Я приоткрыла дверь – посмотреть, что он там оставил. Это оказалась одежда для старшей школы. Форменные джемпер и юбка. Вылинявшие, но чистые. То что нужно.
На следующее утро я пришла к нему, встала на пороге и сказала:
– Спасибо.
Он, сгорбившись, разглядывал в карманное зеркальце кожу на шее и даже не посмотрел в мою сторону.
– Где ты ее раздобыл? – спросила я.
На этот раз он поднял глаза – я запомнила этот надменно-любопытный взгляд. Впоследствии на меня много кто так смотрел, но только во взгляде Итана можно было прочитать настоящую свирепость.
– Не понимаю, о чем ты, – ответил он.
Академия «Файв Филдс» принимала учеников из Холлоуфилда и еще из четырех близлежащих деревень. Названия трех из них так же оканчивались на «-филд»; четвертую не так давно большинством голосов переименовали в Додд Бридж. Территория школы включала просторную бетонную площадку для игр, с трех сторон ограниченную кабинетами для занятий, а с четвертой – залом с деревянным полом. Открытие зала в свое время проводил кто-то из младших членов королевской семьи, и в прежние времена он, должно быть, служил предметом гордости; сейчас же потемнел от дождей и пропах занятиями по физкультуре. В первый день я села рядом с Карой – единственной девочкой из двухсот сверстников, благодаря которой следующие семь лет могли стать лучшими в моей жизни. Я пришла к выводу, что зря волновалась о прическе и дырявых туфлях. Незаметной здесь будет сделаться очень легко.
– Ух ты! – сказала Кара, после того как торжественная линейка осталась позади. Она взяла мои руки и развела их в стороны. – Ты так похудела!
Было видно, что хоть ей и немного не по себе, все же мой вид ее впечатляет.
– А ты так загорела! – сказала я в ответ. – Ну, рассказывай – как тебе Франция?
Мы сравнили свои расписания. У нас оказалось три общих предмета, чего, я надеялась, будет достаточно, чтобы продолжать держаться вместе. Ранней осенью мы встречались с ней каждую перемену и в обеденный перерыв где-нибудь за пределами школьного здания и ели сэндвичи, привалившись к деревянной стене. Обед длился час, разговаривать нам особо было не о чем, но Кара приносила из дома книги, которые читала, и делилась ими со мной. Вскоре я стала замечать, как она, изумленно приподняв бровь, заглядывает в мой контейнер поверх страниц. Разве можно протянуть до вечера на двух кусочках хлеба, слегка смазанных вареньем, или вчерашнем холодном супе? Я в свою очередь интересовалась, что принесла на обед она. У нее всегда бывало много всего: салат или сэндвич с начинкой, фрукты или овощи, хранившиеся в специальной коробочке, упаковка шоколадного печенья. При виде него мой рот открылся сам собой даже прежде, чем я успевала подумать, стоит ли спрашивать:
– А можно мне одно?
Поначалу Кара охотно делилась, но со временем ее щедрость сошла на нет. Несколькими неделями позже, открыв коробочку с печеньями «Яффа» – о, этот аромат темного шоколада, смешанный с запахом апельсина! – она повернулась, посмотрела на меня и прижала ее к груди.
– Хватит уже смотреть на мою еду! Меня это бесит!
Где-то через неделю, войдя в холл, я увидела ее с Энни Мюллер, она указала мне на свободное место рядом с собой, и я села, хотя внутри у меня все так и сжалось. Когда я подошла к ним, Энни что-то рассказывала. Она приветственно махнула мне рукой, но не прервала своего монолога. Ее обед состоял из сэндвичей с арахисовым маслом, кукурузных чипсов «Доритос» и банана в специальном герметичном контейнере в форме банана.
– В общем, они в принципе против, – подытожила она свою речь. – Они не могут понять, зачем мне это нужно.
– Родители категорически не разрешают ей прокалывать уши, – пояснила мне Кара.
– У тебя ведь тоже не проколоты, – заметила Энни. Прислонившись к Каре, она яростно жевала жвачку.
– Значит, твои предки тоже ненормальные?
Я развернула два кусочка хлеба – сегодня только с маргарином, – оторвала корочку, чтобы сперва съесть ее, и ответила:
– Наверное – да.
Энни пробыла с нами почти до самого звонка. Когда она отошла к шкафчикам, я повернулась к Каре в ожидании объяснений. Она рылась в своей сумке, отыскивая нужные учебники, и прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она заметила мой взгляд.
– Что? – спросила Кара. – То, что ты всех ненавидишь, не значит, будто и я должна.
Поднявшаяся из воротника горячая волна выплеснулась на щеки, и я пришла в ярость.
– Я с этой Энни вместе хожу на историю, и она тупая!
– Есть немного, – согласилась Кара. – Зато она приглашает меня в гости.
Летняя дисциплина принесла плоды. Поздней осенью Мать забеременела. Отец снова касался ее. Они сидели бок о бок за ужином, декламировали сто двадцать седьмой псалом
[35] и улыбались нашим разговорам. Они продолжали держаться за руки, несмотря даже на то, что роняли при этом столовые приборы. Когда я оглядывала собравшихся за столом братьев и сестер, хиревших на глазах, мне казалось, будто Отец и Мать отщипнули по кусочку от каждого из нас и из этого слепили кого-то нового.
* * *
Джей Пи остановил выбор на винном баре «Могилы», который находился в двух кварталах от моей гостиницы.
– Жутковатое названьице, – сказала я, когда он озвучил свое предложение.
– Это территория бордо, Лекс, – ответил Джей Пи.
– Можно подумать, ты об этом знал.
– Узнал после того, как побывал на их сайте, конечно.
Я пришла первой, перед этим целый час провалявшись в ванне «Ромилли», изучая с графином красного вина составленный Биллом план подачи заявок. В номере был специальный деревянный поднос, который крепился к бортику ванны. Свободный вечер.
