– Слушай! – Винсент замер.
– Нет… ничего не слышно, Винсент.
Она права. Он прислушался. Тишина. Но он ясно почувствовал: что-то изменилось. Будто внезапно повысилось атмосферное давление, воздух начал вибрировать на низких, почти неуловимых, но оттого еще более тревожных частотах.
– Эйнар… ну иди же, умоляю… Иди-и-и!!!
Возможно, Эйнар и хотел предпринять попытку идти самостоятельно, но она не увенчалась успехом. Он потерял и без того шаткое равновесие и навалился на Хенни. Лицо ее побелело, потом покраснело, она попыталась его удержать, но в конце концов оба свалились на газон. Хенни схватила его руку, целовала. Кричала что-то, целовала… звук сделался странным, как в испорченном телевизоре. Винсент несколько мгновений смотрел на них, постепенно осознавая, что стал свидетелем чувства настолько сильного, что ни он, ни Хенни, пока была с ним, ничего даже близкого не испытывали.
С тех пор как он первый раз уехал из дому на реку, он думал, что деньги – скрученные в трубочку купюры от Генри – пойдут только на строительство моста. Но они всегда предназначались для этой мастерской. Он истратил лишь двадцать два доллара.
Повернулся и побежал к вертолету. Пригибаясь и преодолевая усиливающееся с каждым шагом сопротивление ветра от лопастей. Их сплетенные тела так и лежали под дождем, и, как ему показалось, ни он ни она не делали никаких попыток подняться с земли.
На Арчер-стрит, восемнадцать, он положил остаток пухлого рулона на кровать напротив своей.
– Спасибо, Генри, – прошептал он. – Забери остальное.
Он бросился в кабину, прибавил обороты и нажал рычаг подъема. Машина зависла в полуметре от земли.
И тут он вспомнил Бернборо-парк – пацанов, что никогда не станут вполне мужиками, – повернулся и поспешил в Силвер.
Теперь можно подняться в воздух в любой момент.
В субботу перед Пасхой, за два дня до скачки, он проснулся и уставился в темноту: он высматривал Амахну. Сидел на краю кровати, с ларцом в руках. Он вынул оттуда все, кроме зажигалки, и добавил к ней сложенное письмо.
Он написал его вечером накануне.
Можно… но тогда Хенни погибнет. Если он улетит, погибнут оба, и Хенни, и Эйнар.
* * *
Вечером в субботу они лежали там, и она рассказывала.
Краем глаза Винсент заметил какое-то движение. Глянул и не поверил своим глазам. “Вольво”! Тот самый “вольво”, с детьми. Машина остановилась у въезда. Оба, и мальчик и девочка, выскочили и побежали к дому. За ними поспешила мать. Они бегали вокруг дома, заглядывая во все углы.
Инструкции те же.
Ищут котенка. Вернулись спасать котенка. И он ничего, ровным счетом ничего не может сделать, чтобы им помочь.
Начать жестко.
Последнее, что он увидел, – Хенни изо всех сил пытается сдвинуть Эйнара с места, а тот не делает никаких попыток хотя бы ползти. За шумом двигателя не слышно, но по движениям губ понятно: Хенни что-то кричит. Если ей и удалось сдвинуть нового мужа с места, то на шаг, не больше.
И пусть скачет.
А ты молись и приведи его.
Я остаюсь. Пусть приходит река, я встречу реку с ней, с Хенни, решил Винсент.
Она волновалась, но это было приятное волнение. Под конец она спросила:
– