– Нет?

Доктор покачал головой.

Иногда Айзек задумывался, что случилось бы, умри Хирам той ночью, как предполагал доктор. Если бы Фанни никогда его не видела, не держала в руках и не начала надеяться, что он сможет выжить. Им обоим наверняка было бы проще смириться с потерей, и они бы не так отдалились друг от друга.

Нет, Айзек не жаждал провести выходные ни в больнице, ни в квартире родителей жены. Он переложил письмо в верхний ящик стола, и уже собирался задвинуть его, когда Джозеф постучал по косяку, прислоняясь к нему для опоры.

– Сегодня я уйду домой пораньше, – сказал он Айзеку.

– Я хотел спросить, могу ли одолжить вашу машину в субботу, – спросил Айзек.

Джозеф удивленно посмотрел на него. Он без сомнения полагал, что шаббат Айзек проведет с ними, втискивая неделю скорби в один день.

– Мой отец упал.

– Ох – мне жаль, Айзек.

– С ним все будет в порядке. Но я думал свозить к нему Гусси. Может, остаться на ночь в Аллайансе.

Джозеф ничего не сказал. Айзек догадывался, что его дочь играла у них роль целителя, и по крайней мере Эстер присутствие Гусси – и забота, в которой она нуждалась, – отвлекало от скорби.

– Мы вернемся утром в воскресенье. Останется достаточно времени, чтобы завершить шиву.

Джозеф медленно кивнул.

– Думаю, Гусси пойдет на пользу выбраться из дома.

* * *

Айзек и Гусси могли на поезде добраться из Атлантик-Сити до Нормы, а затем пешком пройти полмили от станции до Аллайанса. Но на машине ехать было веселее.

«Окленд» Джозефа был практичным автомобилем, нисколько не вычурным, но не без шика. Айзек следовал по Атлантик-авеню, пока у Мейс-лэндинг она не превратилась в шоссе-40, где Айзек смог набрать скорость. Он глянул на Гусси, чтобы оценить ее реакцию. Все стекла были опущены, и ветер хлестал дочь волосами по лицу. Время от времени она доставала прядь изо рта и заправляла за ухо. Надо было сказать ей взять с собой шарф. Да без разницы. Она казалась счастливой.

Когда он прибыл в квартиру Джозефа и Эстер в половине десятого, Гусси встретила его у дверей.

– Она ждала тебя с восьми утра, – сказала ему Эстер, и Айзек задумался, упрекала ли она его в опоздании или в том, что он нечасто виделся с дочерью. Гусси была одета в свежевыглаженное платье в желто-белую клетку и держала в руках рюкзак и пакет из пекарни.

– Я завернула для твоего отца ругелах[13], – сказала Эстер, – чтобы он быстрее поправился. Передашь ему наши пожелания? – И Айзек сразу пожалел о своей лжи.

Гусси молчала почти все время, что они неслись по четырехполосному шоссе, и Айзек задумался, выспалась ли она.

– Ты как? – спросил он.

Гусси обернулась к нему, будто удивленная вопросом, и он вдруг понял, что ее об этом никто никогда не спрашивал.

– Хорошо спишь?

Она кивнула и снова стала смотреть на дорогу. Айзек задумался, стоит ли прямо заговорить о смерти Флоренс и дать Гусси знак, что она может обсудить это с ним. Что можно сказать ей? Что смерть приходит за всеми? Что Флоренс ушла к Богу? Что они всегда будут нести с собой память о ней? Все это звучало смешно, так что в итоге он промолчал. Нечего было сказать семилетке обо всем этом печальном происшествии.

Они пронеслись мимо маленьких поселений Мицпа и Буэна-Виста, и только в Вайнленде Айзек был вынужден притормозить. Шоссе превратилось в широкую улицу, которую обрамляли ряды цветов и кустарников, высаженные вокруг тянущихся вдоль нее домов. Когда он рос в Аллайансе, Вайнленд казался ему большим городом, хотя по сравнению с Атлантик-Сити он все еще был маленьким поселком. Семья Айзека пешком преодолевала полмили, разделяющие Аллайанс и Вайнленд, чтобы купить те вещи, которые они не могли вырастить на ферме или сделать самостоятельно – вроде зимних курток или обуви. Мальчиком Айзек верил, что однажды Аллайанс догонит Вайнленд, и если его отец, мать и все их соседи будут усердно трудиться, в Аллайансе появится кинотеатр, аптека и галантерея.

На другой стороне Вайнленд сменялся сельской местностью – широкими полями, раскинувшимися между березовых рощиц. Айзек взглянул на часы. Четверть одиннадцатого. Он был уверен, что найдет отца в синагоге, учитывая, что он не сообщил о приезде. Айзек свернул на Гершал-авеню и еще через несколько минут заехал на лужайку перед Общиной Эмануэль. «Окленд» был здесь единственным автомобилем. Некоторые мужчины в общине – в их число отец Айзека, естественно, не входил, – были достаточно состоятельны, чтобы владеть машиной, но никто бы не посмел садиться за руль в Шаббат. Азейк с удовольствием представил, как они отчитают «Алейну» в последний раз, закроют молитвенники и выйдут на ступени общины – только чтобы столкнуться лицом к лицу с Айзеком и его автомобилем. Он представил, как они вернутся на свои фермы рассказывать женам, что дела у Айзека Фельдмана, похоже, идут неплохо.

– Мы зайдем? – спросила Гусси, когда Айзек поставил автомобиль на ручной тормоз, но не стал глушить мотор.

– Думаю, мы подождем дедушку здесь.

Гусси попросила разрешения поиграть снаружи, и Айзек согласился. Он проследил, как она вприпрыжку бежит к деревьям, высаженным в ряд у участка Сола Грина. Она дважды останавливалась, чтобы поднять с земли сперва маленькую веточку, а затем метровую палку. Гусси нравилось в Аллайансе, хоть Айзек и не возил ее сюда достаточно часто. Как Айзеку когда-то казался экзотичным Атлантик-Сити, так и его дочери был интересен Аллайанс.

