– Статья «Христианство» мне показалась безукоризненной, – возражает король. – Насколько припоминаю.

– Вы… Вы, ваше величество, ее читали?

– Представьте себе. Мы, короли, интересуемся не только охотой.

Наступившая пауза затягивается: нунций медлит с ответом.

– В таком случае, – бормочет он в конце концов, – я уверен, что ваше величество не позволит ввести себя в заблуждение. Чтобы обойти цензуру, издатели схитрили, трусливо поместив в «Энциклопедию» двойные смыслы и завуалированные ереси… Так, во внешне безобидной статье «Сиако» авторы насмехаются над вашей милостью, выряжая вас в японские одежды, а в «Ипаини» рассуждают о Святом причастии как о диком языческом ритуале… Не говоря уже об «Autorité politique»[19], где могущество короля занижается в сравнении с волей народа.

– Эту статью я пока не читал, – признается правитель, заинтересовавшись. – Как, вы говорите, она называется?

– «Autorité politique», ваше величество… В любом случае…

Король делает легкое движение пальцами, чуть приподнимая их над уровнем скатерти. Этого достаточно, чтобы нунций умолк.

– Поскольку вы, как я вижу, любитель чтения, позвольте посоветовать вам произведение, не имеющее себе равных ни в одной другой стране Европы. Я имею в виду «Толковый словарь испанского языка»… Ваше высокопреосвященство с ним знакомо?

– Разумеется, ваше величество.

– Тогда вы, вероятно, знаете, какие благороднейшие сведения содержатся внутри этого произведения и какую великолепную работу проделали академики, которые, ставя перед собой единственную цель – а именно чистоту и мощь нашего языка, – фиксируют его в словарях и справочниках по орфографии и грамматике… Все это в высшей степени благоприятно отражается и на стране, и на троне. А посему так же, как бывало с моими предшественниками, заслуживает моего покровительства.

Нунций сглатывает слюну.

– Таким образом, ваше величество…

Карл Третий отводит взгляд и гладит левреток.

– Таким образом, дорогой кардинал Оттавиани, появление «Энциклопедии» в библиотеке Испанской королевской академии полностью совпадает с моей королевской волей.

И, глядя на королевского мажордома, который мигом убирает кресло, монарх обеих империй встает и делает знак, что беседа окончена.



Толоса, Оярсун, Ирун… Временами по-прежнему идет дождь, и все же на двенадцатый день пути, пройдя паспортный контроль, таможенный досмотр и обмен валюты, берлинка академиков пересекает границу реки Бидасоа, мимо проносятся кукурузные поля, виноградники и рощи, сквозь зелень которых в сероватой утренней дымке белеют разбросанные там и сям домики. Несмотря на дождь, вокруг заметно оживление: на пастбищах пасутся коровы, сельские жители, утопая в грязи деревянными башмаками, погоняют мулов и лошадей, мужчины в парусиновых куртках склоняются на лесных опушках и полях над сельскохозяйственными инструментами. А впереди, над холмами, над дорогой, обрамленной дубами, справа виднеется белое пятно – вершина Пиренеев, а слева – серебристая гладь моря: луч солнца, который неожиданно проложил себе дорогу сквозь плотную пелену туч, озаряет пейзаж чудесным сиянием, радующим сердца путешественников.

– Франция, дорогой друг, – сообщает дон Эрмохенес. – Вот мы и прибыли. Земля Корнеля, Мольера, Монтеня и Декарта… Родина вина и философии.

– А также французской напасти, – добавляет адмирал, – именуемой сифилисом.

– Бог с вами, адмирал… Что вы такое говорите!

Словно счастливое предзнаменование, с этой минуты погода начинает меняться. Небо проясняется. Солнечные дни сменяют друг друга, дорога лишена каких-либо знаменательных происшествий и иных неудобств, не считая ей свойственных, как то: поломка экипажа неподалеку от Бордо, отсутствие лошадей на почтовой станции в Монтле, болезненный приступ почечнокаменной болезни у дона Эрмохенеса, заставивший академиков подыскать более-менее комфортабельную гостиницу в Ангулеме и провести в полной неподвижности несколько дней, следуя совету врача, к услугам которого прибег адмирал. Все это время он ведет себя в высшей степени предупредительно, заботливо ухаживая за другом и не отходя от его изголовья ни днем ни ночью.

– Идите спать, – умоляет больной всякий раз, когда открывает глаза и обнаруживает возле себя адмирала, который дремлет в кресле, пристроив голову и руки на его изголовье.

– Зачем? – возражает адмирал. – Я превосходно устроился.

Все это дает повод к новым разговорам и новому душевному общению, которое еще более укрепляет взаимную привязанность обоих путников. И когда они снова пускаются в путь, следуя к городу Туру, расположенному на берегу реки Луары, это уже ни дать ни взять самые настоящие закадычные друзья, несмотря на то что и в дружбе обоим присущи свои особенности; дон Эрмохенес отдается дружбе полностью, без оглядки; этому способствует природное добродушие, а также уважение, которое внушает ему новый приятель. Адмирал отвечает другу ответным доверием, сохраняя тем не менее едва уловимую дистанцию, которую ему сложно преодолеть. Он не пренебрегает множеством мелочей, которых требует дружеское общение, однако чуть более сдержан в проявлении чувств. Замкнутый по своей натуре, учтивый благодаря воспитанию, защищенный нерушимой броней острого юмора, иной раз неприветливый и угрюмый, дон Педро Сарате сдержанно реагирует на эмоции и признания, которые со своей стороны столь щедро расточает его друг.

Все перечисленное в очередной раз обнаруживается в Пуатье, когда путники, остановившись в отличной гостинице, расположенной в непосредственной близости от древнего римского амфитеатра, идут прогуляться перед ужином…



На этом многоточии, в продолжение которого оба академика гуляют по вечернему Пуатье, я прервал свое повествование, поскольку понял – а лучше сказать, интуитивно почувствовал, – что пересекаю опасную границу в том, что касается структуры моей истории. С помощью кое-каких книг о путешествиях, а также лупы с сильным увеличением я совсем уже было собрался отметить на карте города улицу, где располагалась гостиница «Артуа», – пристанище с отличными рекомендациями, вполне пригодное для моих путников, – как вдруг сообразил, что столкнулся с чисто технической проблемой. С одной стороны, для развития сюжета мне требовалось продвигать своих персонажей далее по территории Франции с тем расчетом, чтобы романное время дало возможность читателю прочувствовать, каким долгим и утомительным было их путешествие. С другой – географически точное описание, которое разнообразили лишь некоторые незначительные дорожные происшествия, вероятные во время путешествия по суше в последней трети восемнадцатого века, слишком затянулось, занимая такое количество страниц, что это не только могло утомить обычного читателя, но даже самому автору показалось бы слишком занудным, поскольку ничего особенного они не рассказывали и не предваряли события, которые могли бы как-нибудь оживить повествование. Только дорожные разговоры между библиотекарем и адмиралом в некоторой степени разнообразили эти страницы. Однако для нынешнего момента истории все самое главное в этом отношении уже сказано; а остальное, касающееся событий в будущем, еще только предстоит продумать. Полагаю, на текущий момент я вложил в уста одного и другого героя достаточно сведений, чтобы неискушенный читатель мог составить некоторое представление о не слишком счастливой Испании той поры, которую бесконечно обсуждали путешественники, о перспективах, возможных в то роковое время; а также о благородной цели, оправдывавшей поездку в Париж за «Энциклопедией», представлявшей собой максимальное воплощение интеллектуальных достижений своего времени во всем, что касается просвещения и прогресса. Коротко говоря, обо всем, что эти образованные добрые люди, а также находившиеся на их стороне коллеги из Испанской королевской академии желали для своей отчизны. В итоге, сообразил я, история потребовала, чтобы путники как можно скорее оказались в окрестностях Парижа, а может, и в самом городе, где бы с ними уж точно произошло достаточное количество приключений, позволяющих поддержать интерес читателя к истории в целом.