«Могилы» располагались у подножья черной металлической лестницы, ниже уровня земли. На каждом столике стояли лампы «Бэнкерс». Я поднесла меню к тусклому зеленому свету и заказала себе шампанское с коньяком. Когда вошел Джей Пи, мой бокал уже наполовину опустел. Сначала я узнала его походку – он сутулился и немного наклонялся вперед при ходьбе, затем пальто – тренч, который он купил, потому что в нем становился похожим на секретного агента.
Я любила Джей Пи без оглядки – так, как нельзя любить другого человека. Дидона на костре. Антоний в Александрии. Сука в период течки. Перед моим отъездом в университет Мама, присев ко мне на кровать, попыталась поговорить со мной о делах сердечных, поглаживая мои ноги, укутанные в одеяло. Она, кажется, вполне понимала, что о физиологической стороне отношений мне уже все известно. Любовь же, решила она, совсем другое дело. Мне было ужасно жарко лежать под одеялом, но я понимала: если я его сброшу, она подумает, будто я смутилась.
– Самое главное, никогда не теряй гордости, – сказала она тогда.
Чудесный совет – вот только следовала я ему недолго. В старшей школе я казалась довольно чудной – внешность ничего, но с тараканами в голове. А вот в университете стала вполне себе интересной особой. Я могла сразить своими познаниями в литературе или, спасибо мистеру Грегсу, историями о странах, в которых никогда не бывала. Я переняла остроумие Оливии и оптимизм Кристофера. Я читала блог о моде The Sartorialist. Надевала облегающую темную одежду и нацепляла отрепетированную улыбку. Кроме того, несмотря на частые походы в душ и парфюм от «Кельвин Кляйн», от меня пахло жертвой, меня нужно было спасать, и это нравилось мужчинам больше всего.
Я вспоминала о них иногда – о череде странных мужчин, пытавшихся меня спасти. Одни во имя спасения занимались любовью, другие готовили ужины или дарили мне плюшевого медвежонка Build-а-Bear на самом последнем свидании. Умные парни из солидных школ с великими целями (ну, как минимум с благими). Все они проходили перед моим мысленным взором – бережные руки, заботливый взгляд. Все они спрашивали, почему я не рассказываю о своей семье. Касались моих шрамов – нарочно, чтобы показать, что они не боятся. Они приносили с собой письма, написанные от руки, и наручники, обшитые мехом – мехом – для особых случаев. Они лизали меня не там, где нужно, и погружали в меня свои пальцы так, как будто собирались измерить мне температуру. Они пытались превратить меня во что-то свое. Каждый говорил: «Лежи спокойно, со мной у тебя все будет иначе». Но иначе не получалось. В итоге они разочаровывались и злились. Может, я не такая уж и загадочная на самом деле. Почему у тебя такие странные просьбы; почему я должен причинять тебе боль; почему ты не рассказываешь, что с тобой случилось. Может, ты просто стерва.
А потом появился Джей Пи, и я взяла свою гордость, выложила ее на блюдечко с голубой каемочкой и с поклоном преподнесла ему.
Большую часть лета после окончания учебы я провела в Лондоне. По пятницам, после обеда, Папа привозил меня на вокзал. Я садилась на поезд, всегда на одно и то же место, – один час, семнадцать минут, – и в животе у меня порхали бабочки. У бабочек были когти; у бабочек были зубы. Жаркий, гремящий вагон, затем – тень и прохлада перрона. Джей Пи ждал меня за турникетами на Лондонском мосту. Он стоял, мимо текла толпа, и я любила смотреть на него, когда он меня еще не видел – как его глаза, перебегающие от одного лица к другому, ищут меня. Каждый раз, когда мы встречались, у нас как будто начиналось все заново: в первые двадцать минут мы смущались, постоянно перебивали друг друга – у нас обоих было так мало и так много чего сказать друг другу. В его квартиру на Де Бовуар мы добирались на метро, шли пешком от станции «Ангел», взявшись за руки, и, пока он рассказывал мне – о друзьях, о том, как он провел эту неделю, о планах на выходные, – бабочки у меня в животе становились вялыми и впадали в дрему. Продолговатые окна его квартиры выходили на западную сторону, и вечерний свет ложился аккуратными длинными полосами на половицы, книжные полки, кровать. Никаких интерьерных излишеств он не признавал. И на полу – тоже пусто.
Я старалась не забывать сходить в поезде в туалет прямо перед самым Лондоном, чтобы, когда мы окажемся в его квартире, он смог уложить меня там, где ему захочется – на диване, на письменном столе, по дороге в спальню. Такой секс всегда бывал торопливым, полураздетым, неэлегантным и быстро заканчивался.
– Мне нужно быть внутри тебя, – объяснял он, и мне пришлась по душе эта его потребность; нравилось мне это или нет, он как будто бы всегда должен был ее удовлетворить.
Когда он кончал, мы стаскивали с себя остатки одежды – сбившийся носок, сдвинутый вверх бюстгальтер – и, обнаженные, лежали на кровати или на пледе. Он приподнимался на локте и тянулся ко мне, улыбался, и от этого морщинки набегали на его полуприкрытые глаза.
– Скажи мне, – спросил он в один из первых наших выходных, прикасаясь ко мне, – скажи мне, как ты хочешь?
Я перевернулась на живот, положила руки под голову и ответила:
– Хочу, чтобы ты сделал мне больно.
– Скажи еще раз, – потребовал он.
Я послушно повторила.
Его лицо озарилось неторопливой улыбкой:
– Вот это мне повезло!
