчас я поднимаюсь в лифте в отдел уголовных расследований.

Мы с Кориной сидим в темноте и молчим, но могу догадаться, о чем она думает. Предполагал ли хоть кто-нибудь, что его осудят? Кто-нибудь, кроме меня?

Он слышал, как она встала из постели, голос окреп.

Жаль, говорит она, но я уже на ногах – иду проверять окна и двери и как там дети. На обратном пути беру из чулана Старую Даму, проверяю, заряжена ли. Когда прихожу во двор, Корина видит у меня винтовку и со стоном встает. Вынимает из пачки две сигареты и кладет на стол.

— Чем ты там занимаешься, Эверт?

Если хотите мне что-то сказать, говорю я, давайте, ну. Только не вздумайте сказать мне «не злись».

— Чем занимался всегда, еще до твоего рождения. Значит ли это, что я слишком стар или что ты молода, решай сама, Хермансон. Но я занимался и занимаюсь тем, что расследую убийства. В том числе и двойные, как сейчас.

Да нет же, говорит Корина. Злитесь. Это единственное, что дает мне сил встать утром с кровати.

— Я имела в виду другое, Эверт. Ты изменился с тех пор, как вернулся из той квартиры, где когда-то убили четырех человек. Ты стал… уж слишком беспокойный, что ли… Как будто тебя и в самом деле что-то сильно задело. И вообще, ты теперь какой-то скользкий, скрытный. Я разговаривала с Вильсоном, Эверт, потому что переживаю за тебя. Ты, как бы тебе это сказать… Вот и сегодня вечером… позвонил, разбудил меня, пригрозил, что применишь табельное оружие, попросил выслать патруль… Полчаса спустя — снова звонок. На этот раз патрульные. Они сказали, что произошло недоразумение. Что ты не держал под прицелом взломщика, а пил кофе со старым другом… Вот и сейчас, Эверт. Ты будишь меня вот уже третий раз за ночь ради того, что может потерпеть по крайней мере еще несколько часов, до утра точно. Я повторяю вопрос, Эверт, чем ты там занимаешься?

Ветер усиливается, и впервые за всё это время думаю, что завтра или через день может пойти дождь. Корина трогает Старую Даму, большим пальцем гладит ложе. Красивая винтовка, Мэри Роз. У Поттера была такая же. Когда он умер, я отправила её Алисе. Они такие красивые, иногда забываешь, что они могут сделать. В общем, трудно быть одной с детьми весь день и каждый день. Понадобится помощь – скажите.

Двери лифта заело, когда он выходил наружу, за последнюю неделю такое случалось вот уже несколько раз. Когда же Гренс наконец выбрался из темноты в коридор, один только торговый автомат с бургерами и разными сладостями освещал его путь.

Я смеюсь. А вы просили?

Не поняла?

— Послушай, Хермансон…

Вы когда-нибудь просили помощи?

— Да?

Нет, говорит Корина. Ветер подхватывает прядки её жидких волос и сбрасывает ей на лицо. Она поворачивается, чтобы идти домой, пошатывается, держится за стол и чуть не падает, споткнувшись об удлинитель.

— Мне нужна документация. Все, что мы нарыли за день о Пейовиче и Стояновиче. Где я мог бы это найти?

Я берусь за шнур и прошу её подождать. Подхожу к штепселю и вставляю вилку. Свет заливает каждый уголок двора. Господи Боже! Корина моргает и закрывает лицо ладонями. У вас тут как тюремный двор.

Она задумалась.

По полу тянутся шесть белых удлинителей – каждый к алюминиевому софиту. Бабушка называла их «серебряными фонарями». Она развесила их, когда койоты стали воровать кур. Двор заполнен большими кругами света, только за края его цепляется темнота. Мне видно всё.

— Где, Хермансон?

— С кем ты встречался сегодня ночью?