Таким образом, я решил прибегнуть к эллипсису – именно этим я сейчас и занимаюсь, – что позволило бы облегчить в тексте те восемьдесят пять лиг, то есть долгую неделю пути, которые отделяли Пуатье от столицы Франции. На самом деле преодолеть это расстояние пришлось мне самому, следуя по шоссе до Тулузы; а оттуда – по N-152, которая проходит по правому берегу Луары; для разнообразия перемещаясь время от времени на дорогу, идущую по левому берегу, я проделал приятное путешествие, которое за несколько часов – дон Эрмохенес и адмирал и мечтать о таком не смели – позволило мне подняться вверх по реке. Я сделал остановку, чтобы пообедать среди виноградников, читая за столиком книгу Уреньи о путешествии в 1787 году и сравнивая карту Франции Мишелин с картой восемнадцатого века, которую раздобыла для меня Полак, прикидывая, в каких постоялых дворах и гостиницах могли останавливаться испанские академики: Амбуаз, мост Шуази, Блуа, Клери… Сегодня все эти места столь же плодородны, возделаны и богаты, как в те дни; тем не менее во времена путешествия академиков в Париж здесь уже слышались отзвуки социальных потрясений, которые чуть позже вылились во Французскую революцию. Но, учитывая промежуток времени, который еще оставался до того момента, когда Людовик Шестнадцатый потерял голову на эшафоте, народное недовольство, голод и социальное неравенство оставались все еще на втором плане – по крайней мере, для поверхностного наблюдения путешественников, которые, подобно нашим ученым мужам, следовали по дорогам Франции, любуясь ею сквозь призму восхищения, которое всякий культурный человек испытывал в ту пору по отношению к родине величайших мыслителей и передовых философов. Так, «Европейское путешествие» маркиза де Уреньи изобиловало деталями, которые я без труда представил себе как личные впечатления моих путников:


На углу висело объявление с призывом в рекруты, показавшееся мне извлечением из Тацита или Тита Ливия. Невозможно представить себе мелочь, которая служила бы более ярким штрихом, свидетельствующим о гениальности нации.


По прибытии в Клери, когда до Орлеана оставалось уже совсем немного, я исполнил маленький ритуал: пересек мост и на том берегу ненадолго остановился в Менге, где начинается первая глава «Трех мушкетеров»: когда у ворот постоялого двора «Вольный мельник» д’Артаньян впервые встретил своих заклятых врагов Миледи и Рошфора. Ритуал был двойным, поскольку именно в Менге, в точности следуя топологии Александра Дюма, я провел несколько дней двадцать лет назад, чтобы разыграть там эпизод из моего романа «Тень Ришелье», начинавшийся такими словами: «Ночь была жуткой. Луара бесновалась…» и т. д. В баре в центре города я опрокинул стаканчик анжуйского вина в память о тех временах, когда сам был не более чем невинным читателем – а заодно невинным новеллистом, – сверился с записями и продолжил свою дорогу к Парижу, чей образ, открывшийся в первый момент адмиралу и библиотекарю, не должен был сильно отличаться от того, который двумя десятилетиями спустя запечатлел Николас де ла Крус, описывая свое путешествие по Франции, Испании и Италии:


Поднимаешься на пригорок, и перед тобой предстает Париж; вид его потрясает воображение, а душа желает как можно скорее раствориться в этом великолепном городе, перед которым преклоняются все народы.


Тем не менее я решил, что в случае наших академиков следовало бы немного убавить энтузиазм де ла Круса, заменив его впечатление на другое, более сдержанное, которое всего лишь десятью годами ранее город произвел на Уренью:


Париж открывается, только когда приблизишься к нему вплотную, поскольку располагается он в долине, которую занимает почти целиком; большую часть года его окутывают облака, кроме того, он окружен стеной, скрывающей его почти полностью, сам же город выдают купола, башни и трубы, все это в сочетании с дымом и аспидно-черными кровлями производит тягостное впечатление, которое угнетает дух и печалит сердце.


И вот наступил момент, когда оба моих академика – дон Эрмохенес, чье воображение потрясено великолепным видом города, перед которым преклоняются все народы, и адмирал, более склонный воспринимать этот вид с некоторой горечью, которая, подобно дурному предчувствию, печалит сердце, – утомленные долгим путешествием, наконец-то въехали в столицу цивилизованного мира.

5. Город философов

Город похож на книгу, а горожане, передвигаясь по его улицам, эту книгу читают, на каждом шагу усваивая гражданские уроки. Р. Дарнтон. Бестселлеры, запрещенные во Франции до революции
– Его светлость примет вас чуть позже… Будьте добры, подождите здесь.

Секретарь в костюме мышиного цвета, сухо представившийся как «Эредиа, секретарь посольства», с неприветливым видом указывает на кресла в зале, украшенном коврами, зеркалами и гипсовой лепниной и выкрашенном в голубой и белый цвета, а затем удаляется по коридору, не дожидаясь, пока дон Эрмохенес и дон Педро усядутся в свои кресла. Друзья несколько разочарованно осматриваются: по их представлениям, дипломатическое представительство Испании должно было встретить их радушнее. Особняк «Монтмартель» представлял собой здание, мало напоминающее дворец: без сомнения, он слишком мал для той роли, которую играет его хозяин – граф де Аранда, приближенный короля Людовика Шестнадцатого. Обоих академиков – библиотекаря, одетого в камзол из добротного темного сукна, и адмирала в синем фраке с начищенными до блеска пуговицами – удивляет убожество, как показалось им на первый взгляд, этого помещения, слишком тесного для целой свиты мажордомов, писарей, пажей и просто посетителей, которые мелькают там и сям в кабинетах и коридорах. При этом с улицы посольство производит совсем иное впечатление: у здания нарядный фасад, возле дверей дежурит статный швейцарский гвардеец в красном камзоле и белых чулках, к тому же располагается оно на улице Нёв-де-Пети-Шан, в самом сердце светского Парижа, в двух шагах от Лувра и сада Тюильри.

– С одной стороны, нарядный фасад, с другой – реальное положение дел, – ворчал адмирал, пока оба растерянно топтались у входа. – Сочетание до того испанское, что оторопь берет.

Библиотекарь обеспокоенно ерзает в кресле: не каждый день сидишь в центре Парижа, ожидая приема у графа де Аранды. Зато адмирал держится невозмутимо; он задумчиво озирает обстановку, время от времени перехватывая любопытный взгляд третьего посетителя, который также сидит в приемной, рассматривая их довольно беззастенчиво: это субъект среднего возраста, кое-как выбритый, в растрепанном и засаленном парике, одетый в камзол, чей цвет – в иные времена, очевидно, черный – сейчас можно только угадывать. Шляпа у потертого субъекта отсутствует, однако на коленях он держит тяжелую трость с набалдашником. Его ноги, худые и длинные, облачены в штопаные чулки серой шерсти, а также ботинки, которые плоховато смотрелись бы даже в каморке портного, принимающего вещи в починку.

– Полагаю, мы с вами земляки, – произносит незнакомец после продолжительного молчаливого переглядывания.

Любезный дон Эрмохенес приветливо кивает, и незнакомец отвечает ему удовлетворенной гримасой. Единственная заметная черта его крайне изможденной заурядной физиономии, обращенной к библиотекарю, это глаза: темные, живые, блестящие, как начищенный обсидиан. Глаза истинно верующего, думает дон Эрмохенес. Полные убедительности или красноречия, способных преодолеть любое препятствие. Некоторые проповедники, заключает академик, таким взглядом смотрят с амвона.

– Вы давно в Париже?

– Прибыли два дня назад, – вежливо отвечает дон Эрмохенес.

– Как устроились?

– Более-менее. Остановились в гостинице «Кур-де-Франс».

– Я ее знаю. Это тут, недалеко. Вполне сносное место, хотя кухня оставляет желать лучшего… Вы раньше бывали в Париже?

Некоторое время все трое беседуют о парижских гостиницах, пристойных развлечениях и тесноте помещения, в котором находятся.

– Малоподходящее здание, – заключает неряшливый субъект, – для дипломатической миссии такой страны, как Испания, которая, несмотря на непростые времена, все равно остается мировой державой; тем не менее арендная плата составляет ни много ни мало сто тысяч реалов. А это вам не жук начхал. Знаю из надежных источников, – неожиданно язвительным тоном продолжает он. – Можете представить, какую добрую службу сослужило бы оно человечеству, достанься ему эта запредельная сумма? Сколько голодных ртов можно было бы накормить? А скольких сирот одеть?

Не понимая до конца, кто перед ними – болтун или провокатор, – а может, некто, приставленный к ним нарочно, чтобы выведать намерения, дон Эрмохенес предпочитает отмалчиваться, с интересом рассматривая ковер у себя под ногами. Адмирал, который за все это время рта не открыл, внимательно рассматривает странного субъекта, затем отводит взгляд и обращает его на одно из зеркал, отражающее затейливый орнамент потолка. Не найдя должного отклика, субъект бормочет сквозь зубы что-то невразумительное, безразлично пожимает плечами, достает из кармана мятую брошюру и углубляется в чтение.

– Какие мрази, – бубнит он время от времени, имея в виду содержание брошюры. – Сволочи…

Из неловкой ситуации академиков выручает все тот же секретарь, который вернулся и предложил следовать за ним. У его светлости, поясняет он, нашлась свободная минута, и он готов принять их прямо сейчас. Дон Эрмохенес и дон Педро с облегчением встают со своих кресел и шагают вслед за секретарем, третий же посетитель, увлеченный чтением брошюры, даже не поднимает головы. Они следуют по длинному коридору до небольшой приемной и кабинета, в котором, сидя напротив окна, выходящего в английский садик, их поджидает человек в напудренном парике с тремя локонами с каждой стороны на висках. Он стоит, скрестив руки за спиной. Расшитый золотом бархатный камзол небесно-голубого цвета сидит на его сутулых плечах и довольно грузной фигуре на удивление ловко, что говорит в пользу портного. Остается добавить к этому желтоватый цвет кожи, плохие зубы и легкое косоглазие. Кроме того, он глуховат, заключают академики, заметив, как он склонился к секретарю, чтобы расслышать то, что он говорит.