Когда я повстречала Джей Пи, за несколько недель до окончания университета, я решила, что его семья окажется такой же уютной и правильной, как и он сам. Мать, отец, дом в каком-нибудь графстве. Джей Пи наверняка умеет кататься на лыжах и играет на музыкальном инструменте. Он говорил с каким-то мягким, неопределимым акцентом и был бесконечно щедр – всегда стремился оплачивать напитки, ужины, мой проездной. Если я отказывалась, то всегда находила потом деньги – точную сумму – или в своем башмаке, или же они выпадали из книги, когда я распаковывала вещи.
Через несколько месяцев я поняла – мое предположение оказалось ошибочным, хотя Джей Пи оценил его высоко. Это было то, к чему он стремился в жизни. На самом же деле его мать жила в Лидсе, он навещал ее три раза в год и каждый раз возвращался замкнутым и помрачневшим. В доме матери было полно безвкусных безделушек и кухонных причиндалов – ему становилось там невыносимо. Приходилось смотреть все, что шло по телевизору. Просто вынос мозга.
Правда, успокоить его оказывалось легко. Я ждала его на диване или у стола в той позе, о которой мы договаривались, или в другой, если хотела сделать ему сюрприз; войдя в квартиру, он решительно бросал сумку на пол и, расстегивая ремень, говорил:
– Лучше дома места нет!
Когда я замечала, как Джей Пи смотрит на меня, возвращаясь к нашему столику от барной стойки, или, оборачиваясь, ухмыляется, сидя за письменным столом, – я каждый раз гадала, насколько не соответствуют действительности его представления обо мне. О Папе и Маме я рассказала ему все. Он знал расположение комнат в их доме, лучшие папины истории, мои подростковые претензии. Кому-нибудь другому могло бы показаться странным, что мои воспоминания начинаются с пятнадцати лет, но, поскольку Джей Пи и сам не горел желанием рассказывать о своем детстве, все мои проколы легко сходили мне с рук. Для обсуждения у нас оставались его дела; отношения Оливии с одним из его старших коллег, которые то прекращались, то возобновлялись; моя грядущая работа; книги, которые стоит взять с собой в Хорватию, чтоб можно было почитать и мне, и ему; новый бойфренд Кристофера, оказавшийся очень серьезным, а хуже этого качества – в этом мы соглашались друг с другом – ничего и представить нельзя. Прошлое для нас обоих стало вроде другой страны, которую никто не желал посещать. У нас оказалось так много других тем для разговоров.
Я осознала, что моя ложь неизбежно вскроется, когда поняла: мне придется знакомить его с родителями. Прошло уже больше года, и мы собирались переехать из наших отдельных квартир в какую-нибудь новую, общую. Если я попрошу, Мама и Папа не откажутся солгать ради меня – я об этом прекрасно знала. Но, представив себе, как они будут сидеть у себя в саду в Сассексе и, подталкивая друг друга локтями, напоминать, что нужно держать лицо, я решила их к этому не принуждать.
– Если ты решилась, – сказала Оливия, – то просто возьми и признайся, пока не довела себя до ручки.
– Но нужно ведь выбрать правильное время, разве нет?
– Брось, Лекс, для такого дела правильного времени не существует.
И так я решилась, и с той поры эта идея висела над моим рабочим столом, сидела рядом со мной в такси, когда я возвращалась домой. Стояла рядом с нашей кроватью по ночам, поглядывая на свои часики.
Я дождалась начала летних банковских каникул. Пятничный вечерний поезд до Лейк-Дистрикт, баночки джин-тоника. До мини-гостиницы, в которой мы забронировали номер и завтрак, мы добрались после полуночи, а к утру из темных очертаний проступили местные пейзажи, такие яркие и текстурные, как будто их только накануне закончили писать.
Я выждала километра полтора от начала нашей прогулки – мы ушли от дороги и начали восхождение. Вспомнила, как доктор Кэй все время твердила, что говорить правду легче, когда не смотришь человеку в глаза, и выбрала место, где тропинка сужалась – идти там можно было исключительно друг за другом.
– Есть одна вещь, которую я должна тебе рассказать, – начала я.
– Звучит как отличное начало выходных.
– Меня удочерили.
– Ясно. Эти твои родители, которые из Сассекса?
– Да.
– И сколько тебе тогда было?
– Больше, чем можно подумать, – пятнадцать.
– Господи, Лекс. Значит, ты знаешь, кто были твои настоящие родители?
– Знаю, – ответила я и почувствовала, как между нами что-то сдвинулось. Вот он край, и мы – совсем рядом, вместе.
Я дала ему только ту информацию, которую он мог найти в открытых источниках. Когда я закончила, он какое-то время молчал, и я мысленно умоляла его обернуться – чтобы увидеть его лицо.
– Господи, Лекс, – сказал он. – Я тебе сочувствую.
И поскольку времени было всего десять утра, а он не умел долго оставаться серьезным, то добавил:
– А попозже ты не могла рассказать? Ну чтоб сразу залить это дело?
Джей Пи повернулся и притянул меня к себе.
– Мы можем поговорить об этом в любое время, – произнес он. – Но я не обижусь, если ты вообще не захочешь об этом говорить.
Мы брели, обнявшись, пока тропинка не стала слишком узкой для двоих, и он снова зашагал впереди меня. Эта картина осталась у меня в памяти – Джей Пи с легким рюкзачком на спине, чуть склонившись, удаляется от меня к горизонту. После того как я столько времени не могла решиться, он бросил мои откровения на эту тропу, как кожуру от фрукта или даже огрызок. И в довершение заговорил об обеде.
Той ночью, после секса, мы лежали с ним в постели, отодвинувшись друг от друга как можно дальше, соприкасаясь лишь руками. Молчание настолько заполнило комнату, что всякий нарушавший его бытовой шум – журчание воды в туалете, звук мелодии из его телефона – казался оглушительным и приводил в замешательство. Я закрыла было глаза, но тут же встрепенулась – чего-то не хватало.