Корина ушла; я стою, свет пронизывает мою юбку. Здесь, во дворе, в этот поздний час я не могу стрелять из Старой Дамы, поэтому беру ружье Эйми, мелкокалиберку. Расставляю банки из-под «Доктора Пеппера» на заднем заборе и выкуриваю Коринину сигарету. Потом сбиваю банки с забора, одну за другой, слушая, как они падают на землю. Когда приходит кот Дебры Энн, я прицеливаюсь в него. Он подкарауливает саранчу на шлакоблочном заборе, бьет лапой, и она падает в проулок. Я ставлю винтовку на предохранитель и думаю: каково это – убить кого-то просто из-за того, что можешь. Кот уходит, а я стою в темноте, смотрю на звезды, слушаю, как усиливается ветер. Потом просыпается малыш и плачет – опять проголодался, – убираю винтовку и иду к нему.

— Это не имеет никакого отношения к делу.

— С кем, Эверт?

Дебра Энн

— Старый приятель, я тебе о нем рассказывал.

Небо сделалось цвета старого кровоподтёка, и видна за пятьдесят миль туча пыли, летящая по улицам городов еще меньше Одессы – городкам вроде Пекоса, Кермита и Ментона. Рыжая мгла подхватывает перекати-поле, камешки, воробьев, всё, что может поднять, перенести и снова бросить на землю. Когда ветер налетает на эти иссохшие равнины, солнце исчезает и туча покрывает всё, что есть – водонапорные башни, загоны для скота, градирни нефтехимического завода, нефтяные вышки, поля сорго, рассеченные грунтовыми дорогами. За городом скот сбивается в кучу, коровы с безумными глазами мычат, призывая телят, чьи запахи унес ветер. На заводе люди слезают с башен и бегут что есть духу к бытовкам. Буровики бегут с платформ и прячутся в грузовиках, по трое втиснувшись в кабину. А новички, самые молодые в бригаде, и мексиканцы – те лежат в кузове, впопыхах накрывшись тяжелым брезентом, четверо или пятеро притиснувшись друг к другу, – задом к яйцам, стараясь не тереться друг об друга.

— И ты принял его за взломщика? Брось, Эверт…

— Другой версии у меня для тебя нет.

На Ларкспер-Лейн Дебра Энн стоит перед домом и смотрит, как над землей вырастает тысячефутовое облако. По улице кувыркаются газеты и катятся клубки перекати-поля. От пеканов отрываются ветки; электрические провода будто дергает рука сумасшедшего кукольника. От окна спальни миссис Шепард отрывается рама с сеткой, падает на соседскую клумбу анютиных глазок, встает торчком и уносится по улице. Дебра Энн приходит к дому Эйми, и они стоят на дворе с Лорали и Кейси, в глаза и волосы им набиваются песок и пыль, одежда облепляет тело. Позже они узнают, что в трейлерном поселке в Вест-Одессе от торнадо погибли пять человек. На заводе в смену мистера Ледбеттера рабочий упал с градирни, сломал шею и умер почти мгновенно.

Хермансон снова замолчала. Как будто не могла решить, стоит ли спорить с шефом, явно не настроенным пускаться в объяснения, которых она от него ждет, или лучше вернуться в постель?

Пыль закрыла солнце, и желто-серое небо приняло цвет спелой сливы. Буря набрасывается на девочек, но они продолжают стоять на дворе. Миссис Шепард открывает дверь и кричит: Девочки, что у вас с головами? Живо в дом! Они продолжают стоять. Но когда ветер на минуту стихает и всё замирает вокруг, они поднимают головы и видят, что небо стало лиловым – раскрашено под смерч, как говорит миссис Ледбеттер, – и птицы смолкли, и ветер гремит, как надвигающийся поезд. И тогда они бегут к дому Эйми.

— Часть в моем кабинете, — ответила она Гренсу. — На стуле, который стоит в углу возле окна, в пластиковой папке с буквами «П» и «С».