– Эй, Гусенок! – позвал он, жестом показывая ей вернуться к машине.

Она прибежала, рассекая воздух палкой.

– Я – король Артур! – прокричала она.

– Думаю, ты хотела сказать, Гвиневра.

Она остановилась возле водительской двери.

– Нет, король Артур. У меня есть меч, видишь?

– А, понятно. Послушай, Гусик, я забыл кое о чем.

Она подняла на него нахмуренный взгляд. После отъезда матери и смерти тети она, наверное, ждала продолжения плохих новостей.

– Дедушка смущается, что он упал. Так что давай не будем при нем об этом говорить.

– Но бабуля послала ругелах.

– Да, да. Мы его передадим. Но не будем говорить, что желаем ему скорейшего выздоровления. Так мы не будем его расстраивать, – сказал Айзек. – Понимаешь?

Гусси медленно кивнула, и Айзек на мгновение задумался, уж не видит ли дочь его насквозь.

– Иди, играй, – велел он с намеренно широкой улыбкой, и она снова убежала.

Айзек прочитал половину вчерашней газеты, когда двери синагоги открылись. На его глазах жители Аллайанса один за другим высыпали из дверей, на ходу снимая талиты[14] и убирая в карманы ермолки. Все старики общины, включая отца Айзека, вместе выстроили храм из вагонки. В Аллайансе тогда было не больше четырехсот жителей и сотни дворов, и они вместе пилили лес и возводили здание всего с одним помещением. Когда было свободное время, они предпочитали строить храм, а не свои дома, жили в выданных государством палатках лишнюю зиму, но возвели крышу перед Ямим нораим[15].

Гусси встретила дедушку у подножия лестницы синагоги и обняла его за широкую талию, прежде чем указать на машину. Айзек помахал рукой, затем открыл дверь и выбрался наружу. Гусси бегала между ними, как радостный фокстерьер, пока Айзек не дошагал до отца в середине двора.

– Айзек, – приветствовал его отец, произнося его имя как «Айтжак». – Dem is a ongenem iberrashn[16].

– По-английски! – взмолилась Гусси. – Я же ничего не понимаю!

– Разве это плохо? – спросил отец Айзека, хватая Гусси за нос и одновременно пряча большой палец в кулаке. – Вот и нет у тебя носа. – Гусси попыталась схватить деда за руку, но тот только поднял ее выше.

– Мы тебя подвезем? – спросил Айзек, зная, что в субботу ответ может быть только отрицательным.

– Твой отец, он сумасшедший, – сообщил отец Айзека, поворачиваясь к Гусси. – Прогуляешься до дома со стариком?

– Да! – радостно закричала Гусси.

– Увидимся дома, – бросил отец через плечо, уже пробираясь с Гусси сквозь траву в сторону Гершал-авеню и своего дома, расположенного в другой части поселка.

Айзек пнул высокий сорняк и вернулся к машине. Гусси была очарована отцом Айзека, потому что он ее не растил. А его отец мог позволить себе щедро раздавать ласку, потому что не пытался убедить внучку работать на убыточной ферме. Когда рос Айзек, все было совсем по-другому.

Его родители прибыли в Аллайанс в 1887 году, с одним только мешком одежды и младенцем – старшим из братьев и сестер Айзека. Как ни крути, их первые годы в качестве колонистов не были радостными. Айзек даже не знал, почему это стало для кого-то сюрпризом. Его отец работал учителем в воложинской иешиве[17] и не знал ровным счетом ничего о сельском хозяйстве. Он читал Моне Бокала и Моше Хердера[18] и верил в движение возвращения к земле, но это не значило, что он знал, как доить корову или сеять стручковую фасоль. «Сообщество помощи иммигрантам-иудеям» давало уроки сельского хозяйства, но они не могли исправить того факта, что отец Айзека был в душе философом, а не фермером.

Айзек развернул машину на лужайке и выехал на Гершал-авеню. Через несколько мгновений он обогнал Гусси и отца, шагавших под ручку по узкой дорожке. Когда спина его отца так согнулась? Он нажал на клаксон, когда проезжал мимо, и оба они помахали ему. На Алмонд-роуд он повернул направо и поехал в сторону отцовской фермы.

Фермерский дом, как и многие другие в Аллайансе, начал разваливаться. Каждому из первых поселенцев выдали по сорок акров земли, а «Сообщество помощи иммигрантам-иудеям» выписало им подъемные кредиты. Жители Аллайанса строили свои дома и хлева в кредит, и чтобы выплатить займы, урожаи должны были приносить доход сразу. Но доходов не было, и почти у всех пошли задержки выплат. Чтобы свести концы с концами, мужчины вернулись к старым, знакомым привычкам. По ночам они ездили в Норму работать на единственной в округе швейной фабрике, либо ждали заказов на ручное шитье, которые фабрики Нью-Йорка и Филадельфии начали в большом количестве отсылать в Аллайанс и другие еврейские поселения.

Айзек родился на тринадцатом году провалившегося сельскохозяйственного эксперимента родителей. Младший из дюжины детей, он едва вырос настолько, что мог вытащить из земли сладкий картофель, когда его старшие братья и сестры начали свой исход. Большинство отправились в Филадельфию, находившуюся в тридцати пяти милях. Двое осели в Нью-Йорке, один уехал далеко на юг, в Новый Орлеан. Один пал на поле сражения во Франции.

К тому времени, как Айзеку исполнилось двадцать, он тоже начал планировать отъезд. Не только потому, что не мог представить, как всю жизнь будет ковыряться в земле. Аллайанс и Общество помощи иммигрантам-иудеям искалечили его когда-то любопытного отца, и Айзек хотел отправиться куда-то, где не будет никому должен.