– Дон Эрмохенес Молина и отставной командир бригады морских пехотинцев дон Педро Сарате, ваше сиятельство… Оба из Испанской королевской академии.

Склонившись, академики пожимают руку – немного вялую, украшенную огромным топазом, – которую посол им протягивает, не приглашая садиться.

– Надеюсь, вас хорошо встретили, – произносит он с суховатой рассеянностью, после чего переводит разговор на погоду. – Вам повезло, что нет дождя, – уверяет он, любуясь солнцем, заливающим сад, с таким видом, будто солнечные лучи внезапно осмелились ему перечить. – Большую часть года здесь идут проливные дожди, можете себе представить? На улицах сплошной кошмар. – В этот миг он поворачивается к секретарю, прислушиваясь к тому, не скажет ли он что-то в ответ. – Гм… Вы согласны, Эредиа?

– Совершенно согласен, ваша светлость.

– Пользуясь этим, любой извозчик норовит содрать с вас сумму, равную двенадцати реалам. И это за полчаса! Вообразите только… Так что будьте все время начеку. Чуть расслабишься – примут за простачка.

Недовольство обоих путешественников сменяется разочарованием. Педро Пабло Абарка де Болеа, граф де Аранда, представитель его католического величества перед французским двором, никак не соответствует сложенной о нем легенде: испанский гранд, бывший посол в Лиссабоне и Варшаве, который, прежде чем впасть в нищету – если можно так назвать нынешние 12 000 дублонов в год, – представлял собой главного защитника абсолютизма Испании, а также первый министр короля Карла Третьего, просвещенный политик, друг энциклопедистов, возглавлявший в свое время Совет Кастилии после бунта против Эскилаче, изгнавший из Испании иезуитов, который и сейчас из своего посольства в Париже успешно руководит войной за Менорку и Гибралтар, а кроме того, поддерживает американские колонии в их борьбе с Великобританией. И все это могущество, удачное сочетание власти, ресурсов и денег воплотилось в шестидесятилетнем человечке – сутулом, косоглазом и беззубом, который встречает академиков со смесью отвращения и вежливости, то и дело бросая нетерпеливые взгляды на часы, тикающие над камином, чей жар, вероятно, в достаточной мере согревает прохладную кровь посла, однако несказанным образом душит его посетителей, а также секретаря, который потихоньку вытаскивает платок и, умело притворившись, что сморкается, тайком вытирает лоб.

– Итак, «Энциклопедия». Правильно я вас понял? – наконец произносит де Аранда.

Проговорив это, он показывает рекомендательное письмо, которое лежит на сафьяновой скатерти в распечатанном конверте. Не дожидаясь ответа, погружает подбородок в кружева, в которых сверкает орден Золотого Руна, и, скорее по привычке, произносит, обращаясь к посетителям, краткую речь о важности этого выдающегося произведения, его интеллектуальном богатстве, величайшем вкладе в современную философию, искусство и науку и так далее и тому подобное.

– Отдельные тома я держал в руках. Гм… В оригинальной редакции. Да и кто не листал ее тут, в Париже? Гм… Между прочим, некоторое время я переписывался с Вольтером. В общем, – подытоживает он, – это хорошая идея – действительно, пусть в библиотеке Академии будет свой экземпляр. Как бы ни опечалил сей факт обычных противников прогресса. Гм. Просвещение, просвещение. Вот в чем нуждается Испания! Идеи и знания, доступные каждому, пусть даже внутри одного ордена. И пусть умолкнут строптивцы. А заодно и глупцы. У этого путешествия достойная цель. – И вся симпатия графа, конечно же, на стороне путешественников. – Дон Игнасио Эредиа всегда к вашим услугам. Гм… Очень, очень рад. Счастливого вам Парижа!

Произнеся свою речь и даже не пытаясь изобразить обычную в такие минуты учтивость, он чуть ли не подталкивает посетителей к выходу. Через секунду адмирал и библиотекарь оказываются в приемной, все еще отчаянно потея и остолбенело глядя на секретаря.

– У него непростой день, – рассеянно объясняет тот. – Нужно еще разобрать кучу писем, к тому же вечером он навещает министра финансов. Вы и представить себе не можете, какая у него жизнь. Точнее, у нас.

Добрейший дон Эрмохенес сочувственно кивает. Адмирал, наоборот, угрюмо переводит взгляд с секретаря на дверь, которая только что захлопнулась у них за спиной.

– Граф или посол, – цедит он сквозь зубы, – не может быть, чтобы…

Секретарь недовольно поднимает руку, призывая к терпению. В другой руке он держит папку, набитую бумагами, которую заботливо прячет от чужих взоров, так что академики не успевают рассмотреть, имеют ли эти бумаги отношение к ним или нет, – тем не менее подозревают, что ни малейшего. В следующее мгновение секретарь поднимает на них глаза с таким видом, точно начисто позабыл, что они все еще здесь.

– Ах да, «Энциклопедия», – произносит он наконец. – Будьте добры, следуйте за мной.

Он провожает адмирала и библиотекаря в кабинет, где их глазам открывается пюпитр, за которым работает писарь, архивные картотеки из темного дерева и обширный стол, беспорядочно заваленный бумагами. Прямо на полу вдоль стен высятся пачки документов, перевязанные бечевой.

– Сейчас я вам все объясню, – говорит Эредиа, придвигая академикам стулья и присаживаясь напротив.

В самом деле, очень скоро им все становится ясно. Несмотря на рекомендательное письмо, подписанное маркизом де Оксинага, консульство Испании не имеет возможности непосредственно вмешиваться в это дело. «Энциклопедия» – книга, включенная в «Индекс запрещенных книг» святой инквизицией, а данная дипломатическая миссия представляет интересы короля, который, будучи обладателем многочисленных титулов, является также Его Католическим Величеством. Известно, что Испанская королевская академия получила лицензию, позволяющую иметь в библиотеке запрещенные книги; однако это разрешение предусматривает только лишь обладание и чтение, но не транспортировку оных. Это и есть самая важная деталь – в этом пункте секретарь учтиво улыбается дежурной улыбкой, – о последствиях коей, как он надеется, посетители догадываются сами. В целом проблема заключается в том, что посольство Испании, несмотря на свое положительное отношение к делу, не может участвовать в приобретении и перевозке книг. Оно обязано воздержаться от этих действий.

– И что это означает? – недоуменно спрашивает дон Эрмохенес.

– Это означает, что, при всей нашей симпатии, официально мы не можем вам помочь. Общением с издателями и продавцами книг вам придется заниматься самостоятельно, напрямую.

Библиотекарь теряет терпение:

– А доставка? Чтобы упростить возвращение в Мадрид, мы собирались везти груз, пользуясь дипломатической неприкосновенностью. Я хочу сказать, с пропуском от посольства.

– С нашей диппочтой, вы хотите сказать? – Секретарь бросает быстрый взгляд на писаря, который по-прежнему работает за своим пюпитром, затем возмущенно выгибает брови. – Нет, это невозможно. Подобные действия совершенно недопустимы.

Нетерпение дона Эрмохенеса сменяется тревогой. Напротив, адмирал выслушивает секретаря, не разжимая губ. Суровый и невозмутимый, как всегда.

– Может быть, вы могли бы нам хоть что-то посоветовать? Например, где…

– Боюсь, лишь в общих чертах. Кроме того, должен предупредить вас кое о чем. Во-первых, во Франции «Энциклопедия» также находится под запретом. По крайней мере, официально.

– Да, но ее печатают и продают. По крайней мере, так было еще недавно.

На сей раз секретарь улыбается – сдержанно и чуть высокомерно.

– Не все так просто, как может показаться. История этих книг – бесконечная череда разрешений и запретов. Так было начиная с первого тома. Тогда папа распорядился сжечь все книги под угрозой отлучения от причастия. А французский парламент решил, что книга – всего лишь прикрытие, чтобы разрушить церковь и расшатать государство, и отозвал разрешение на издание… Вне покровительства людей определенного веса, разделяющих идеи ее издателей, «Энциклопедию» просто перестали бы печатать после первых же изданных томов. В конце концов, в типографии наловчились ставить на книги специальную отметку, чтобы выглядело так, будто они печатаются за границей.

– В Швейцарии, как мы поняли, – уточняет дон Эрмохенес.