Вчера Джесси заработал последние деньги для выкупа грузовика, и Д.Э. сказала ему, что теперь надо только дождаться удобного момента. Сейчас она смотрит из кухонного окна у Эйми: интересно, чем он сейчас занят и думает ли о том же, о чем она? Лорали звонит домой и минуты две слушает крики матери. Отлупит меня, когда это кончится, говорит она девочкам. Кейси звонит в боулинг, сообщить матери, где она, а Д.Э. звонит на проходную олефинового завода, куда только что устроился папа. Она знает, что денег будет чуть меньше, зато приходить будет раньше и субботы будут чаще всего свободными. Может быть, жизнь станет полегче, говорит она подругам, и они кивают. Может быть.

Кабинет Марианны Хермансон находился в паре дверей от торгового автомата и в четырех от кабинета самого Эверта Гренса. Элегантный стул с сиденьем и спинкой из прозрачного материала она купила на свои деньги, потому что стеснялась предлагать посетителям казенный. Папка и в самом деле лежала на нем, под прозрачной обложкой Гренс увидел черно-белую фотографию головы Пейовича с пулевым отверстием на виске крупным планом.

Они столпились перед окном на кухне у Эйми, смотрят на воронкообразные облака и поедают всё, что попадется под руку. Звонит телефон; в кухню вбегает мать Эйми и берет трубку. Середина дня, а она еще в халате. Она держит трубку, слушает, наматывает провод на палец – палец становится темно-красным. Всё же кончилось, говорит она ровным голосом. Зачем вы опять звоните? И мягко кладет трубку на рычаг.

— Да, нашел. Где остальное?

В дальнем конце дома подает голос малыш, но миссис Уайтхед и не думает бежать к нему. Она достает из кармана сигарету и закуривает. На девочек, включая дочь, она глядит, как на незнакомых, думает Дебра Энн. И смотрит на часы над плитой. Еще только начало второго.

— Еще одна должна быть у Свена. Если, конечно, он не взял ее почитать на ночь, с ним бывает и такое. Я видела ее на его столе за телефоном.

Мама, почему ты меня не позвала? – спрашивает Эйми. Сильная буря. Может, будет смерч.

Свен Сундквист сидел в соседнем с Гренсом кабинете. За телефоном, как и говорила Хермансон, лежала папка, надписанная его размашистым почерком: «Торговцы оружием? Торпеда[5]».

Миссис Уайтхед подходит к раковине, отодвигает занавеску и смотрит в окошко. Значит, будет, говорит она и задергивает занавеску. Значит, будет. Несколько секунд она смотрит на сигарету и стряхивает пепел в раковину. Потом берет стакан и наливает холодный чай из кувшина.

— Есть. Где еще?

Вы не заболели? – спрашивает Кейси, качаясь из стороны в сторону. Её длинная юбка чуть не задевает пол.

— Посмотри в комнате стажеров, Лукаса и Амелии, с которыми ты познакомился на Бреннчюркагатан. Я просила их собрать информацию о вчерашних жертвах. Молодые лучше ориентируются в Сети, чем мы с тобой или Свен.

Нет, говорит миссис Уайтхед. Она отпивает чай и стоит, глядя на стакан. Её прямые волосы плотно прилегают к голове, глаза блестят, вокруг глаз темные круги. Похоже выглядела иногда мать Дебры Энн во время месячных. Дебра Энн ходила за ней из комнаты в комнату и спрашивала: Хочешь расскажу анекдот? Хочешь посмотреть телевизор, или посидеть на дворе, или полежишь, а я тебе почитаю книгу? В плохую неделю Джинни иной раз вообще переставала разговаривать. Могла часами лежать в ванне, листала «Нэшнл джиографик» и вздыхала так громко, что слышно было через закрытую дверь. Сегодня мать Эйми похожа на тростинку в бурю, думает Дебра Энн, – цепляется за землю, гнется, надеясь уцелеть.

— Не знал, что у них есть кабинет.

А может, и заболела, – у миссис Уайтхед вырывается лающий смешок. – Может, устала до смерти.

— У них его и не было, это я организовала. Раньше мы использовали эту комнату под архив, сразу за копировальным аппаратом.

Эйми оглядывается на подруг, и они разводят руками. Мама, что случилось?

Ясно. Это помещение опустело после того, как в подвале оборудовали общий архив.