Правильнее всего было бы сесть с отцом и признаться, что он не хочет заниматься фермерством. Но он не мог посмотреть в лицо его разочарованию. Вместо этого он собрал небольшую сумку с вещами, взял сорок долларов из старой жестянки из-под зефира, которую отец хранил в морозильном ящике, и ушел в ночь, чтобы сесть на первый поезд из Нормы на юг.

* * *

Айзек никогда не покидал даже округ Салем, что уж говорить о Нью-Джерси. Под его пораженным взглядом за окном поезда плоские угодья нью-джерсейских прибрежных равнин сменились холмами виргинского Пидмонта, северокаролинские сосны обернулись южнокаролинскими дубами, а влажная земля Джорджии превратилась в болота Флориды. К Джексонвилю поезд оказался битком набит спекулянтами, держащими путь на юг. Айзек купил себе билет до Майами, но в вагоне все только и говорили, что о Уэст-Палм-Бич, и когда половина пассажиров сошла именно там, с ними сошел и Айзек.

Уэст-Палм-Бич, стоявший через Береговой канал от курортного острова Палм-Бич, изначально был основан как обслуживающий город – место, где жили бы горничные, повара и носильщики, работавшие в больших отелях Палм-Бич. Но к приезду Айзека уже стало очевидно, что жизнь бурлила именно в Уэст-Палм-Бич.

Чтобы обустроиться в Уэст-Палм-Бич, объяснили другие парни в общежитии, где Айзек снял комнату, нужно было найти работу задатчиком. Участки в Уэст-Палм-Бич дробили так быстро, а агенты по недвижимости были так заняты закрытием сделок, большей частью заключенных по переписке с покупателями с севера, что у них не было времени даже воткнуть в землю знак «ПРОДАЕТСЯ», не то что уж привлечь прохожих – местных жителей, людей, приехавших на зимовку, и туристов в автодомах, прикативших во Флориду посмотреть, из-за чего развели шум. Агенты по недвижимости посылали своих задатчиков на эту незастроенную землю, чтобы постараться взять задаток или первый платеж у всех, кто остановился хотя бы спросить дорогу.

– Как играешь в гольф? – спросил один из парней, записывая имя и адрес агента Теда Блекуэлла на оборотной стороне старого чека.

– Гольф?

– Блекуэлл любит брать на работу мальчишек из колледжа с хорошим ударом. Теннис тоже пойдет. Увидишь, – он передал Айзеку маленький кусочек бумаги.

Айзек не ходил в колледж и никогда не держал в руках ни клюшки для гольфа, ни теннисной ракетки. Но когда он постучал в дверь «Тед Блекуэлл и Партнеры» следующим утром, у него была в запасе история настолько складная, что он практически верил в нее сам. Он посещал Университет Пенсильвании, где изучал русскую литературу, – легко представить, учитывая его происхождение. Он отвлекался от Достоевского только чтобы поиграть в теннис, а по выходным ездил к дяде и тете на Мейн-лайн, играя в гольф в клубе дяди при малейшей возможности. Он не любил хвастаться, но на поле мог постоять за себя.

Блекуэлл сверху донизу осмотрел Айзека, пока тот разливался соловьем. Затем он вывел его на улицу.

– Садись в машину, – сказал он, кивая на «Изотту Турер», что была припаркована снаружи. Айзек знал – не стоит сообщать Блекуэллу, что это его первая поездка на автомобиле, так что он пытался вести себя естественно, открывая дверь и садясь в машину. Блекуэлл влился в поток машин и проехал через дамбу, сквозь Уэст-Палм-Бич и дальше на север, пока город не остался позади, а их не окружили длиннохвойные сосны и криптостегии. Айзек надеялся, что на пассажирском сиденье выглядит спокойно, как человек, который привык к поездкам на дорогих итальянских автомобилях.

– Десять лет назад никто не думал, что здесь может быть что-то, кроме болота, – сказал Блекуэлл, показывая жестом на зелень за окном.

Когда пейзаж стал настолько пустынным, что Айзек не мог представить, как его можно продать даже слепцу, Блекуэлл начал притормаживать. Впереди показался съезд, отмеченный парой больших и довольно вычурных кирпичных колонн. Когда автомобиль приблизился к съезду, Айзек увидел, что между ними висит кованый знак. Он вытянул шею, пытаясь прочитать надпись на нем, но Блекуэлл опередил его:

– «Добро пожаловать в «Апельсиновую рощу».

Блекуэлл проехал между колонн и в «Апельсиновую рощу» – или сквозь ворота того, что однажды ей станет. После пятидесяти ярдов расчищенной по обе стороны земли дорога обрывалась густыми пальмовыми зарослями. За знаком стоял маленький домик привратника, а у деревьев примостился будто побегом выскочивший из-под земли теннисный корт. Рядом были припаркованы три автомобиля.

– Здесь была апельсиновая роща? – спросил Айзек.

– Не на моей памяти.

Блекуэлл поставил свой автомобиль возле других и заглушил мотор.

– Джим сейчас занят, так что придется подождать.

Джим оказался молодым парнем его возраста с копной светлых волос и довольно развязными манерами. Айзек следил из машины, как он ведет две пары к краю опушки, широкими жестами указывая на заросли, начинающиеся у края дороги.

Блекуэлл глянул на наручные часы.

– Дай ему четверть часа. К полудню он получит у обеих пар залоги.

Блекуэлл оказался прав насчет денег. За пять минут до полудня Джим разложил на капоте автомобиля бумаги, и каждый из мужчин так жаждал подписать их, что убил бы собственную бабку за ручку. Джим принял их чеки, сложил их вдвое и засунул в нагрудный карман. Затем он передал мужчинам по копии договоров и по очереди пожал им руки. Айзек отметил про себя его рукопожатие – левой рукой Джим сжимал плечо мужчины, как будто они были старыми друзьями, полными приязни друг к другу. Он помахал обоим мужчинам, когда они сели в автомобили и отъехали.