– Совершенно верно. В Невшателе. Все это превратило «Энциклопедию» в своего рода…

– Издательский миф?

– Именно: книга есть, хотя одновременно ее нет. Ее печатают, хотя не печатают.

– Но она по-прежнему продается?

Секретарь вновь бросает быстрый взгляд на писаря, который, склонившись над пером, чернильницей и бумагой, занят своим делом.

– Официально опять-таки нет, – отвечает он. – Точнее, в завуалированной форме. На самом деле полное собрание уже не выходит: его перестали печатать. Последние два тома были опубликованы восемь или девять лет назад, и вряд ли можно их запросто где-то купить.

– По нашим сведениям, кое-где «Энциклопедию» все еще можно найти. Именно поэтому мы и здесь.

Секретарь делает двусмысленный жест, выглядящий очень по-французски: машет рукой, скривив рот.

– Думаю, вы сможете приобрести подпольные издания, отпечатанные в Англии, Италии или Швейцарии в расчете на издательский успех; однако они сомнительного качества, с ошибками и поправками. Во Франции продаются репринтные или новые издания, лишь до некоторой степени соответствующие оригиналу. Впрочем, если я не ошибаюсь, есть один экземпляр ин-кварто…

Дон Эрмохенес отрицательно качает головой:

– Нас интересует только ин-фолио.

– Достать его не так просто. Лучше ограничиться репринтом. Который к тому же дешевле обойдется.

– Да-да, конечно. Но, видите ли, речь идет об Испанской королевской академии. – Адмирал чуть подался вперед в своем кресле, тон его сделался серьезным. – Существуют сложившиеся традиции, которым мы обязаны следовать… Понимаете, что я имею в виду?

Под твердым взглядом голубых глаз секретарь моргнул.

– Разумеется.

– Как вы считаете, удастся ли нам отыскать двадцать восемь томов самого первого полного издания?

– Думаю, приобрести их возможно… Если вы, конечно, готовы заплатить столько, сколько за них потребуют.

– А именно?

– Приблизительно это вам обойдется в шестьдесят луидоров.

Дон Эрмохенес посчитал на пальцах.

– Что означает…

– Около тысячи четырехсот ливров, – уточняет адмирал. – А в испанских реалах – около шести тысяч.

– Пять тысяч шестьсот, – уточняет секретарь.

Дон Эрмохенес смотрит на друга с облегчением. Максимальная сумма, предназначенная для приобретения двадцати восьми томов «Энциклопедии», изначально составляла восемь тысяч реалов, что равнялось почти двум тысячам ливров. Если не считать каких-либо осложнений и непредвиденных расходов, этого должно хватить.

– Такая сумма нам по силам, – подытоживает библиотекарь.

– Отлично. – Секретарь встает с кресла. – Это все упрощает.

Они выходят так поспешно, что писарь не успевает поднять голову от своего пюпитра. Секретарь ведет их по коридору. Отделавшись от них, он явно испытывает облегчение.

– Не могли бы вы по крайней мере дать нам адрес торговца книгами, которому можно доверять? – просит адмирал.

Секретарь замедляет шаг, досадливо хмурит брови и смотрит на них с сомнением.

– Как я вам уже объяснял, это вне компетенции посольства. – Внезапно ему в голову будто бы приходит свежая мысль. – Но кое в чем я действительно мог бы вам помочь от себя лично: познакомить вас с одним подходящим человеком.

Пригласив их следовать за собой, он делает несколько шагов к приемной, где они некоторое время назад ожидали приглашения посла. Приоткрыв дверь, секретарь с порога указывает на потертого субъекта в черном камзоле, который по-прежнему сидит в кресле, читая свою брошюру.

– Думаю, вы уже видели его раньше, это аббат Брингас.



Известие о том, что Салас Брингас Понсано имеет отношение к этой истории, застало меня врасплох. Упоминание о нем я с удивлением обнаружил в двух письмах из тех, что адмирал и библиотекарь отправили из Парижа и чьи оригиналы среди прочих документов хранились в архиве библиотеки. Как и всякий, кто читал о последних десятилетиях восемнадцатого века, изгнании просвещенных испанцев и Французской революции, я имел некоторое представление о том, кто таков аббат Брингас. А обнаружив его имя в связи с путешествием академиков, я постарался узнать о нем как можно больше. Мне помогли кое-какие книги из моей библиотеки: письма Моратина – «Этот неразумный Брингас, одержимый и блистательный», книга Мигеля Оливера «Испанцы и Французская революция», обширная биография графа де Аранды, составленная Олаэчеа и Феррером, «История Французской революции» Мишелета и не менее монументальная «История инакомыслия в Испании» Менендеса-и-Пелайо. Кроме того, Франсиско Рико в своих «Авантюристах Просвещения» посвятил ему целую главу. Этого было достаточно, чтобы понять моего героя, однако с помощью «Испанского биографического словаря» я мог дополнить свои знания целой массой сведений, содержащихся в различных исторических произведениях, хранящихся в библиотеке Испанской королевской академии, а также некоторыми любопытными фактами, которые я раздобыл чуть позже благодаря общению с профессором Рико. И вот наконец я почувствовал, что справлюсь с задачей и опишу ту роль, которую сыграл этот странный субъект в долгих и непростых поисках «Энциклопедии».

Жизнь легендарного аббата Брингаса – свой титул он получил в Сарагосе, где изучал теологию и юриспруденцию, – вероятно, заслуживала бы целого романа, который по сей день никто не удосужился написать. Родился он в Сиетамо, провинция Уэска, в 1740 году; этот факт указывает на то, что на момент встречи в Париже с доном Педро Сарате и доном Эрмохенесом ему было около сорока лет. К этому времени за спиной Саласа Брингаса имелась богатая биография: беглец, осужденный инквизицией за поэму «Тирания», которая затем ассоциировалась с испанскими изгнанниками из Байонны, он познал свою первую французскую тюрьму – как, по крайней мере, утверждал сам – после публикации в Париже памфлета «О природе королей, пап и прочих тиранов», изданного под псевдонимом. Годы спустя он как ни в чем не бывало прибыл из Италии, откуда привез неизданные стихотворения лесбийской Сафо, переведенные на латынь – «Furor vagina ministrat» и так далее, – которые издал с большим скандалом, причем в итоге выяснилось, что это фальшивка, выполненная его собственной рукой. На этот раз из тюрьмы его вытащил граф де Аранда – как и он, уроженец Сиетамо, уже занимавший в то время должность испанского посла в Париже; графа весьма позабавило хитроумное прошение в стихах, которое Брингас, обращаясь к земляку, уроженцу Уэски, написал ему из тюрьмы. Толерантность де Аранды позволила живописному аббату худо-бедно существовать в Париже, где он связался с радикалами и эмигрантами, которые наводнили Париж за годы, предшествовавшие революции, переводя Дидро и Руссо на испанский и зарабатывая при этом на жизнь разменом денег, услугами посредника, сводника или гида, продавца сувениров, безделиц, порнографии и припарок для выкидышей; несмотря на все эти особенности биографии, аббата охотно принимали в приличных домах и гостиных, где собиралось избранное общество, развлекавшееся с присущим ему утонченным развратом, изобретательностью и бесстыдством. Отбытие де Аранды и публикация нового памфлета под названием «Религиозная нетерпимость и враги народа» стали причиной того, что аббата вновь бросили за решетку, где он находился до тех пор, пока, по счастливой случайности, не стал одним из заключенных, освобожденных 14 июля 1789 года. С этого дня жизнь его без труда просматривается в исторических книгах, посвященных той эпохе: француз иноземного происхождения, друг испанцев Госмана и Марчены, – с которыми разделался с помощью доноса, когда дантонисты и жирондинцы впали в немилость, – осужденный и лишенный всех наград революционным трибуналом, соавтор «L’Ami du Peuple»[20] Марата – мятежник и подстрекатель Брингас занял место в Национальном Конвенте, служил в радикальных дружинах, превратившись во времена террора в кровожаднейшего оратора, и в итоге был обезглавлен вместе с Робеспьером и его друзьями, заняв под ножом гильотины третье место – в точности вслед за Сен-Жюстом, последние же слова его были: «Идите все в жопу». Чтобы лучше понять общий ораторский и идеологический пафос аббата, достаточно бросить взгляд на следующий небольшой отрывок из его поэмы «Тирания»:



                   Кто назначал сих королей, пап и регентов
                   Арбитрами закона, судьями мира?
                   И кто помазал сей смрадный род
                   Порочащим и скверным миром?