– Вот оно где, – сказала я и подобрала с пола одеяло.
Оказавшись под ним, Джей Пи повернулся ко мне и сказал:
– Мне теперь неловко из-за вещей, которые я с тобой вытворял. Которые мы оба вытворяли. После того, как ты рассказала.
– Почему? Если я сама этого хотела?
– Да. Но все же…
– Знаешь, что бы там ни было, это ни при чем. И даже если бы было при чем…
– Да?
– …какая разница?
– Ну, не знаю.
Я не могла прочитать выражение его лица – было слишком темно. Нашла его на ощупь, коснулась волос, уха. Он придвинулся ближе.
– Когда я где-то далеко и мне хочется о чем-нибудь вспомнить… понимаешь, о чем я?.. Я вспоминаю прежде всего о тебе. Когда мы были в моей квартире и ты сказала, чего тебе хочется. То, как ты это сказала, – я на такое и надеяться-то не смел. Ну и ужаснулся, само собой.
– Это хорошо, – сказала я и за несколько мгновений до того, как мы провалились в сон, добавила: – Мне за многое в жизни было стыдно, но за это – никогда.
Я думала, Джей Пи лукавит: придет время, и он все равно задаст мне все свои вопросы. Я ошибалась. Джей Пи – бесконечно щепетильный во всем, касающемся морали и законов, совсем не выказывал интереса к моим давно прошедшим страданиям. То, как он принял мои признания – спокойно, без всяких осуждений, – убаюкало меня, погрузило в ощущение абсолютной безопасности. Я убедилась – не в том, что он меня любит, об этом он сказал еще раньше, а в том, что я действительно могу перешагнуть через свое прошлое, как и обещала доктор Кэй. Могу жить счастливо. Наша жизнь была такой, о какой я раньше лишь втайне мечтала. Всю неделю мы работали, возвращались домой в десять, одиннадцать, двенадцать, тратили на болтовню в постели последние драгоценные минутки уходящего дня, захватывая иногда начало следующего. Потерянный час сна и небольшая затуманенность по утрам казались совсем небольшой платой за это. По выходным мы встречались с друзьями или садились на самолет в пятницу вечером и улетали в Европу, приземлялись в Порто, Гранаде или Осло уставшие, но в радостном нетерпении. Я покупала открытки для Эви и подписывала их за своим рабочим столом, когда мы возвращалась обратно, – чаще всего какие-нибудь тупые или уродские, чтобы ее рассмешить. Норвежские шоссе или лама, пьющая портвейн. Но иногда верх брала сентиментальность. Например, как-то раз я купила ей снимок Альгамбры в сумерках, чтобы показать, как красиво подсвечены стены. «Помнишь, – написала я, – как мы рассматривали ее в атласе?»
Как же это оказалось глупо – рассчитывать, что он захочет прожить вот так всю жизнь. Через два года к нам в Лондон приехала погостить его мать. Живая история жизни Джей Пи стояла у нас на пороге: на губах – коралловая помада, на ногах – туфли на среднем каблуке. Он заказал ужин на троих в одном гламурном полуподвальном баре в Мэйфере. Там были саке-карта и маленькие тарелочки. Когда я увидела мать Джей Пи, то сразу поняла, что место выбрано крайне неудачно. Стул в ресторане оказался неудобным, меню – запутанным, освещение – тускловатым.
– Что-то не могу разглядеть, чего бы мне хотелось заказать, – сказала она официанту.
Тот ушел и вернулся с маленькой лампочкой на клипсе, которую можно было прикрепить к меню, – Джей Пи поморщился. Когда принесли наш заказ, она жеманно взяла по ложечке от каждого блюда и принялась гонять еду по тарелке. Джей Пи ел молча, не получая никакого удовольствия от пищи.
– Как вкусно! – сказала я и попросила добавки.
– А аппетит у тебя изрядный, – прокомментировала его мама, и я пожала плечами.
Она остановилась в мини-гостинице недалеко от станции Юстон, мы поймали такси и отвезли ее туда. Мы с Джей Пи вышли из машины, чтобы попрощаться. Пока мы ужинали, прошел дождь. Под уличными фонарями блестели лужи света. Здание гостиницы оказалось грязно-кремового цвета, по обеим сторонам от входа – вазоны с цветами.
– Хорошее место, – сказала мама Пи. – Только вот в номере холодновато.
– С днем рождения, – произнесла я.
Мы стояли и смотрели, как она семенит через улицу. У дверей гостиницы ей под ноги попался расшатавшийся камень, она оступилась, и вода из лужи плеснула ей на туфли.
Мы нырнули обратно, в салон такси, и Джей Пи улегся на заднем сиденье, положив голову мне на колени.
– Вот же черт! – сказал он.
– Да брось, – ответила я. – Она вполне нормальная.
– Она ужасна, – не согласился он. – И ты не станешь первой, кто это скажет.
– Она хорошая. Знаешь, одно время необходимость сделать заказ из меню вгоняла меня в жуткий стресс.
– Но сейчас уже нет?
– Нет. Сейчас уже нет.
Джей Пи сел.
– И за это я еще сильнее тебя люблю. – Он вытянул руку, привлек меня к себе и сказал: – Знаешь, однажды у нас с тобой обязательно будет такая семья, какой мы оба заслуживаем.
Это был удар под дых. Сильнее, чем все удары, какие я когда-либо просила мне нанести. Его слова проникли под кожу, в ткани, и, когда чуть позже он смотрел на меня обнаженную, мне казалось удивительным – как это он не замечает их следов на моем теле. Почему для него я осталась прежней?