Когда обе машины пропали из вида, Джим подошел к машине Блекуэлла и наклонился к открытому окну.

– Я привез тебе нового рекрута, – сказал Блекуэлл. – Это Айзек Фельдман. Выпускник Пенсильванского. Хорошенько обучи его, и потом я, возможно, отошлю его в «Морской бриз».

Джим кивнул на теннисный корт.

– Как играешь?

– Сказал бы, что неплохо.

– А это уже я скажу, – сказал Джим, и тень улыбки скользнула по его губам.

Джим много что сказал в следующие несколько недель. Он выучил Айзека, как расхваливать «Апельсиновую рощу», – скажи, что она недалеко от пляжа, не говори, что здесь нет водопровода. Он научил Айзека, что говорить, когда покупатель колебался – а это происходило все реже – и как вести себя с женами, которые верили, будто имеют право голоса в инвестиционных решениях мужей.

Единственное, чего нельзя было обойти в разговорах, так это игру Айзека в теннис.

– Покажи мне свою подачу, – сказал Джим через четверть часа после того, как Блекуэлл отъехал, оставив Айзека на его попечении.

Айзек изо всех сил постарался отправить мяч выше сетки и проследил, как тот приземлился на другой стороне корта с удовлетворительным шлепком. «Не так уж и плохо», – подумал он. Джим покачал головой и щелкнул языком.

– Ты в жизни ракетки не касался.

Айзек боялся, что Джим расскажет Блекуэллу, и был приятно удивлен, когда вместо этого Джим предложил научить его играть. Он показал, где стоять и как двигаться, научил его подавать и отбивать.

– Зачем тратить деньги на теннисный корт посреди пустошей? – однажды спросил его Айзек, стоя в тени мангрового дерева.

– Чтобы отвлечь внимание, вот и все, – сказал Джим. – Воду и электричество из Палм-Бич сюда проведут только через годы. А теннисный корт заявляет, что мы строим инфраструктуру, что хотим остаться здесь.

– А мы хотим? – спросил Айзек.

– Конечно, почему нет?

Если бы Айзек знал, как быстро все кончится, он мог бы вести себя по-другому. Ему нравилось думать, что он тратил бы меньше и больше копил.

Джим, Айзек и остальные задатчики Блекуэлла получали комиссию, когда банк подтверждал задаток, но даже когда за всю неделю не было ни одного подтверждения, это едва имело значение. Достаточно было показать чек, чтобы их обслуживали в ресторанах и клубах Палм-Бич. Они помахивали чеками в «Пляжном клубе «Брэдлис» или «У Джона Джи» и пили до забытья – только чтобы вернуться через неделю и отдать менеджеру половину заработанного. Айзек не переживал. Впервые в жизни у него было больше денег, чем он знал, куда потратить. И чем больше он тратил, тем дальше казалась отцовская ферма.

На пике бума Блекуэлл переводил Айзека и Джима на новые участки каждые несколько дней. Он больше не ставил красивые ворота или теннисный корт. Люди, у которых Айзек брал залоги, готовы были заплатить и за кусок болота, настолько жаждали они влезть в выгодное дело. Цены росли, и росли, и росли, и некоторое время казалось, что стоимость земли никак не сказывалась на возможности или желании людей платить. Как-то и где-то, но они всегда находили деньги.

Даже Айзек, который знал, что более высокие цены означали большую комиссию, задумывался, куда движется рынок. В начале 1925-го «Форбс» опубликовал особый отчет, где предупреждал, что цены на недвижимость во Флориде основывались только на ожиданиях в наличии покупателя. В следующие месяцы Айзеку приходилось успокаивать нервных клиентов, а к концу лета он начал терять их – люди хотели внести задаток, но не могли позволить себе раздутую цену.

Стоимость строительства взлетела до небес из-за заторов на железной дороге и недостатка строительных материалов, и к весне 1926-го рынок недвижимости оказался в разрухе. Бизнес Блекуэлла доживал последние дни, и ему не оставалось ничего другого, как избавиться от своих задатчиков.

Джим намеревался пережить кризис во Флориде, посмотреть, какие возникнут возможности, но Айзек начал задумываться, не попытать ли ему удачи на новом месте. Когда предприимчивый до самого конца Блекуэлл добыл Айзеку бесплатный билет на поезд до Филадельфии, он не стал отказываться. Айзек боялся сказать Джиму, но друг только рассмеялся, услышав новости.

– Ты знал, что Блекуэлл заключил сделку с похоронным домом «Эпплгейт»?

Многие хотели провести свои последние годы во Флориде, объяснил Джим, но никто не хотел быть похороненным в болоте. Блекуэлл безошибочно угадал, что Маркусу Эпплгейту приходилось покупать билеты в обе стороны для своих сотрудников каждый раз, когда они сопровождали гроб на север.

– Блекуэлл предложил своих задатчиков. Эпплгейт оплачивает билет в один конец, вы, ребята, отправляетесь по домам, и все счастливы.

Айзек не мог сказать, что был счастлив, но все равно поднял бокал.

– За возвращение домой.

– И чтобы никогда не забыть болото.

Сопроводив гроб, Айзек мог отправиться домой. И он так и сделал – на несколько дней. Но если раньше Аллайанс казался ему просто тесным, после пяти лет в Уэст-Палм-Бич он стал удушающим. За годы отсутствия Айзека мать умерла, а отец стал медлительней, тише и неувереннее. Дом начал разрушаться, как и его отношения с человеком, который не понимал ни реактивного успеха Айзека, ни резкого финала его свершений.

Двадцатишестилетний Айзек был так беден, что сорок миль от Аллайанса до Атлантик-Сити вынужден был преодолеть пешком. Это заняло двенадцать часов. Он бы дошел до края земли, только бы сбежать от этой фермы и разочарованного выражения на лице отца, но оказалось, что ему нужно было добраться только до «Пекарни Адлера».