Таков был в общих чертах аббат Брингас: поэт, памфлетист, революционер. Загадочный субъект, о котором в это мгновение ни адмирал, ни библиотекарь не знали ровным счетом ничего и которого секретарь посольства Игнасио Эредиа, чья эпистолярная связь с Хусто Санчесом Терроном, возможно, сыграла определенную роль, посоветовал им в качестве помощника для поисков «Энциклопедии». Будущий якобинец, неутомимый поставщик свежего мяса для гильотины, а впоследствии – ее жертва: Мишле назовет его scélérat déterminé[21], Ламартин – Jacobin fou[22], а Менендес-и-Пелайо, читавший обоих, «безумцем, гениальным и безжалостным». Но, конечно, никто не мог подозревать в тот день, что своим решением секретарь передал судьбу ученых мужей в чрезвычайно опасные руки.



– Итак, она перед вами, – уверяет Брингас, почесывая ухо под засаленным париком. – Улица, за фасадами которой скрывается tout Paris…[23] Всемирный Вавилон!

Они пересекли мостовую и, миновав Пале-Рояль, в котором идут ремонтные работы, оказались на Сент-Оноре. В самом деле: перед ними открывается завораживающее зрелище. Привыкшие к мирному, почти провинциальному очарованию Мадрида, адмирал и библиотекарь осматриваются, потрясенные бесконечной ярмаркой с участием тысяч людей, которые входят, выходят или прогуливаются по магазинам элегантного бульвара, вдоль которого выстроились роскошные особняки.

– Перед вами, – рассказывает их отталкивающего вида гид, – самое знаменитое место Парижа: Мекка всех модников, где каждый может найти себе все, что душе угодно, в зависимости от вкусов и пристрастий: лучшие книжные лавки, трактиры, кофейни, где можно расслабиться, рассматривая фланирующую публику или почитывая газету, бесчисленные лавочки с необъятным ассортиментом изысканных изделий, начиная от научных приборов и заканчивая роскошным шитьем, магазинами готового платья, шляп, перчаток, одеколонов, тростей и всевозможных аксессуаров. Дамы – здесь они в большинстве – чувствуют себя как в раю: почтенный отец семейства кровавым потом изойдет, пока удовлетворит капризы супруги или дочек, рыскающих в поисках последней модели, которую сделала писком моды некая принцесса или герцогиня, – ведь именно так с пеной у рта утверждают мадам Булар, мадемуазель Александра и прочие прославленные модистки. Прогуливаясь по этой улице, даже самая сдержанная дама способна буквально доконать своего супруга. Говорят, скоро у этого места появится серьезный конкурент, причем прямо здесь, в Пале-Рояль. Вы же заметили, сколько там каменщиков: все в лесах! Это место является собственностью герцога Шартрского, кузена самого короля, и сейчас этот герцог окружает его широченными крытыми галереями, которые потом поделит на лавки и отдаст в аренду продавцам и предпринимателям. Его махинации с недвижимостью обсуждает весь город, однако они принесут пройдохе герцогу целое состояние… Может, желаете чего-нибудь выпить?

Не дожидаясь ответа, аббат усаживается в одно из плетеных кресел, которые стоят прямо на солнце у мраморных столиков уличного кафе. Академики тоже садятся, появляется официант, Брингас заказывает себе и остальным шоколад с водой. А себе еще и бисквиты, чтобы окунать их в шоколад.

– Я так спешил, столько неотложных дел… Выскочил из дома, не позавтракав.

Ожидая заказ, обсуждают Сент-Оноре: как случилось, что обычный городской квартал превратился в модное и элегантное место, куда приходит полгорода – других посмотреть, себя показать? Аббат указывает тростью на разряженных в пух и прах дам в кокетливых шляпках, называя их по именам, а также на мужчин в напудренных париках, с родинкой на щеке и при двух часах с блестящими крышками, кокетливо подвешенных на цепочке к жилету, – «тупые хлыщи», ворчит аббат сквозь зубы, делая вид, что вот-вот плюнет в их сторону, – которые сопровождают разряженных дам, послушно неся на руках их карманных собачек.

– Вся жизнь этих женщин – одно сплошное жеманство. Все легкомысленно, все по-французски: учителя танцев, парикмахеры, модистки, повара… Вы глубоко ошибались, сеньоры, думая, что Париж населяют сплошь ученые и философы!

Зловеще улыбаясь, Брингас красочно описывает обычный день из жизни парижских дам: двенадцать часов в постели, четыре – у зеркала, пять в гостях и три на прогулке или же в театре. На этой улице и в ее окрестностях, всюду, где царят monde[24] и его жрицы и превыше всего на свете ценится изобретение новой прически, нового шербета или духов, начинаешь сомневаться в поступательном развитии человеческого разума. А в это же время в бедных кварталах люди умирают от болезней и голода, обшаривают рынки в поисках гнилых овощей, женщины идут на панель, чтобы принести домой кусок черствого хлеба. В Париже, между прочим, проживает тридцать тысяч публичных женщин, уточняет он. Именно так: ни больше ни меньше. Не считая, конечно, содержанок и тех, кто скрывает свое занятие.

– В один прекрасный день все это вспыхнет на костре истории, – с порочным наслаждением рассуждает Брингас. – Но покуда дела обстоят так, а не иначе, остается только ждать.

Академики переглядываются, молча вопрошая друг друга, в ту ли компанию они попали, имея в виду своего нового знакомого, не говоря о его жуткой манере произносить отдельные испанские слова. В этот миг им приносят чашки с шоколадом, Брингас с подозрением пробует его, окуная бисквит, после чего принимается отчитывать официанта и в конце концов требует унести шоколад и подать кофе.

– Да, и к нему – баварский крем, – добавляет он.

Адмирал замечает, как какой-то мужчина, сидевший за одним из ближайших столиков, присмотревшись повнимательнее, внезапно покидает свое место и направляется прямиком к ним. Издали он выглядит вполне добропорядочно; однако вблизи заметно, что его камзол и шляпа потрепаны и грязны. Приблизившись к их столику, он произносит несколько слов на беглом французском, который адмирал едва успевает разобрать: кажется, ему необходимо срочно продать им некий предмет, драгоценность или нечто в этом роде, который он выразительно ощупывает в кармане.

– Нет, благодарю, – сухо отвечает адмирал, разгадав его намерения.

Тип рассматривает его бесстыдно и вызывающе, уставившись прямо в глаза, затем поворачивается и пропадает из виду, смешавшись с толпой.

– Вы правильно поступили, друг мой, – говорит ему Брингас. – Этот город кишит проходимцами вроде этого типа, от которых лучше держаться подальше… Однако позвольте дать вам полезный совет: в Париже ни в коем случае нельзя говорить «нет», это звучит почти как оскорбление. Приблизительно как в Испании в открытую заявить человеку, что тот соврал.

– Забавно, – произносит адмирал. – Как же тогда следует отвечать на подобную бесцеремонность?

– Например, слово «пардон» отлично уладит любой вопрос. К тому же позволит избежать укола шпагой – неподалеку отсюда, на Елисейских Полях. Представьте себе, в Париже дуэли – обычное дело. Чуть ли не каждый день в центре города кого-нибудь режут!

– Надо же. Я был уверен, что дуэли здесь запрещены, как и на нашей родине.

Физиономию Брингаса искажает злодейская ухмылка.

– Насчет «нашей» мы обсудим в другой день и в более спокойной обстановке, – говорит он, ковыряясь в носу. – Что же касается дуэлей, они действительно запрещены. Однако французы, особенно некая особенно ничтожная их разновидность, весьма щепетильны в вопросах самолюбия… В этом городе дуэль – такое же модное явление, как парики из цыплячьего пуха, кружевные капоры или швейцарские треуголки.

Адмирал улыбается:

– Обязательно возьму на заметку, и спасибо за совет… А вам самому случалось драться?

Аббат разражается театральным хохотом и делает широкий жест правой рукой, словно приглашая в свидетели всю улицу Сент-Оноре. Затем подносит руку к груди – как раз к тому месту, где у него на камзоле виднеется штопка.

– Кому, мне? Дьявол меня сохрани от подобных дел! Я бы никогда не рискнул таким чудесным даром, как жизнь, ради какого-то тупого спектакля. Свою честь я отстаиваю с помощью разума, культуры и силы слова. Если бы к этим орудиям мы прибегали почаще, настали бы совсем другие времена!

– Что ж, это очень похвально, – подтверждает мирный дон Эрмохенес.

Им приносят счет. Брингас энергично шарит по карманам и со всевозможными ужимками просит извинения: кошелек он забыл дома. В итоге расплачивается адмирал – что и было очевидно ровно с того момента, как они уселись за столик, – затем все покидают кресла и возобновляют прогулку, аббат же поигрывает тростью и рассказывает про все, что встречается им на пути, прерывая свои речи лишь для того, чтобы бросить выразительный взгляд на хорошеньких гризеток, торгующих в уличных лавках.