* * *
Есть такой старый юридический принцип: Caveat emptor. «Пусть покупатель будет бдителен». Предположим, вы продаете недвижимость. У дома крепкие стены, новая крыша, надежный фундамент. Вы знаете это абсолютно точно – вы сами строили этот дом. Каждую весну ваш сад наводняют мясистые корни. Они растут быстро. Вскоре появляются побеги, вздутые и красноватые. Листья по форме напоминают сердце. Летом побеги прирастают по десять сантиметров в день. Вы пытаетесь их срезать, но через день они возвращаются. Тогда вы срезаете растение до самого корня, но через неделю оно вырастает снова. Вы обращаетесь за помощью. Это – рейнутрия японская
[36]. И к тому моменту, когда вы это выяснили, ее корни уже проросли под фундамент, свили гнездо на глубине трех метров. Через некоторое время ваша недвижимость будет разрушена. Если на земле останется хоть один стебелек, заражение вспыхнет с новой силой. Цена зачистки запредельно высока.
Должны ли вы поставить покупателя в известность? Если он будет спрашивать – безусловно, да. Но какой именно вопрос должен задать покупатель? Если, к примеру, он спросит об экологических проблемах или загрязняющих веществах, что тогда? Нужно ли отвечать в таком случае правду? И что вы будете чувствовать, глядя, как новые жильцы перевозят и распаковывают свою жизнь, наполняют ею пустые комнаты, и зная о растении, шевелящемся под ними?
В первую секунду Джей Пи смотрел на меня и не узнавал. Затем я слегка махнула рукой, и его лицо смягчилось. Свой наряд я подбирала очень тщательно, следуя советам Кристофера, с которым консультировалась дважды. («Обещай мне, что мы никогда не начнем считать себя выше этого», – сказал он.) Я надела золотистую шелковую маечку (думала о Джей Пи; это единственная вещь из моего багажа, которая ему нравилась), кожаную юбку с большой пряжкой на ремне (помнит ли он на ощупь этот материал и то, как тяжело он собирался вверх к талии, когда ему недосуг было возиться с ремнем?) и вышитые кеды от «Шанель» (ну, я же стала богаче с тех пор, как мы расстались, и вообще – у меня все отлично)
– Привет, – сказал он. – Я опоздал, прости. Клиент. Сейчас подскажу, что лучше выбрать из напитков.
Наш разговор получался на удивление цивилизованным, хотя – чему тут удивляться. Откровения, глубокие и важные, не доставляли удовольствия ни мне, ни ему, плюс у нас было много общего. Так можно разговаривать с бывшим коллегой – искренний интерес вперемешку с разными сплетнями. Он рассказал о своем клиенте, который имел склонность рвать документы на клочки, и о разных международных встречах. Вежливо расспросил о Девлин – он всегда считал ее грубоватой и гораздо менее умной, чем она сама о себе думала. Говорил о том, что старый профессор, преподававший у них право, недавно умер, и Джей Пи ездил в университет, на похороны. После, на поминках, когда его расспрашивали о карьере, кто-то сказал: «Знаешь, я всегда думал, что ты больше похож на вышибалу в клубе, чем на адвоката».
– Прости, я вгоняю тебя в скуку.
– Кстати, о скуке, – откликнулась я. – У меня к тебе есть один вопрос. Юридический.
– Юридический?
– Да, я серьезно.
– Не сомневаюсь. А я тебе точно по карману?
– Даже не знаю. Вообще, ты, конечно, себя переоцениваешь.
Я взяла со стола свой бокал, но в нем уже ничего не осталось.
– К примеру, тебя назначили исполнителем последней воли некоего человека.
– Последней воли твоей матери? К примеру.
– К примеру. Согласно последней воле, дом, принадлежавший этому человеку, должен отойти всем его ныне здравствующим детям. Одного из детей усыновили совсем маленьким много-много лет назад. Он был таким маленьким, что просто не мог ничего помнить. Формально он является ныне здравствующим ребенком. Но он этого даже не знает.
– Лекс, – перебил он меня и покачал головой.
– Нужно ли ставить его в известность? – закончила я.
– У меня нет ответа на этот вопрос.
– Ну а все-таки, – не сдавалась я. – Как бы ты поступил?
– Если все нужно сделать так, чтобы не к чему было придраться, то да – нужно.
– Но…
– Что – но?
– Но ты не думаешь, что мне следует это делать.
Он поднялся, оказавшись надо мной, взял наши бокалы, и, стоя вполоборота к барной стойке, повернулся, и сказал:
– А вот это уже выходит за рамки моего гонорара.
Я видела однажды, как Джей Пи выступал в суде, правда, он об этом так и не узнал. Он всегда категорически противился тому, чтобы я присутствовала на его слушаниях. Это было мелкое, по его меркам, дело, к тому же не оплачиваемое; он выступал защитником одной молодой матери – адвокат по разводам не сумел разъяснить ей ее основные права. Женщина осталась без денег, но с обязательством выплатить тому адвокату гонорар. Работы у меня в тот день оказалось мало, поэтому я села в Сити на автобус и отправилась в захудалый суд в Восточном Лондоне. Чтобы создать видимость научных изысканий, я взяла с собой ноутбук, но в зале суда он, казалось, только привлекал ко мне лишнее внимание. Правда, Джей Пи и не думал смотреть на галерку. Он был резок и лаконичен, вежлив с судьей и своим «ученым коллегой», как называют друг друга в суде адвокаты. Все его фразы я ожидала с каким-то радостным страхом. Я думала, что человек должен быть тебе очень дорог, раз ты так переживаешь за каждое его слово.
Наверное, именно так дороги людям их дети.
Джей Пи принес нам другие напитки. Мы чокнулись.
– Расскажи о Нью-Йорке, – попросил он.
Я тщательно обдумывала все, что собиралась рассказывать коллегам и даже Оливии с Кристофером. Но Джей Пи, казалось, и правда было интересно послушать о Нью-Йорке. Я рассказала, что бегаю в Бэттери-парк по утрам, в самую рань: «В этом Нью-Йорке все люди начинают работать чертовски рано». У меня собственный офис, выходящий окнами на статую Свободы.