* * *

Айзек следил за медленным приближением отца и дочери с крыльца. Гусси убежала вперед, чтобы открыть ворота, и придерживала их, пока отец Айзека не зашел во двор.

– Принесешь дедушке глоток воды? – спросил он, когда приблизился к крыльцу, и она убежала в дом, хлопнув дверью.

– Гусси рассказала мне о Флоренс, – сказал он на идише.

Слышать имя Флоренс так далеко от квартиры тестя было странно. Аллайанс и Атлантик-Сити казались разделенными целым миром.

– Это был удар, – сказал Айзек.

– Ужасно.

– Она была хорошей пловчихой. Отличной даже.

– Я помню. Как ты думаешь, что произошло?

– Никто не знает. Может, мышечный спазм. Или отбойное течение.

– И Гусси все видела?

– К сожалению, да.

– Бедная… – начал отец Айзека, но замолчал, когда Гусси вернулась на крыльцо, медленно вышагивая, чтобы не расплескать налитый до краев стакан воды.

– Можно и мне воды? – спросил ее Айзек. Она преувеличенно тяжко вздохнула, будто ее бесконечно донимали такими просьбами, и убежала обратно в дом.

– Как это приняла Фанни?

– Мы ей не сказали, – сообщил Айзек, внимательно следя за отцом и пытаясь прочитать на его лице реакцию. Конечно же, другие люди считали план Эстер нелепым.

Отец Айзека ничего не выдал, только спросил:

– Беременность такая опасная?

– Я задаюсь тем же вопросом. Я не знаю. Давление у нее немного повышенное, и мы не можем понять, что случилось, – Айзек замолк на мгновение, – в прошлый раз.

Кроме дюжины выживших детей у Фельдманов было несколько мертвых. Айзеку в голову не приходило спрашивать родителей об этих детях до смерти Хирама, а к тому времени мать уже умерла, а отца подводила память. Были организационные вопросы, которые он хотел задать. Можно ли запланировать небольшие похороны для ребенка? Следует ли им сидеть шиву? Были и более личные вопросы. Когда пропадет боль в груди? Когда лицо сына перестанет стоять перед глазами по ночам? В итоге он не стал спрашивать отца ни о чем.

Гусси и Айзек сидели с отцом на широком крыльце дома до самого вечера, пока солнце не начало клониться к горизонту. Айзек пытался не отмечать недостатки – отслаивающуюся краску, гниющую обшивку, дерево, которое разрослось слишком близко к дому.

Когда появились комары, отец прошаркал внутрь, чтобы снять чолнт[19] с плиты. Он налил вина и развернул буханку ржаного хлеба, от которой уже было отрезано несколько кусков.

– Халы[20] нет? – спросил Айзек.

– Халы нет, – ответил отец, – но и этот пойдет.

Айзек задумался, как часто отец выбирался в Вайнленд за покупками и отметил для себя в следующий раз привезти продукты.

Айзек знал, что, если бы он не приехал, отец остался бы в синагоге отмечать конец Шаббата с хавдала[21]. К его чести, он не попытался вовлечь Айзека. Вместо этого он зажег свечу и зачитал молитву. И то и другое при жизни делала мать Айзека. Когда он запел Шавуа тов[22], к нему присоединилась Гусси. Элиягу Ханави, Элиягу Хатишби, Элиягу Хагилади. Бимхейра вйамейну, яво элейну, Им Машиах бен Давид. Илия Пророк, Илия Фесвитянин, Илия Галадитянин, пусть он скоро придет к нам с Машиахом, сыном Давида.

Они скромно поужинали переваренным мясом и картофелем, и Гусси уснула на диване в передней, потому что оба позабыли, что семилетних детей надо укладывать в постель.

Айзек сложил грязные тарелки на сушилку и вернулся за кухонный стол с пакетом ругелаха, бутылкой шерри и двумя маленькими бокалами.

– Как бизнес? – спросил отец и потянулся за пакетом.

– Нормально. Хорошо. – Айзек разлил шерри, позволив себе на каплю-две больше.

– Джозефу повезло, что ты его первый помощник.

Айзек поморщился. Это было тяжеловесное заявление, и отец, который отдал бы все, чтобы Айзек остался на ферме, знал это.

– Строго говоря, я глава продаж. Первый помощник – глава пекарни.

Отец широким жестом отмел попытку Айзека поскромничать и откусил большой кусок выпечки.

– Джозефу шестьдесят?

– Ближе к пятидесяти.

– И глазом не успеешь моргнуть, как станешь во главе всего, – уверенно заявил он.

Станет? Айзек часто об этом задумывался. Хотел ли он этого? Хотел ли этого Джозеф? Он никогда этого не утверждал. Айзек всю свою взрослую жизнь провел, пытаясь самостоятельно добиться чего-то. Когда он женился на Фанни, «Пекарня Адлера» казалась ему всего лишь надежным местечком для передышки. Он хотел оказаться в ее ловушке не больше, чем мечтал застрять на ферме. Но это было до того, как Джозеф расширил бизнес. Сейчас дела у «Адлера» шли отлично, и Айзек задумывался, сможет ли он всю свою карьеру провести в администрации, поддерживая мечту тестя. Он знал немало парней, которые глаз бы отдали за то, чтобы войти в семью с таким предприятием.

– Я работаю кое над чем – параллельно, – начал Айзек.

Отец еще откусил от ругелаха.

– Это земельная сделка.

– В округе Атлантик?

– Во Флориде.

Отец нахмурил брови, слизнул с пальцев корицу.

– Я думал, ты покончил с Флоридой.

– Я тоже так думал, – сказал Айзек. – Но на той неделе мне позвонил старый приятель. Помнишь Джима? – С чего бы отцу его помнить? Айзек по пальцам одной руки мог пересчитать письма, которые отправлял домой из Уэст-Палм-Бич.