– Вы только полюбуйтесь, сеньоры, на эту Венеру, которая выглянула из-за дверей. Какое бесстыдство, какое пленительное сладострастие! Или вон на ту. Ох уж эти красотки! Вечно они связываются с проходимцами, чьих средств не хватает на роскошную содержанку или танцовщицу из Оперы. А ведь нередко они даже влюбляются в них, бедняжки. В этих магазинах, выставленные на всеобщее обозрение, они как пушечное мясо, предназначенное на короткий или чуть более длительный срок. Вы меня понимаете… Меня просто бесит, когда я вижу все эти прелести, отданные на потеху продажного мира и коррумпированного века. Впрочем, если вы желаете…

Аббат многозначительно умолкает, искоса поглядывая на академиков, а не получив отклика, без малейшего стеснения переходит на другую тему. К этому времени адмирал и библиотекарь уже уяснили, что собой представляет их живописный гид. Однако, решают они про себя, этот человек как свои пять пальцев знает город, который им не знаком, и чувствует себя в нем как рыба в воде.

– Есть у меня один знакомый букинист. У него лавка на улице Жакоб, это противоположный берег, – продолжает аббат. – Там есть отдельные тома «Энциклопедии», или, по крайней мере, были раньше. Если не возражаете, можем начать с него.

– Отлично, – кивает дон Эрмохенес.

Внезапно они шарахаются в сторону, пропуская летящую во весь опор карету.

– Кстати, будьте осторожны с этими фиакрами: извозчики – народ бессовестный, переедут и глазом не моргнут. Впрочем, если хотите, можем взять экипаж. Сейчас не лучшее время для прогулок.

Минут двадцать спустя карета везет их в сторону Пон-Рояль, забитого экипажами и усыпанного конским навозом, мимо Лувра, вдоль Сены, и академиков завораживает широкое русло реки, а также городской пейзаж, чей вид открывается с ее берегов.

– Перед вами статуя Генриха Четвертого на Новом мосту, – сообщает Брингас, подперев подбородок руками, сложенными поверх набалдашника трости. – А за крышами острова, разделяющего реку на два рукава, вы можете видеть конусовидные башни Нотр-Дам – наглядного воплощения того, как бездарно транжирят люди свой талант и богатство на ритуалы и суеверия, способные насытить лишь тех, кто в этом не очень-то нуждается. Если бы эти проклятые деньги нашли более удачное применение…

– Подозреваю, сеньор аббат, – перебивает его адмирал, – что, несмотря на титул, вы человек не слишком набожный.

Брингас смотрит на него хмуро, вопрос явно его смутил.

– Нет, признаюсь откровенно, раз уж вы спрашиваете. Это давняя история… В любом случае, надеюсь, мои замечания вас не обидели.

Академик невозмутимо улыбается:

– Ни в коем случае! Я не настолько чувствителен. А вот мой друг, боюсь, смотрит на вещи несколько иначе… Дон Эрмохенес – человек терпеливый. Я бы даже сказал, великодушный. Однако некоторые высказывания могут задеть его веру и чувства.

– Да-да, простите, – с преувеличенной горячностью извиняется Брингас. – Уверяю вас, я не хотел…

– Не обращайте внимания на адмирала, – примирительно замечает библиотекарь. – Ваши слова нисколько меня не задели. Вы можете свободно рассуждать о чем угодно. Тем более здесь, в городе философов.

– Весьма рад это слышать. На самом деле я говорю абсолютно искренне. Менее всего мне хотелось бы показаться бесцеремонным.

Несмотря на улыбку и доброжелательный тон, Брингас поглядывает на адмирала косо, словно в голове у него шевелятся тайные подозрения или он вот-вот скажет ему колкость. Адмиралу, который все чувствует, на кратчайший миг видится в этих жестких черных глазах нехороший, опасный огонек, отблеск смутной угрозы или жажды мести. Однако думать об этом времени у него не остается, потому что экипаж как раз останавливается на перекрестке оживленных улиц. Это место отличается от противоположного берега реки: мелькают лакеи, скромные буржуа, ремесленники, носильщики, а также простой люд, и с виду никто не выглядит праздно: все ведут себя деятельно и активно.

– Улица Жакоб, – победоносно провозглашает аббат.

Они высаживаются из фиакра, Брингас вновь тянет руку за кошельком, бесцельно ощупывая карманы, в итоге адмирал платит извозчику двадцать сольдо, тот яростно протестует, пока аббат не произносит, обращаясь к нему, несколько быстрых и выразительных слов на жаргоне предместья; чертыхаясь, извозчик щелкает хлыстом и исчезает вместе со своей каретой.

– Вот мы и прибыли. Знакомьтесь: Лесюёр, владелец типографии и продавец книг, а также поставщик его величества короля… Если, конечно, его величество Людовик Шестнадцатый, этот шницель с глазами, способен что-нибудь прочитать.

Аббат поправляет парик и плюет на тротуар, словно король ползает где-то внизу у его ног, затем все трое пересекают улицу.

Продавец книг по имени Лесюёр – худой, невзрачный, седоватый человек. Он носит бакенбарды, подстриженные на немецкий манер, что довольно-таки непривычно выглядит в Париже, где царит повальная мода на бритые физиономии. В остальном же его внешний вид – серый, выглаженный халат, домашняя шапочка из шерсти – столь же опрятен, как и лавка. Большое окно с поднятыми жалюзи впускает уличный свет, освещающий золотое теснение и вензели на корешках книг: выстроившись на полках, эти книги терпеливо поджидают покупателя. Все в лавке пропахло вощеной кожей и новой бумагой, чистотой и опрятностью. На прилавке высится стопка разрозненных экземпляров «Journal des Sçavants»[25], а также несколько томиков в бумажном переплете, только что выгруженных из мешка, который стоит на полу, еще до конца не разобранный. Надпись на книгах привлекает внимание академиков: «Mémoire sur la découverte du magnétisme animal»[26], Месмера.

– Очень сожалею, но первого издания «Энциклопедии» у меня нет, – разводит руками Лесюёр. – И даже из репринтного имеются лишь отдельные тома. Все, что есть, – это первые одиннадцать томов, изданные в Невшателе; однако оно ин-кварто, что было в ту пору более востребовано и вышло поэтому в тридцати девяти томах… Вряд ли это то, что вы ищете, господа.

Произнося эту речь, он поворачивается к одной из полок, где рядком стоят книги в серой картонной обложке, и достает экземпляр с бумажным ярлычком на корешке.

– Зато все это можете забирать хоть сейчас, – добавляет он, показывая открытый том. – Дайте мне пару недель, и я обещаю, что в вашем распоряжении будет полное собрание… И, уж конечно, оно обойдется куда дешевле, чем первое издание. Первое считается раритетным и, если вы сумеете его достать, будет стоить никак не меньше двух тысяч ливров.

– В посольстве нам говорили о тысяче четырехстах, – мягко возражает дон Эрмохенес.

– Тот, кто вам это сказал, вряд ли разбирается в теме. Первое издание вышло тиражом четыре тысячи экземпляров и продавалось по двести восемьдесят ливров; однако коммерческий успех был так велик, что цена возросла. Несколько лет назад я продал полное собрание за тысячу триста ливров, что в вашей валюте будет, сдается мне…

– Пять тысяч двести реалов, – уточняет адмирал, неплохо ориентирующийся в цифрах, рассматривая книгу, которую передал ему продавец. Это добротное издание, несмотря на размер гораздо меньше оригинального ин-фолио:


Mis en ordre et publié par M. Diderot.
Et quant à la partie mathématique, par M. D’Alembert.
Troisiéme édition
À Genève, chez Jean-Léonard Pellet.
À Neuchâtel, chez la Société Typographique[27].


– Умножьте эту цену в три раза, если вы его, конечно, найдете, – предупреждает продавец.

Адмирал перелистывает страницы, дон Эрмохенес и аббат Брингас рассматривают книгу поверх его плеча.

– Боюсь, это превысит наши возможности.

Продавец барабанит пальцами по прилавку.

– В таком случае желаю вам удачи, потому что она вам пригодится. Имейте в виду, количество первых напечатанных «Энциклопедий», дошедших до подписчиков, скорее всего, было еще меньше, поскольку всегда приходится учитывать поврежденную бумагу или бракованные обложки. Кроме того, большая часть экземпляров была распродана за пределами Франции… В общем, книга чрезвычайно редкая. И конечно, дорогая.

Адмирал показывает ему экземпляр, который держит в руках:

– А что вы думаете об этом?

Лесюёр задумчиво смотрит на книгу, затем пожимает плечами:

– Не буду вас обманывать: перед вами репринт, о котором все говорят, что он с точностью воспроизводит оригинал. На самом же деле в нем есть существенные отличия… Думаю, это не то, что вы ищете.

– Благодарю за вашу искренность, сударь.

– Не за что. Книжная лавка – дело серьезное.

Продавец берет книгу из рук адмирала и возвращает ее на полку.