– Ты и в самом деле большая шишка, – сказал Джей Пи.
Рассказала я и о том, что у меня есть любимые местечки, где вкусные кофе и рамэн; где можно почитать книги; поесть тако или пастрами. Квалификационный экзамен оказался легче, чем я ожидала. Выходные я часто проводила на Лонг-Айленде – у Девлин там был собственный дом. Иногда по вечерам густой бронзовый свет протягивался от линии горизонта через небо и океан и падал на длинный металлический стол, стоявший на кухне Девлин, за которым мы с ней работали. «Это свет шампанского», – говорила Девлин и, бесшумно ступая, шла в погребок – принести бутылку. Иногда, когда неделя выдавалась трудной, а «свет шампанского» еще едва брезжил, Девлин говорила, что он уже в пути, и спускалась в погребок пораньше.
– У тебя там много друзей?
– Не очень. Так, несколько человек из офиса, – ответила я, вспомнив, как вначале по утрам в понедельник мне отказывал голос, потому что все выходные я им не пользовалась.
Вспомнились мне и некоторые недавние выходные. Есть в Мидтауне один бутик-отель – для свиданий. Я помню, как пахнут там коврики. Знаю, где именно встать на колени, если нужно, чтобы нас было видно в зеркале. С нью-йоркскими друзьями я знакомлюсь там.
– Мы с Девлин часто сидим вдвоем. Кроме того, у меня есть соседка по квартире, ее зовут Эдна, и она старше меня, намного.
– Эдна?
– Да. Отличная компания.
– Ох, Лекс. – Он широко ухмыльнулся, но улыбка тут же сползла с его лица. – Мы ведь собирались туда вместе. Как раз перед…
– И даже гостиницу забронировали. Но взнос нам вернули, если я не ошибаюсь.
Я вспомнила, как мы сидели за столом в нашей квартире с ноутбуками и вместе просматривали сайт издательства туристических путеводителей Lonely Planet. Джей Пи составлял точный маршрут для каждого дня нашей поездки. Вильямсбург, Гарлем, город Бикон на реке Гудзон. Места, где мы собирались побывать вместе и которыми в конечном итоге я наслаждалась в одиночестве.
– Может быть, мы как-нибудь соберемся и навестим тебя, – сказал Джей Пи.
«Мы» вонзилось в меня острым жалом.
Джей Пи откашлялся.
– Мне нужно сказать тебе кое-что. – Он ослабил галстук.
Я нагнула шею, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрел в сторону бара. Лампы за опустевшими столиками погасли, и вокруг нас стало очень темно.
– У меня есть одна новость, о которой я не хотел сообщать тебе по телефону. Я знаю, что ты можешь улететь обратно в Нью-Йорк в любую минуту и неизвестно, когда мы с тобой увидимся в следующий раз.
Я умела сохранять бесстрастность, даже будучи пьяной, и терпеливо ждала, уставившись в одну точку.
– У нас с Элеонорой будет ребенок, – сказал он. – Не буду врать – мы этого не планировали, я – да и она, думаю, тоже – предпочел бы сначала пожениться. Но она так обрадовалась. Да и мы, к счастью, в таком положении, что все, как нам кажется, в наших руках. Хотя этого никогда нельзя точно знать – так ведь? – пока оно не произойдет…
Я как-то смотрела видео филибастеров
[37] в американском сенате, и сама концепция, ее абсолютная кровожадность мне нравилась – интересно, не эту ли тактику сейчас пытается применить Джей Пи? С несколькими бокалами и своими страхами он может промусолить эту тему до утра.
– Ну, вот как-то так, – подытожил он. – Надеюсь, ты понимаешь.
– Да. Понимаю, конечно, – сказала я и выдавила улыбку. – Это чудесная новость. Но лучше бы ты сразу сказал. Боюсь, для тоста теперь уже поздновато.
Он выглядел озадаченным. Даже разочарованным.
– Итак, когда же ожидается малыш?
– Через два месяца.
– Господи! Да ты же должен быть дома – готовиться! Здесь-то что – только вино да треп.
Он нашел мои пальцы – руки лежали на середине стола – и переплел со своими. Я смотрела на его изрезанные линиями ладони, на бугорки вен, на волоски на фалангах пальцев и вспоминала много разных «когда» и «где»: когда и где мне доводилось держать одну из этих рук в своих ладонях. В самолете и после ужина; в моей комнате в общежитии на следующий день после того, как мы познакомились; по дороге в ресторан или на вечеринку; в такси в те дни, когда мы возвращались с работы вместе.
Я держала его за руку по ночам, когда для объятий было слишком жарко и когда хотела направить его руку туда, куда нужно – меж моих ног. Зимой, когда мы бывали на улице, он накрывал мои кулачки своими ладонями – чтобы согреть. У его ребенка будут совсем крошечные ручки, в которых и палец-то едва ли уместится.
– Почему же ты грустишь, Джей Пи? – спросила я. – Почему же ты грустишь – ведь ты же получил все, что хотел?
Мы допили, и он проводил меня – две улицы до «Ромилли Таунхауса». Говорить больше стало не о чем, и мы оба достали рабочие телефоны и просматривали пропущенные сообщения. Девлин выходила на связь – наш клиент нашел коммерческие условия приемлемыми, и покупка «ХромоКлика» состоится в ближайшие две недели. «Полный вперед!» – скомандовала она.
Учитывая, сколько мы выпили, я вряд ли могла отреагировать с той живостью, которую подразумевал ее призыв.
У дверей гостиницы Джей Пи раскрыл объятия.
– Я очень рад, что мы повидались! – сказал он, и в тот же момент я произнесла:
– Еще раз поздравляю!