Отец потряс коричневый бумажный пакет и изучил оставшиеся рулетики. Затем протянул его Айзеку.

– Возьми один.

Айзек послушался. Ругелах и правда был вкусный.

– Джим работает над большой сделкой. Один застройщик разорился, и на рынке оказалось много земли – задешево.

– Как много?

– Есть один кусок, к которому я примериваюсь, в нем чуть больше сотни акров.

Отец присвистнул. У его фермы было сорок акров земли, но во время сбора урожая казалось, что вся сотня.

– В Палм-Бич?

– В округе, не на острове, – сказал Айзек. – Ближе к озеру Окичоби. Старая цитрусовая ферма.

– И что ты с ней будешь делать? – спросил отец. Айзек ясно дал понять, что фермера из него не выйдет.

– Перепродать, когда время будет подходящее. Джим думает, что может скостить цену до тридцати долларов за акр. Такая земля продается обычно как минимум вдвое дороже.

– Все равно столько денег достать непросто. – Айзек не спросил, но почувствовал, как в воздухе между ними повис вопрос: «У тебя они есть?»

– Я сказал ему, что буду рассматривать эту возможность, только если смогу найти инвесторов. Черт, да тут даже ты можешь поучаствовать, – сказал Айзек, удивляясь собственной наглости. Он осмотрел кухню и заставил себя завершить мысль. – Вкладываешь пару сотен долларов. Они удваиваются, а затем утраиваются. Может, даже еще больше вырастут.

Отец поднял брови и тихо усмехнулся.

– За тысячу долларов этот дом можно починить, – настоял Айзек. – Может, даже нанять помощников на сбор урожая.

Айзек попал в очередную больную точку и потому сразу же постарался сгладить свои слова:

– Конечно, будь я лучшим сыном, я бы сам тебе помогал.

Отец ничего не ответил, только похлопал Айзека по руке.

* * *

Следующим утром отец сварил Гусси яйца, а Айзеку – черный кофе. Когда подошло время прощаться, Айзек свистом подозвал дочь и отнес ее маленькую сумку в машину. Отец проводил их на улицу. В руках у него была старая жестянка из-под зефира.

– Ты сказал, что Джим может скостить цену до тридцати долларов за акр?

Айзек ни слова не смог вымолвить, когда увидел, как отец открывает крышку банки и отсчитывает небольшую пачку денег.

– Этого должно хватить на десять акров? – сказал он, передавая Айзеку триста долларов. В банке после этого осталось совсем немного.

Айзек накануне разливался соловьем, но сейчас он задумался, не переборщил ли. Если он возьмет эти деньги, добавит свои и внесет залог, то окажется на крючке – придется искать оставшиеся финансы, привлекать инвесторов, закрывать сделку.

Это была большая ответственность. Но не этого ли хотел Айзек? Не просто шанса добиться чего-то самому, но шанса показать отцу, чего он стоит?

– Ты уверен насчет этого? – спросил Айзек.

Прежде чем отец смог ответить, Гусси выбежала из дома и бросилась в объятья деда.

– Возвращайся в Атлантик-Сити с нами! Пожалуйста!

Отец Айзека поскреб макушку и засмеялся.

– Города – не для меня, Августа. Лучше проси отца скорее привезти тебя в гости еще раз.

– Ты можешь спать в моей комнате, – сказала Гусси.

– Пора ехать, Гусенок, – отметил Айзек, придерживая для нее дверцу машины.

Айзек пожал отцу руку и крепко похлопал по спине. Он не мог заставить себя посмотреть ему в глаза, поймать его внимательный взгляд.

– Я дам тебе знать, когда покупка пройдет, – сказал он клочку земли между ними.

– Передавай мои лучшие пожелания Фанни. И соболезнования ее родителям.

Айзек кивнул, забрался в машину и завел мотор. Отпуская сцепление и выезжая со двора, он легонько помахал отцу.

– Поправляйся! – крикнула Гусси во взметенную с грунтовой дороги пыль.

По пути через Аллайанс и до Вайнленда Айзек мог думать только о деньгах в кармане. Если сложить свои накопления и эти деньги, хватит на залог. Он позвонит Джиму в понедельник и попросит прислать бумаги. После подписи у него будет тридцать дней – возможно, шестьдесят, – чтобы достать оставшиеся деньги и закрыть сделку. Продать такую возможность для инвестиций будет не столь легко, как в двадцать пятом, но и не чрезмерно сложно.

– Эй, Гусенок, – сказал Айзек, когда они проехали синагогу и кладбище. – Дедушка говорил, что ты рассказала ему о Флоренс.

– Прости, – прошептала она с пассажирского сиденья.

– Ничего. Ему можно знать.

– Я думала, он может загрустить.

– Как ты грустишь?

Краем глаза Айзек увидел, как она кивает.

– Я тоже грущу, – сказал он.

– Мама будет грустить больше всех, – заметила Гусси.

– Это правда.

Айзек несколько минут следил, как дорога исчезает под колесами.

– Бабушка объяснила тебе, что мы некоторое время не будем рассказывать маме про Флоренс?

Дочь снова кивнула.

– Из-за ребеночка.

– Правильно, – сказал Айзек. – Когда будешь ее навещать, ничего не говорить будет очень сложно.

Гусси молчала несколько минут.

– Но почему нельзя рассказывать ребеночку?

Стюарт

Флоренс была мертва уже неделю, но каждое утро в шесть часов Стюарт садился в спасательную лодку, как будто ничего не случилось.

Он стал вывозить Флоренс на лодке в начале прошлого лета, когда она вернулась из Уэллсли одержимая идеей переплыть Ла-Манш. После заплыва Эдерле в 1926 две другие женщины успешно его пересекли – одна через три недели после того, как газеты протрубили об Эдерле, а другая годом позже. С тех пор прошло семь лет, и никто – ни женщина, ни мужчина – не повторил их успех. «Почему не я?» – написала Стюарту Флоренс из колледжа.