— Мы помогли им прибраться, хозяйственный отдел дал два письменных стола. Очень неплохо получилось, как мне кажется. Не знаю только, как насчет норм охраны труда… помещение холодное, без окон, и вентиляции нет.

Она рассказывает девочкам, что вчера судья вынес решение: год условно и пять тысяч долларов в пользу семьи потерпевшей.

Большой гардероб — так назвал бы это Гренс.

Подруги ахают. Пять тысяч долларов? – говорит Д.Э. Целое состояние.

На узких столах не было ничего, кроме еще двух пластиковых папок, неказистых с виду, зато с документацией. Комиссар подумал о молодых полицейских, начинающих профессиональный путь в этой холодной келье без окон. Символично в какой-то степени для человека, пускающегося в такое путешествие. Кто-то уходит, кто-то приходит. Кому из них предстоит обосноваться в кабинете Гренса?

Ага, говорит Кейси, – почувствует на своем кошельке.

И на его обратном пути Стокгольм жил своей обычной ночной жизнью, нисколько не заботясь о том, что будет утром. Эверт Гренс курсировал между прохожими, которые смеялись и распевали песни, переходя из одного кабака в другой.

Девочки, замолчите, говорит миссис Уайтхед. Прекратите сейчас же. Вы не понимаете, о чем говорите.

Когда он вошел в квартиру, Пита Хоффмана на кухне не оказалось. Ночной гость сидел в библиотеке, в кресле Гренса с книгой в руках.

Справедливость восторжествовала, выкрикивает Дебра Энн. Ура! – Лорали смеётся, и они хлопают друг дружку ладонью о ладонь.

Да замолчите вы. Девочки, заткнитесь!

— Ничего не понимаю, Гренс. Я и не подозревал, что существуют такие квартиры. Сотни и сотни квадратных метров жилой площади, а сколько комнат? Ты и в самом деле живешь здесь? Это твоя квартира? Я имею в виду… комиссар полиции, откуда у тебя на это средства? И зачем? Что ты со всем этим делаешь? Вся моя семья свободно разместилась бы здесь, и мы бы не мешали друг другу. Да что там семья… весь мой род…

Год условно, говорит она, и в голосе её надрыв. Пять тысяч долларов. Господи. Мать твою.

— Нас было двое, — ответил Гренс. — И должно было стать еще больше. Мы купили мебель… Тогда ведь были другие времена, люди выезжали из Стокгольма, а не съезжались сюда.

— Мы? Ты имеешь в виду свою жену?

— Анни.

Если бы из-под стола сейчас выползла гремучая змея, девочки были бы ошеломлены меньше. Эйми отступает на два шага, подняв руки, словно мать готова выстрелить в неё. Мама, это ересь.

— И вас должно было стать еще больше? Хочешь, сказать, она была…

Нет, детка. Это богохульство. И кому там не насрать?

— Да.

Она швыряет стакан с чаем в стену, он с треском разбивается. Чай стекает по цветочным обоям на линолеум. В другом конце дома закричал малыш, а она оседает на пол, словно из неё вынули хребет. Не знаю, что мне с собой делать, говорит она.

— Но это, насколько я понимаю… давняя история?

Дебра Энн тоже не знает, что делать, и никто из них не знает, но они уже достаточно взрослые и понимают, что смотреть на это неприлично. Все, как по команде, поворачиваются к стене. Ждут; проходит несколько минут, а миссис Уайтхед даже не пытается встать. Дебра Энн снимает трубку телефона и хочет позвонить миссис Шепард. Слушает; потом несколько раз стучит пальцем по трубке. Телефон не работает, говорит она. Наверное, провода порвал ветер.

— Прошло тридцать пять лет. Потом она попала в аварию и в дом инвалидов.

И умерла всего десять лет тому назад.

Ошибаешься, говорит мать Эйми. Он только что звонил.

Пит Хоффман откинулся на спинку потертого, но довольно удобного кресла. Он мог бы уснуть в таком положении.

Нет. Он молчит.