Его руки, обнимавшие меня, его губы, находившиеся так близко от моих, и вино подтолкнули меня к одной из самых моих больших ошибок – я сказала:
– Знаешь, я до сих пор думаю о тебе, когда делаю это сама.
Он взял меня за плечи, отодвинул от себя на расстояние вытянутых рук, я глупо улыбалась. Он стал трехголовым, и каждая голова тряслась. Цербер в негодовании.
– То, что случилось с тобой, всегда останется камнем у меня на сердце, – сказал Джей Пи. – Но не делай так больше, Лекс. Не делай так больше.
Во второй раз я увиделась с матерью Джей Пи на Рождество, за неделю до того, как он меня бросил. Праздник захватил дом, в котором прошло его детство. У его матери стояла настоящая елка – казалось, будто ее притащили из какого-то другого, огромного дома; идя в кухню, ты еле протискивался мимо колючих ветвей. Елка была увешана мишурой и блестящими шарами. На кухне стоял поющий Санта-Клаус с сенсорным датчиком, который пугал меня всякий раз, когда я проходила мимо. Еще мать Джей Пи купила игрушечного набивного эльфа – таких родители обычно переносят с места на место, пока дети спят.
– Это буфетный эльф, – говорила она. – Но где только он не побывал. В духовке. В стиральной машинке. На телевизоре.
Я представила, как ночью, вместо того чтобы спать, она таскает этого эльфа по всем комнатам дома.
– А где он окажется завтра, никто не может знать.
– Никто не может знать, – повторил Джей Пи.
Он купил Financial Times на заправке по дороге и сейчас читал ее, не пропуская ни единого слова.
– Заставить его поверить в Рождество – просто невозможно, – сообщила мне мама. – А уж как я старалась. Ему было пять лет – пять или четыре, – когда он, видишь ли, стал находить логические нестыковки. «Как он может прийти во все дома в мире?» Я сочиняла разные объяснения, но они его не убедили. И через год он уже вручал мне список подарков, которые хотел бы найти в своем носке.
– Нужно было лучше убеждать, – откликнулся Джей Пи.
– А как ты праздновала Рождество, Лекс? – спросила меня его мать.
Той ночью он уперся коленями в мои плечи и сдавил мне горло. Пять секунд, десять секунд – больше. Его мать все еще суетилась на кухне под нами – готовила еду на завтра. Перетаскивала чертового эльфа. Сквозь темноту я разглядела лицо Джей Пи – оно показалось мне не таким, как всегда: я прочитала равнодушие, а еще он совсем не получал удовольствия. Я дала стоп-сигнал.
– Почему? Тебе же нравилось?
– Да. Но не так.
– Как – не так?
– Не так, чтобы ты злился.
Это был канун Рождества. На следующий день, не дожидаясь, пока Джей Пи проснется, я ушла прогуляться и гуляла очень долго, желая, чтобы усталость и холод вытеснили все мысли и ощущения. Свет в домах был погашен, но в некоторых спальнях все же горел. Гирлянды висели на окнах и дверях.
Мы открыли подарки за чаем, мать Джей Пи – все еще сидела в ночной рубашке. Она подарила мне джемпер с рождественским узором и книгу по медитации.
– Эта книга перевернула мою жизнь.
– Как раскраски для взрослых? – уточнил Джей Пи. – Как зумба-фитнес?
За ужином они снова поссорились. Мы надели тематические колпачки и взрывали хлопушки. Я спокойно жевала, глядя в тарелку и периодически пробегая взглядом по выставленным на столе блюдам. Окна покрылись узорами, запечатав нас внутри. Джей Пи рассказывал о том, какая у нас с ним будет семья.
– В людях, которые всю жизнь прожили в Лондоне, есть такая особенность, – сказал он. – Мы с Лекс знаем таких людей. Это такая… ну, уверенность, что ли. Ты растешь и воспитываешься среди культуры, спорта, коммерции. Ничем из этого их не удивить. Мы считаем, что если где и растить детей – то только там.
– Что, прямо в самом центре, там, где вы сейчас живете?
– Прямо в самом центре.
– Ну не знаю. Это же немыслимо. Вы вдвоем, и никого из родственников рядом. Вокруг только выхлопные газы да толпы людей. То ли дело здесь.
– В заднице – ты имеешь в виду!
– Джей Пи. – Я попыталась его одернуть.
– Я советую вам не заводить детей, – сказала его мать. – Чтобы не получить потом такой вот благодарности.
– Вообще-то мы уже и так все решили, – ответила я.
Джей Пи даже пить прекратил. Он вскочил так стремительно, что его стул покачнулся и упал на пол.
– Прошу прощения, – сказал он, не отрывая от меня глаз.
Его мать хихикнула и пояснила:
– Не переживай, он всегда умел устраивать сцены.
– Спасибо еще раз, – ответила я. – Ужин был великолепным.
Она улыбнулась.
– О таких вещах лучше узнать как можно раньше.
Она вертела в руках брелок от своей хлопушки – надевала его то на один палец, то на другой. Я была уверена, что она его сохранит.
– Я пойду посмотрю, как он там, – сказала я.
Откатив раздвижную дверь, я вышла в сад – к Джей Пи. Небольшой островок бетона, со всех сторон окруженный травой. Мы стояли вдвоем на брусчатке – оба одетые не по погоде легко. Я сняла свой колпачок. Небо было темно-белым, как вчерашний снег. Через час уже стемнеет. У меня возникло чувство, что сейчас вечер воскресенья, мы вернулись с отдыха и едем из аэропорта. Ощущения притупились.
– Зачем ты это сказала, Лекс? Откуда ты это взяла вообще?
– Не знаю, – ответила я. – Просто ты был с ней жесток.
– Она несет чушь – чего ты от меня хочешь?!
– Не знаю.