В письмах Флоренс признавалась, что проводит вечера в библиотеке, просматривая старые газеты в поисках подсказок, как лучше переплыть Ла-Манш. У нее было множество вопросов, а ее тренерша, которая плавала только в бассейне, могла ответить лишь на некоторые из них. Флоренс хотела знать, как Эдерле и другие умудрялись сохранить тепло, что они ели, как они оценивали погоду и как защищали глаза от раздражения соленой водой. Список ее вопросов вырос до таких размеров, рассказала она Стюарту, что пришлось держать его в отдельной записной книжке, которую она купила специально для этой цели.

В вопросах плавания на открытой воде Стюарт был лучшим источником знаний для Флоренс, и по мере того, как проходили зимние месяцы, а ее книжка толстела от записей, она писала ему все чаще. Стюарт не знал Ла-Манш, но он знал океан – что тот мог дать внимательному пловцу, и что мог забрать. Что не менее важно, он знал Флоренс. Знал, на что способен каждый мускул в ее теле, в чем были ее слабости, когда ее уверенность могла принести успех, а когда – нанести вред. В одном из своих первых писем Флоренс сообщила Стюарту, что хочет совершить попытку пересечь пролив в следующем августе, перед возвращением в Уэллсли на второй год, но Стюарт уговорил ее подождать еще. «Ла-Манш, – написал он ей, – никуда не денется до 1934-го».

Стюарт предложил Флоренс провести лето 1933-го, плавая вокруг острова Абсекон. Это был заплыв на двадцать две мили, примерно то же расстояние, что отделяло мыс Гри-Не от Дувра, хоть и с намного более приятными условиями. Температура вод Ла-Манша редко поднималась выше шестидесяти градусов по Фаренгейту[23], и воздух оставался таким же холодным. В Дуврском проливе температура могла резко меняться, так что даже если пловчиха покидала Францию под солнечным небом, на пути к Англии ей наверняка пришлось бы столкнуться с проливным дождем, густым туманом и штормовым ветром.

Флоренс не понравилась идея откладывать заплыв через Ла-Манш еще на год, но ей пришлось по душе, как Эдерле провернула похожий трюк с большой помпой. За несколько недель до заплыва через Ла-Манш Эдерле проплыла от Бэттери-парк в Нью-Йорке до Сэнди-хук в Нью-Джерси. Помимо отличной тренировки такой заплыв был еще и рекламной возможностью. Стюарт настаивал, что если Флоренс хотела, чтобы «Пресс» или кто-нибудь из больших бизнесменов Атлантик-Сити принял ее намерение пересечь Ла-Манш всерьез – и захотел спонсировать его, – ей следовало заявить о себе в родном городе. Она неохотно согласилась.

Почти каждое утро тем первым летом после колледжа Флоренс встречалась со Стюартом на песчаной полоске перед пляжной палаткой на Мэриленд-авеню. Солнце еще лежало за горизонтом, и к тому времени, как он протаскивал спасательную лодку по песку и сталкивал ее с мостков на открытую воду вместе с сидящей на носу Флоренс, небо едва окрашивалось в розовый. Она мало говорила, пока он греб через волны, но ему все равно нравилось быть с ней в лодке. Ночами, когда он засиживался в баре «Ритца» или пивной на Садовом пирсе, возникал соблазн отключить будильник и снова залезть под одеяло. Вместо этого он болтал в кружке свой кофе и давал Флоренс последние наставления – расслабить плечи или загребать дальше. Если у нее были вопросы, то она задавала их, но чаще просто кивала, несколько раз вытягивала руки над головой, сбрасывала покрывало и ныряла в воду.

Когда Флоренс плыла, Стюарт греб за ней, держа дистанцию в несколько лодочных длин, чтобы не врезаться в девушку, если она вдруг остановится. Иногда он пытался кричать ей – время на секундомере, который он держал в кармане, или предупреждение о том, что она сбивается с курса, но натянутая на уши шапочка, гул океанских вод и плеск рассекаемых ей волн не позволял доносить до нее слова. Но это было неважно. Она знала пейзаж Атлантик-Сити достаточно хорошо, чтобы помнить, что Центральный пирс от Садового отделяло полмили пляжа, а пирс Миллиона Долларов был еще в полумиле.

В какой-то момент Стюарт кричал Флоренс, что пора забираться в лодку, и она слушалась, позволяя схватить себя под руки и затащить через борт и на дно, как свежий улов. Он знал, что во многих случаях она предпочла бы отмахнуться и продолжить плыть, вернуться на пляж, когда это будет удобно ей, но Стюарт, который спасал сотни жизней каждое лето, и слушать об этом не хотел:

– Ты не неуязвима, знаешь ли, – часто говорил он ей.

Грести обратно к берегу всегда нравилось Стюарту больше всего. После заплыва, когда солнце стояло в небе, Флоренс была куда разговорчивей. Она заворачивалась в полотенце, заглатывала остатки кофе Стюарта и задавала вопросы, на которые уже знала ответы – выглядела ли она крепче и был ли, по его мнению, у нее шанс на кубок показательного заплыва в этом году? Вот что нравилось Стюарту в ней больше всего. Флоренс была уверена в себе. Еще ему нравились ее ключицы, которые подпрыгивали, когда она смеялась. О, и ее глаза. Ему очень нравились ее глаза.

В те дни, когда ему не нужно было спешить на вышку с самого ранья, он не торопился обратно к пляжу. Флоренс часто подшучивала над ним:

– Сейчас мой отец уже, наверное, вызвал Береговую стражу.

Теперь, без Флоренс на борту, лодка казалась большой и громоздкой. Океан – необъятным, одиноким. Пляж – более далеким. Стюарт представлял, как будет грести к горизонту, пока не потеряет из виду не только Набережную, но даже маленький кусочек земли, на котором примостился Атлантик-Сити. Когда, кроме солнца, не останется ориентиров, сможет ли он найти дорогу домой? И захочет ли?