— И ты хочешь сказать, Гренс, что тридцать лет с лишним бродишь по этим апартаментам один-одинешенек? Невеселая картина, прости. Иметь дом, который тебе даже не совсем дом, а так…

Голубые глаза Эйми стали огромными, щеки – белыми, как бумага. Что нам делать?

Хоффман смотрел на Гренса. Он не имел намерения обидеть комиссара, но видел, что именно так оно и получилось. Взгляд Гренса исполнился боли — той самой, в которой он прожил столько лет.

Детский крик прорезает воздух и переходит в ровный тоскливый вой. Дебре Энн хочется зажать ладонями уши. – Я пойду позову миссис Шепард, говорит она. Она подходит к Эйми и крепко обнимает её. Я поеду в Пенуэлл с моим другом, но скоро вернусь.

— Я не так часто здесь бываю, — ответил комиссар. — В кабинете полицейского участка мне комфортнее… гораздо комфортнее, я бы сказал.

Она уходит, а Эйми опускается на колени возле матери. – Мама, ты можешь встать с пола? Дать тебе попить? Но Мэри Роз крепко прижимает ладони к бедрам. – Не стоит, милая.

— Теперь я начинаю понимать, почему ты остался здесь жить… в одиночестве.

Через несколько минут приходит миссис Шепард, прямо в домашних туфлях, оглядывает кухню, видит битое стекло, залитую чаем стену, лужу на полу, трех смущенных девочек у двери и слышит вой ребенка, такой отчаянный, как будто его поджаривают. Миссис Шепард хлопает в ладоши. Девочки, заберите чертова младенца и отнесите в комнату Эйми. Она наклоняется к Мэри Роз, сотрясающейся от рыданий, – сейчас их лица на одной высоте.

А может, Гренс вовсе не обиделся? Хоффман внимательнее вгляделся в лицо собеседника, и то, что он принял за боль, на этот раз показалось скорее выражением благодарности. За то, что гость не только правильно истолковал его ситуацию и внутреннее состояние, но и нашел в себе мужество высказать свои догадки вслух.

Девочки никогда не видели, чтобы взрослая женщина так плакала, даже на похоронах, – и по молодости лет не понимают, что плачет она от ярости.

Миссис Шепард гладит её по руке и кладет ладонь ей на спину. Ну, всё, говорит она. Вставайте уже.

Мать Эйми мотает головой.

Детка, я больше не могу стоять согнувшись. Вставайте же.

— Видишь ли… я, конечно, думал и об этом…

Мэри Роз молча встает и подходит к кухонному столу. Она садится и опускает голову на клеенку: её плечи вздрагивают от всхлипов. Корина вытирает залитую стену и заметает осколки в угол. Пока так, говорит она, потом уберем. Она наливает в два стакана холодный чай, переносит на стол и оглядывается на девочек, стоящих у двери с открытыми ртами. Почему вы еще здесь? – говорит Корина. Заберите, черт возьми, ребенка, пока у него сосуды не лопнули.

— О чем?

Девочки уходят в спальню Эйми. Ветер сотрясает весь дом, словно хочет выбросить их в окно, на двор. Они садятся на пол, строят младенцу глазки, и Кейси предлагает поиграть в «О, могучая Изида», потому что Изида может повелевать ветру, а Лорали говорит, что надо играть в «Невероятного Халка», потому что он может превратить свой гнев в силу добра. Эйми ни во что не хочет играть. Она сидит, глядя то на маленького братика, то на окно. Она говорит подругам про условный срок – что он означает, что, как ей кажется, означает. Дейл Стрикленд может ходить куда захочет, есть мороженое, когда захочет, может ходить на футбол. А Глория Рамирес? С ней что будет? И с ними что?

Только через полчаса придет в комнату Эйми Корина с бутылочкой для малыша. Она оглядывает маленькую компанию: три бледных круглых лица и младенец, цепляющий сестру за волосы. Куда, к черту, подевалась Дебра Энн? – спрашивает она. – Почему её нет с вами?

— О переезде.

— И?

— Честно говоря, я просто плохо представлял себе это… Не знал толком, как…

Корина

В этот момент пожилой комиссар выглядел примерно как и его квартира — одиноким, опустошенным, чужим.