– Но если вы вдруг передумаете, – продолжает он, аккуратно ставя том вровень с другими книгами, – за это издание я могу назначить вам выгодную цену в двести тридцать ливров… Уверяю вас, это почти даром. Во Франции вряд ли найдется более полусотни полных собраний.

– Признаться, мы в некоторой растерянности, – сообщает дон Эрмохенес. – А сколько всего существует изданий «Энциклопедии»?

– Помимо первого, которое вы разыскиваете, и не беря в расчет неавторизованные копии, которые за последние годы размножились, подобно, например, итальянской, изданной в Лукке, в обороте находится больше, чем обычно полагают: репринтное издание ин-фолио тиражом две тысячи с чем-то экземпляров, отпечатанное в Женеве между тысяча семьсот семьдесят первым и тысяча семьсот семьдесят шестым, издание Леворно, также ин-фолио, которое завершили всего пару лет назад, и, наконец, это ин-кварто, которое я вам предлагаю…

– Я так понял, было еще одно, также небольшого формата, – подсказывает аббат Брингас.

– Да, ин-октаво. Новое издание в тридцати шести томах и отдельные три тома с гравюрами, которое печатается в Лозанне и Берне. Между прочим, о нем имеет смысл подумать… Если вы желаете сэкономить и не слишком торопитесь приобрести все тома, я бы предложил вам подписку за двести пятьдесят ливров…

– Почему вы говорите, что мы не должны слишком торопиться?

– Потому что из этого издания вышли пока лишь первые тома, остальные же появятся самое меньшее через пару лет. Книгоиздание – дело неспешное. Крупные произведения сперва выходят в сокращенном виде, чтобы привлечь к себе внимание, затем находят подписчиков. Печатные станки не заработают, пока не получат первые взносы.

– Но можно ли доверять точности этих изданий?

– Даже не знаю, что вам ответить. Я ведь уже рассказывал о судьбе издания из Невшателя. Постоянные проблемы с цензурой: то один вмешается, то другой…

– Даже Ассамблея французских клириков и та влезла, – ворчливо поясняет Брингас.

– Да, это так, – подтверждает продавец.

Из-за чьего-то доноса полиция преследовала шесть тысяч репринтных томов, которые переиздал Панкук; а граф Шуазёль после скандала, длившегося шесть лет, добился того, чтобы книги вернули издателю. Но этим дело не ограничилось: Дидро, главный вдохновитель первого издания, выразил недовольство результатами и пожелал кое-что исправить или даже переиздать все собрание целиком. Другие авторы, такие как Д’Аламбер и Кондорсе, редактировавшие статьи в оригинальной версии, также взялись за репринтные издания, что-то добавляя, что-то исправляя. В итоге оригинальные тексты уже нельзя считать прежними. Разумеется, что-то меняется к лучшему. Так, по крайней мере, думает Лесюёр. Однако он не уверен, что подобное можно утверждать о собрании в целом.

– Таким образом, – поясняет торговец, – в том, что касается следования первоначальному замыслу, выбирать нужно оригинал, чьи первые десять томов были отпечатаны между тысяча семьсот пятьдесят первым и тысяча семьсот семьдесят вторым годом в Париже, а десять последующих помечены поддельными выходными данными типографии Невшателя… Вот почему это издание считается столь редким. И стоит так дорого.

– Вы думаете, они остались у кого-то из ваших коллег? – спросил дон Эрмохенес.

– Точно не знаю. Могу навести кое-какие справки, однако в случае успеха с вас причитаются комиссионные.

– Комиссионные – это сколько? – интересуется Брингас с лукавым блеском в глазах.

– Как правило, около пяти процентов.

Брингас хмурится, что-то прикидывая в уме. Не хватает только бумаги и карандаша, замечает адмирал. Сотня ливров – для Парижа крупный куш, тем более по мнению такого пройдохи, как аббат.

– А у букинистов?

– С букинистами тоже не так-то просто. В лучшем случае вы у них найдете отдельные тома. Это не самая популярная книга. А может, вам повезет и вы отыщете владельца, готового продать собрание целиком. Если вы оставите мне свой адрес…

– В этом нет нужды, – с подозрительной поспешностью вмешивается Брингас. – Я сам займусь этим делом. Можете действовать через меня.

– Как вам угодно. – Лесюёр замечает внимание, с которым адмирал рассматривает стоящие на прилавке книги. – Вижу, мсье, вас заинтересовал Месмер.

Адмирал согласно кивает. Он берет книгу и с удовольствием ее перелистывает: качественная бумага, великолепное издание. Он уже наслышан об этом австрийском профессоре и его любопытнейших экспериментах с гипнозом, основанных на последних исследованиях в области магнетизма, электричества и космологии, открытыми, в свою очередь, Франклином и братьями Монгольфье.

– Испанские газеты упоминали об этих экспериментах.

– Верно, – подтверждает дон Эрмохенес. – Но у нас подобные эксперименты связывают, как правило, с янсенизмом и масонами, поэтому продажа этих книг запрещена.

Услышав слово «Испания», продавец снисходительно улыбается:

– Здесь вы можете приобрести эти книги совершенно свободно, хотя лучше все-таки поторопиться. Мне прислал их издатель Дидо, и покупатели их буквально из рук вырывают… Могу предложить вам этот экземпляр за три ливра. Или за пять, если вы предпочитаете переплет из тонкой кожи с золотым тиснением на корешке. Желаете взглянуть?

Адмирал колеблется, однако улыбка превосходства, которая все еще не сходит с губ продавца, в конце концов его разубеждает. У всякого явления есть свои достоинства и свои недостатки. Возможно, иногда быть испанцем – настоящее проклятье, но свои сложности есть повсюду: в Мадриде – инквизиция, в Париже – Бастилия. И пусть этот Лесюёр бабушку свою развлекает книгами. Или самого дьявола.

– Нет, большое спасибо, – сухо отвечает адмирал. – Как-нибудь в другой раз.

Надев шляпу и толком не попрощавшись, дон Педро Сарате решительно покидает книжную лавку.


Сеньору дону Мануэлю Игеруэле, Мадрид.
Согласно нашему уговору держать Вас в курсе, довожу до Вашего сведения, что оба путешественника остановились в гостинице на улице Вивьен неподалеку от посольства Испании. По моим сведениям, они посетили графа де Аранду. Тот уделил им не особо много внимания, передав их в руки некоего испанца, проживающего в Париже. Субъект отзывается на имя Салас Брингас. Это мелкий литератор без определенных занятий. Перебивается написанием ничтожных памфлетов, а также обделывает темные делишки, работая то на одних, то на других. Насколько удалось разузнать, слывет бунтовщиком и вольнодумцем. Был связан с инквизицией, а в Испании имел проблемы с законом (в испанской полиции на него наверняка заведено дело, а то и не одно). Также субъект известен в кругах испанских эмигрантов в Байонне и Париже. Здесь он как минимум дважды сидел в тюрьме. Они с графом де Арандой земляки (если не ошибаюсь, родились в одном городе), что дает Брингасу право часто посещать посольство Испании. Говорят, здесь его используют как поверенного в различных делах и мастера на все руки. Кроме того, он завсегдатай некоторых светских салонов, где его терпят благодаря обаянию и живописному виду. Еще его можно встретить в кофейнях, где проводят время философы и устраиваются политические диспуты.
Что касается наших путешественников, они сделали кое-какие попытки приобрести то, за чем пожаловали, однако пока безуспешно. По моим сведениям, издание, которое они ищут, достать не так-то просто. В остальном ничем особенным они не занимаются. В свободное от книжных лавок время разгуливают по центральным улицам или сидят в кофейне, где читают французские, испанские или английские газеты. Брингас не отходит от них ни на шаг: обедает, ужинает и таскается по трактирам за их счет. Я не теряю из виду всех троих, где бы они ни оказались и что бы ни делали, и обо всем буду сообщать Вам, как мы договаривались.
Со своей стороны, я пока обдумываю, как лучше всего обделать наше с Вами дело. Что же касается расходов, боюсь, что они окажутся выше предвиденных. Цены в Париже заоблачные, а сведения, которые я получаю, стоят недешево (в этом городе рта никто не раскроет дешевле чем за луидор). Так что, когда вернусь, сделаем перерасчет. Если же дело затянется, Вам, придется прислать мне еще денег с помощью векселя.
Остаюсь Ваш,
Паскуаль Рапосо


Сдув песок и отряхнув бумажный лист, чтобы чернила окончательно высохли, Паскуаль Рапосо складывает письмо, заворачивает в другой лист, скрепляет его сургучом и пишет с лицевой стороны адрес. Проделав все это, он встает, потягивается и подходит к окошку. Старый дощатый пол скрипит у него под ногами. На нем штаны, жилетка, рубашка, его скромный багаж раскидан по комнате, в которой он остановился: второй этаж пансиона «Король Генрих», скромного заведения, размещающегося на улице Ферронри, где во всякий час слышны крики извозчиков и рыночных торговок, галдящих внизу, в лабиринте улиц, лавок и лачуг ближайшего рынка, который лепится к стене старого кладбища Невинных, расположенного аккурат напротив пансиона, где живет Рапосо. Он останавливается в этом пансионе уже не впервые. Всякий раз, когда его занятия – надо заметить, что даже за самое безобидное из них его бы охотно вздернули на виселицу, – приводили его в Париж, бывший кавалерист жил в одном и том же месте, которое привлекает его тем, что именно здесь останавливаются путешественники и коммивояжеры всех мастей и поэтому легко остаться незамеченным; а трех луидоров, которые он платит в неделю, хватает также и на плотный завтрак. Единственный минус – это то, что в заведении не так давно сменились владельцы. Бывший хозяин – тихий замкнутый бретонец – отбыл, прихватив свои накопления, в деревушку Морбиан, новые же – супружеская пара среднего возраста – ведут дела, пользуясь услугами дочки и кухарки.