– Ты унизила меня! Ты хоть понимаешь? Здесь – ты всегда должна быть на моей стороне!
– Я всегда на твоей стороне.
– Но не в этот раз. Твоя вечная объективность. И как человек, которому очень часто приходится быть объективным, скажу – это не всегда ценят. Мне нужно, чтобы ты играла за мою команду.
– Команды какие-то… ты говоришь, как маленький ребенок.
– Ты просто не понимаешь, что значит провести детство в этом доме! – воскликнул он. – Это несчастье, Лекс!
– Неужели? Все было настолько, черт возьми, плохо?!
Он промолчал. «Это же все просто слова, Джей Пи, – подумала я и затем, опасаясь, что надумаю еще что-нибудь в этом роде, мысленно прибавила: – Ну, или мне так кажется».
– Что ты имела в виду, насчет детей? – спросил он. – Насчет того, что мы уже все решили?
– Тебе нужна правда? Тогда ты должен узнать кое-что. О нашей будущей семье.
Разумеется, это оказался еще не конец. Мы потом возвращались в Лондон в День подарков, стояли в пробке под звуки сборника рождественских песен, который Джей Пи выключил на середине. Потом сообщения – язвительные и грустные, – которыми мы обменивались, сидя с каменными лицами, – каждый за своим рабочим столом. Кроме того, мы по-прежнему трахались, с каждым разом ненавидя друг друга чуточку больше. В самый последний раз ненависть перевесила наслаждение. И наконец разговор, когда Джей Пи сказал – я цитирую:
– Ты должна была сказать мне, что ты…
– Что я – что? Ну же, говори!
– Что ты… ну, дефективная.
В первый раз за много лет я подумала о том, чтобы встретиться с доктором Кэй. Она праздновала начало всей этой истории – нужно дать ей возможность выразить соболезнования по поводу ее конца. В тот вечер на заднем дворике своего офиса она почувствовала облегчение – я поняла это по ее глазам: я повстречала человека, который поднимет мою самооценку, поможет все забыть и заставит меня осознать, что я не хуже других. Она надеялась, Джей Пи увлечет меня за собой. Я тоже какое-то время надеялась на это. Но мое прошлое – это не такая вещь, которую можно просто выбросить или забыть в набитом хламом доме далеко отсюда. Оно все еще жило во мне, и если Джей Пи хотел принять меня, то ему нужно было принимать меня вместе с ними.
Но с доктором Кэй я так и не встретилась. Ко мне приехала Эви. Она села на поезд в Гатвике
[38] и оказалась у меня еще прежде, чем рассвело. Стояла возле моей двери в тоненькой курточке, ежась от холода и засунув руки под низ, чтобы согреться.
– Сюрприз! – сказала она, хотя, прежде чем выехать из аэропорта, позвонила – убедиться, что я не сплю.
– Эви, зачем? Не нужно было… – ответила я, и это была правда – глаза у меня уже высохли, я приняла душ и оделась на работу.
– Знаю, – произнесла Эви.
Она готовила ужины; выискивала отвратительные телепрограммы, носила мои свитера – в конце концов они все пропахли ею. Мы говорили о Джей Пи только один раз, в самом начале.
– Слушай, – сказала она, после того как я все ей объяснила, – а не пошел бы он…
По выходным мы наряжались, шли в бар и, несмотря на отсутствие танцплощадки, отчаянно плясали там, не обращая внимания на то, какие взгляды бросают на нас люди. Затем шли домой – под мелким дождем, вдоль реки, останавливаясь по очереди, чтобы нас стошнило в Темзу. В субботу спали весь день, лежа в обнимку. И, несмотря на похмелье, я начинала чувствовать себя лучше. Профессиональная репутация Девлин перебралась через Атлантику, и я уже договорилась о звонке. Отменила бронь Джей Пи на рейс до Нью-Йорка и подтвердила свою.
Еще одно бегство.
* * *
В Сохо я внезапно проснулась среди ночи, как будто воспоминание о том, как мы расстались после этой встречи, взбудоражило меня. Все же прошло не так уж плохо. Я говорила правду. По большей части. Я могла бы наговорить чего и похуже – о своем одиночестве, например. По сравнению с тем, как он там мямлил – вся эта чертова меланхолия, – я была вполне сдержанна. Это не могло продолжаться долго.
Я нащупала выключатель и побрела в ванную. Вернувшись вечером, я оказалась слишком вымотана, поэтому не пошла в душ, и теперь ощущала себя грязной и мерзкой. Вчера мне привиделась тоска на лице Джей Пи, но ночью, оставшись наедине с собой и протрезвев, я решила, что это была скорее жалость. Я сделала воду настолько горячей, насколько вытерпела рука, и встала под душ. На лицо мне упали волосы; кожа там, куда попадала вода, стала горячей и розовой, как у поросенка. Я мыла тело и старые шрамы очень нежно, как не свои. Потом оттянула кожу на животе, пытаясь представить ребенка в своей утробе. Я иногда видела это во снах – живых и явственных, но, когда просыпалась, мне становилось только хуже. Даже воображать это было невыносимым.
* * *
Конец моего обучения в «Файв Филдс» сопровождали два события. Первым стало исчезновение Отца. Вторым – открытие в Холлоуфилде компьютерного магазина, хотя в то время я не осознавала всей важности этого эпизода. Это случилось много позже, и не без помощи доктора Кэй.
Отец пропал в последний, как потом оказалось, день моей учебы. Я только что вышла с урока английского – одного из немногих предметов, на который мы с Карой ходили вместе. Нам как раз раздали домашние работы – наше первое эссе по повести «Мост в Терабитию», и она пребывала в дурном настроении и дулась. Я получила пятерку, а она только четыре с плюсом.
– Вот как так? – возмущалась она. – Ты – для которой я перетаскала столько книг – до сих пор умудряешься быть впереди.