Из-за воя ветра, из-за детского плача, из-за пыли в воздухе, такой густой, что задохнется бык, из-за того, что Мэри Роз не позволяет хоть на две минуты раздвинуть занавески и впустить в дом дневной свет, Корина не увидела и не услышала, как Джесси и Д.Э. открывают ворота гаража и задним ходом выезжают на пикапе. Теперь она стоит на пыльном бетоне, сжав кулаки, с потными подмышками, и смотрит на пустое место, где стоял грузовичок Поттера. Осталась от него только свежая лужица масла.

— …просто не представлял себе, как это бывает, когда люди оставляют свое жилище.

Мэри Роз бежит через улицу, застегивая на ходу блузку, сумка бьёт её по бедру. Она без носков, шнурки не завязаны. Увидев Корину в пустом гараже, она резко останавливается. Где пикап Поттера? Где Дебра Энн?

Мужчины смотрели друг на друга. Не так долго, но достаточно для того, чтобы Пит Хоффман еще глубже погрузился в прошлое Гренса, куда Гренс вообще мало кого пускал.

Не знаю. Еще похмельная после водки с соком, Корина сильно нажимает пальцами на веки, так что в глазах плавают звездочки. Она пытается вспомнить, когда сидела в пикапе последний раз. Слушала Боба Уиллса по радио, поставила на нейтральную перед тем, как включить зажигание, в надежде, что хватит мужества досидеть до конца. Когда последний раз посмотрела на приборный щиток, а потом, вздохнув, выключила зажигание, ушла в дом и налила себе холодного чая? Позапрошлым вечером. И, как всегда, оставила ключ в зажигании.

— Пойдем на кухню. Там как будто проще говорить о делах. Кроме того, если мы собираемся бодрствовать еще несколько часов, будет кстати дополнительная порция горячего кофе.

Мэри Роз торопливо входит в кухню и подносит к уху телефонную трубку. Придерживая открытую дверь ногой, стучит по рычагу телефона, слушает, снова стучит. Сколько бензина в баке? – кричит она в открытую дверь.

Следующий кофе оказался еще крепче, хотя Хоффман и был уверен, что такое невозможно. Кексы оставались все такими же твердыми. На столе разложили фотографии Дейяна Пейовича и Бранко Стояновича, живых и мертвых. Самые старые снимки были сделаны разведывательной полицией с большого расстояния. И вот последние — мужчины лежат на спине, в голове каждого по два пулевых отверствия.

Кажется, меньше половины. Корина оглядывает гараж. Всё на месте, только пусто в углу, где Поттер хранил палатку. На полке надписанные коробки рождественских украшений; рядом – туристское снаряжение. Грабли и лопаты составлены в углу, покрыты свежей серой пылью, и вдруг Корине видится, как он идет по заднему двору с лопатой, а на ней лежит что-то – уж, или мышь, или воробей. И он копает яму, могилу для чертова зверька. Должен был пережить меня, думает она. Гораздо лучше ладил с жизнью.

Гренс воздерживался от комментариев, не желая навязывать Хоффману свою точку зрения. Молча пил кофе и ждал реакции собеседника.

— Я твой агент, а ты мой, так, Гренс?

Корина останавливается в центре гаража и медленно поворачивается, оглядывает помещение, то поднимая, то опуская взгляд. Пикапа нет, телефоны отключились, и хотя пыльная буря улеглась, воздух так засорен и горяч, что легкие будто сжаты железными тисками. Взгляд её снова останавливается на лужице масла, и рядом с ней на бетоне лежит листок бумаги.

— Именно так.

Из кухни выходит Мэри Роз, останавливается и протягивает руку – Корина отдает ей листок. Это сложенная пополам салфетка из стрип-клуба, слова под логотипом немного смазаны, но женщинам удается разобрать: «Пенуэлл» и «бензозаправка», а на обороте имя: «Джесси Белден». Слегка пошатываясь, одной рукой держась за живот, Мэри Роз наклоняется, её волосы задевают пол. – Мы должны забрать её.