* * *

Стюарт собирался идти завтракать, когда столкнулся с Адлерами у входа на Стальной пирс. По крайней мере, издалека они показались Адлерами. Он сощурился, пытаясь разглядеть их лучше, и пересчитал по головам. Джозеф, Эстер, Айзек, Анна и малышка Гусси. Да, это определенно были они. Он поднял руку в воздух и помахал им, но никто словно не заметил.

– Мистер Адлер, миссис Адлер, – позвал он, когда приблизился. Они подняли головы. Эстер не выглядела обрадованной встречей, но и не казалась разочарованной. Хороший знак, подумал он.

– Все в порядке? – спросила она с ноткой беспокойства в голосе, когда они оказались достаточно близко, чтобы услышать друг друга.

Он на мгновение замер, не зная, почему она спросила.

– Все в порядке. Ну, в смысле, вы знаете. – Какой же он был дурак. Конечно, все не было в порядке. Флоренс мертва. Может, Эстер беспокоилась, что он не смог уговорить спасателей в Больничной палатке Вирджиния-авеню молчать? У бедной женщины было столько забот. – Я просто увидел вас и захотел поздороваться.

– Здравствуй, – сказал Айзек выраженно ровным тоном. Он издевался?

– Гуляете? – спросил их всех Стюарт.

– Шива закончилась, – заметила Гусси.

– О?

– Мы идем на прогулку, чтобы отметить завершение шивы, – сказал Джозеф.

– А, понимаю, – сказал Стюарт, делая шаг назад. – Я не хотел мешать вам.

– Хочешь присоединиться? – спросила Эстер, глядя ему прямо в глаза.

Стюарт опустил глаза на потрепанные кожаные мокасины и шерстяной купальный костюм, которые не сменил после плаванья на лодке. Уходя с пляжа, он натянул поверх формы шорты, но не стал морочиться с рубашкой, которую держал в одной руке. В другой был пустой термос для кофе. Он чувствовал, как Эстер и, возможно, Анна, оценивают его наряд.

– Я собирался перекусить перед работой, – сказал он и на минутку поставил на землю термос, чтобы через голову натянуть рубашку.

– Тогда не будем тебя задерживать, – произнесла Эстер.

– Нет, нет. У меня есть время, – быстро отозвался он. – Я просто хотел объяснить, почему одет неподобающе. Это ничего?

– Ты совершенно нормально одет, – сказал Джозеф.

Эстер кивнула, хотя было тяжело понять, соглашалась ли она с тем, что он выглядел приемлемо, или просто была готова продолжать прогулку.

Стюарт не знал, как себя вести в такой ситуации. В другое время он начал бы вежливую беседу, но раз эта прогулка по природе своей являлась религиозной, наверное, правильнее было молчать. Он прошел несколько минут в тишине, изучая затылки Джозефа и Эстер, пока они вели их процессию на север. У Стейтс-авеню они замедлили шаг и пересекли широкую Набережную. Эстер обеими руками вцепилась в ограждение и уставилась в океан.

Конечно, они хотели прийти сюда – на место, где в последний раз видели Флоренс живой. Было раннее утро, не настал и десятый час, и на пляже еще царила тишина. Через некоторое время прибудут спасатели, протащат свои вышки к кромке воды и дадут длинный свисток, обозначая, что плавать безопасно.

Стюарт знал спасателей, которых этим летом назначили на Стейтс-авеню. Бинг Джонсон и Нил Фармер оба были хорошими парнями, но ни один не мог похвастаться его опытом. Стюарт отправился искать их ночью прошлого воскресенья после разговора с Эстер. Когда он нашел их, в любимом баре недалеко от Больничной палатки Вирджиния-авеню, он передал ее послание – но еще попросил в деталях описать спасение Флоренс.

– Она пыталась выплыть всего минуту, – сказал Бинг, который был, казалось, уже на четвертом стакане разбавленного бурбона. – Когда мы добрались до нее, она уже потеряла сознание.

Стюарт жаждал ответов, но ни Бинг, ни Нил не могли дать ему никакой конкретики. Если бы только Стюарт был на вышке Стейтс-авеню, как всегда. Он мог бы добраться до Флоренс быстрее. Или она могла и вовсе не отправиться в воду, удовольствуясь едкими шуточками, которые отпускала бы в его сторону с земли.

Эстер покачала головой, будто пытаясь вытряхнуть из головы образ мертвого тела дочери. Джозеф отвел ее от ограждения. Айзек и Гусси последовали за ними, а Анна и Стюарт оказались в хвосте. Стюарт сознательно замедлил шаг, позволяя расстоянию между собой и Айзеком вырасти.

– У тебя, наверное, не было возможности узнать ее поближе, – предположил Стюарт.

Анна ничего не ответила.

– Она была особенной. Другой. Не такой, как остальные девчонки здесь.

Анна кивнула, затем вытерла глаза.

– Прости. Я не хотел тебя расстраивать.

– Нет, нет. Ты прав, что хочешь поговорить о ней.

Они прошли мимо киоска гадалки, где рекламировались расклады таро за два доллара.

– Тяжело, наверное, оказаться в такой ситуации. Особенно, когда едва знаешь семью.

– Все не настолько плохо, – сказала она. – Впервые за три месяца я чувствую, что приношу пользу.

– Уверен, ты очень помогаешь.

– Эстер многим напоминает мне мать.

– Должно быть, ты скучаешь по ней, – сказал Стюарт. – По матери.

– Да.

– Это правда, что когда мистер Адлер жил в Европе, они с твоей матерью были вместе?

Анна широко распахнула глаза.

Стюарт понял, что зашел слишком далеко.

– Или просто Флоренс так думала.

Анна громко расхохоталась.

– Что? – с улыбкой спросил Стюарт. – Смешно представлять их вместе или смешно представлять, как об этом беспокоилась Флоренс?