Налюбовавшись в окно, Рапосо идет к двери, открывает ее и зовет. Появляется дочка хозяев, девушка лет двадцати, с пышными формами и глазами навыкате, в чепчике, под который убраны волосы. Рапосо отдает ей письмо и пять лир, поручив отнести письмо на почту. Мгновение девушка медлит, рассматривая висящую на стене саблю постояльца, и не слишком возмущается, когда тот, чередуя тактику, отвешивает ей звонкий шлепок по круглому заду ровно в тот миг, когда она устремляется к двери. Тело у нее плотное, юное и чувствительное к прикосновениям. Улыбка девушки – ее зовут Генриетта – обещает некоторые возможности – или, по крайней мере, их не отвергает. Вот в чем прелесть Парижа – с уважением думает Рапосо – города, где нравы легкие, а женщины не воротят нос и сразу же уясняют, чего от них ждут. Обмозговывая все это, он смотрит на часы, лежащие в одном из ящиков соснового комода рядом с кошельком, где хранятся монеты, и коротким двуствольным пистолетом. Затем сует часы в жилетный карман, надевает камзол из бурого сукна, шляпу и, проверив заряд и запал, сует оружие в правый карман камзола; потом берет кошелек, запирает дверь на ключ, спускается по лестнице и выходит на улицу, кивком поприветствовав хозяина, который покуривает свою трубку, сидя в дверях.

Ограда кладбища – на нем запретили хоронить всего несколько месяцев назад, однако все кости пребывают на своих местах в целости и сохранности – воняет укропом и подгнившими фруктами, а прямо по центру мостовой бежит подозрительный мутный ручеек. Рапосо шагает в сторону Сены по Сен-Дени, проходит под зловещими средневековыми сводами Пти-Шатле и поворачивает налево, следуя по набережной до Гревской площади. На некотором расстоянии от ратуши, под углом к узкому зданию, которое возвышается рядом с рекой, располагается старый кабак «Образ Богородицы», где в этот час бурного оживления не наблюдается, если не считать нескольких зевак, сидящих у дверей и наблюдающих за тем, как солнце затапливает площадь. Рапосо усаживается на деревянную скамейку, прислоняется спиной к стене, заказывает кувшин прохладной воды и любуется соседним островом Сен-Луи, Пон-Ружем и белыми башнями кафедрального собора, которые возвышаются над черепичными крышами, поздравляя себя с тем, что уж на этот раз с погодой ему повезло. Прежде Париж неизменно встречал его ненастьем, проливными дождями, которые заливают город чуть ли не в продолжение всего года, превращая улицы в непролазную грязь, несмотря на наличие мостовых. Париж, как утверждают знатоки, столица просвещения, озаряющего всю Европу, однако при этом его никак не назовешь столицей чистоты.

– Лопни мои глаза, Паскуаль… Какой черт принес тебя сюда?

Краем глаза Рапосо замечает человека, который появился в дверях заведения и поздоровался с ним на неуклюжем испанском, пожимает плечами и ногой придвигает табурет, чтобы тот сел рядом.

– Рад видеть тебя, Мило, – отвечает он по-французски. – Похоже, ты получил мое послание.

– Получил. И тут же явился поприветствовать друга. Сколько времени мы не виделись? Год?

– Почти два.

Мило, толстый и лысый человечек в треуголке и темном рединготе, достающем до грязных сапог, улыбается и хлопает себя по колену:

– Дьявол… Как быстро летит время!

Опытным глазом Рапосо рассматривает витую трость с бронзовым набалдашником, которую его собеседник держит между колен, – такие трости любят инспектора полиции, патрулирующие парижские кварталы: очень удобно, чтобы одним ударом проломить кому-нибудь череп. Мило умеет пользоваться этим предметом: сам Рапосо как-то раз стал свидетелем такого удара во время одного парижского дельца, в котором они оба принимали участие.

– Как жизнь? – спрашивает Рапосо.

Полицейский чешет пыльную поверхность ноги, скрытой фалдами редингота.

– Не жалуюсь.

– По-прежнему работаешь в этом районе?

– У меня дом тут неподалеку, в Марэ, но работаю я в окрестностях Тюильри, охочусь за шлюхами и гомиками… Увлекательное занятие, скажу я тебе, к тому же кто-нибудь из них всегда готов отстегнуть несколько франков, чтобы его отпустили на все четыре стороны, а не засадили в тюрягу. Да и девчонки, как ты знаешь, народ сговорчивый… И благодарный.

– Надо будет сходить с тобой как-нибудь на дежурство, посмотреть, что там и как.

– Запросто! Обещаю хорошенько развлечь и вдобавок – пару кувшинов вина в таверне «Де-ла-Рент». Неплохое местечко, между прочим.

– Договорились. Но сейчас у меня есть к тебе кое-что поважнее.

Услышав эти слова, Мило смотрит на Рапосо выжидающе. Рапосо примерно представляет себе, что творится сейчас в его голове.

– Что, какое-то дело?

– Вроде того.

– Касается нас обоих?

– Вероятно.

Мило обкусывает ноготь большого пальца, напряженно размышляя.

– Что же это за дело такое? И на какую сумму?

– Сейчас не могу сказать тебе точно… Пока это еще может подождать.

Выходит хозяин таверны, и Мило заказывает красное вино. Глаза Рапосо прикрыты от удовольствия, он с наслаждением греется на солнышке, как кот на ступеньке, созерцая залитую солнцем площадь, проходящих мимо людей, бесчисленные и самые разнообразные экипажи, пересекающие мост, а также баржи с углем, дровами и фуражом, пришвартованные у причала. Какая радость вновь ощущать вокруг себя Париж! Он, Рапосо, обожает этот город, такой огромный и сложный. Главное – чтобы не шел дождь.

– На этой площади по-прежнему казнят людей?

– А как же. – Мило издает короткий сухой смешок, без тени юмора. – Парижский палач наведывается на Гревскую площадь чаще, чем пьяница в кабак… Последняя казнь была не далее как две недели назад: служанка отравила своих хозяев крысиным ядом. Видимо, хозяин ее обрюхатил, заставил сделать аборт, а затем решил выкинуть на улицу. Девушка была светловолосая, совсем юная и довольно-таки смазливая. Надо было видеть всех этих рыбачек и торговок, которые населяют район, – как они все раскисли от жалости, когда бедняжка всходила на эшафот… В итоге палача забросали камнями, и ему пришлось разогнать толпу саблей.

– Неужто в городе скверная обстановка?

Полицейский хмурится:

– Обстановка нормальная, я бы сказал. Однако народ обнаглел вконец и часто ведет себя нахально. Терпения у людей все меньше. Одному дворянину забросали камнями карету… В бедняцких кварталах вспыхивают мятежи. Как-то раз взбунтовались из-за дороговизны хлеба и нехватки питьевой воды: результат – стекла выбиты, несколько лавочников избиты… А какого-то пекаря, который добавлял в муку известь, швырнули в Сену, и бедолага захлебнулся.

– А что происходит в кофейнях?

– Все как обычно. Что-то затевают, болтают всякую чушь, произносят речи, размахивают газетами, читают памфлеты, кому-то угрожают… О короле судачат мало, народ его по-прежнему любит. Зато королеву терпеть не могут: австрийская сука и так далее. Лепят ей нового любовника каждые две недели… Но дальше слов дело не движется. Время от времени министр от имени короля подписывает несколько lettres de cachet[28], полдюжины недоумков закрывают в Бастилии, и все успокаивается до следующего раза.

Он умолкает, когда хозяин приносит им вино – один кувшин и два стакана. Разливает Рапосо: на два пальца – себе самому, целый стакан – собеседнику.

– Давай рассказывай, – подбадривает его Мило.

Рапосо размышляет. Торопиться ему некуда. Лучше браться за дело без лишней суеты.

– Сопровождаю двоих земляков, которые только что прибыли в город, – признается он наконец.