— И эти двое, насколько я понимаю, мое задание?

Она убегает на кухню и стучит по рычагу телефона с такой силой, что слышно Корине в гараже. Когда Мэри Роз возвращается – молчит телефон, черт бы его взял, – лицо у неё цвета золы или серой пыли, покрывшей верстак Поттера. Это около нашего ранчо, говорит Мэри Роз. Голубые глаза её тусклы. Я знаю, кто её увез.

— Не совсем так. Тех, кого ты видишь на снимках, больше нет. Меня интересуют торговцы оружием, с которыми они были, по-видимому, связаны. То есть я хочу знать, кто убил этих двоих и зачем. Пока они не убили еще кого-нибудь.

Вы знаете этого человека? Мистера Белдена? Корина смотрит на бумажку. Дебра Энн упоминала его раза два, но я думала, это один из её воображаемых друзей.

Пит Хоффман положил перед собой фотографию, сделанную присевшим на корточки полицейским-разведчиком при помощи телекамеры. Площадь Сегреля в Стокгольме. Пейович и Стоянович беседуют друг с другом на фоне толпы у входа в метро.

Его не так зовут, решительно отвечает Мэри Роз. Я знаю, кто это. Она бежит обратно и скрывается у себя в доме. Не проходит и пяти минут, как она уже стоит на дорожке перед домом Корины с винтовкой в одной руке и горстью патронов в другой. Я велела девочкам не уходить и позвонить Сюзанне Ледбеттер, как только телефон заработает, говорит она.

— Это единственный снимок, где их застали вместе?

Корина поднимает руки, ладонями к ней. Надо положить ружье ко мне в багажник.

— Похоже на то. У меня, по крайней мере, таких больше нет. Ты их знаешь?

Мэри Роз трясет головой. Надо ехать.

Хоффман внимательно вгляделся в снимок, благо, время позволяло. Потом ткнул пальцем в мужчину слева, который был в черной кожаной куртке и шляпе и ростом повыше своего собеседника.

По лбу у неё течет пот, волосы прилипли к затылку. Корина стоит в полушаге от соседки, так что слышен несвежий запах тела и видны расширенные зрачки, почти не оставившие места голубой радужке. Мы не хотим никого напугать, – говорит Корина, – и в бардачке у меня пистолет, если понадобится.

— Дейо П, так его называли. Дейян, кажется, остальное не помню. Опасный дьявол, во всяком случае, хотел казаться таким. Видел я, как он вышагивает по улице с включенной бензопилой в руке. Шутки в сторону — все серьезно. Совсем как в плохом фильме. Чего он только надеялся этим добиться, неужели уважения?

Он её убьет, говорит Мэри Роз, и у Корины мелькает мысль, что она может быть права. Но Дебра Энн была спокойна всё лето, сосредоточенна и деловита, даже перестала щипать брови. По ней не скажешь, что этот человек мог как-то обижать её. И еще одно не дает покоя Корине – записка, которую показала ей Дебра Энн этим летом: «Спасибо, что помогаешь мне. Я тебе благадарен». Откуда это? спросила тогда Корина, а девочка ответила: это у меня такая летняя работа.

Пит Хоффман ткнул пальцем в другого мужчину на снимке — широкоплечего, с кавалерийскими ногами. Этот был в белой футболке, серых брюках и красных сникерсах. На шее золотая цепь, на голове — плоская кепка в стиле 1920-х годов.

Мы ничего не знаем, говорит она Мэри Роз. Дебра Энн сказала, что он её друг.

— Бранко, в этом я уверен. Фамилия, кажется, на «С». Совсем не похож на первого. Бранко не нужна была бензопила. Он из тех, знаешь… кому очень опасно перечить.

А она-то что знает? кричит Мэри Роз. Она еще ребенок, а он, – голос изменяет ей, последнее слово она произносит глухо, – изверг.

— Насколько хорошо ты их знал?

Чудовище, хрипит Мэри Роз, словно проглотила стакан уксуса. Рука её сжала винтовку так, что побелели костяшки пальцев. В лице – яростная решимость.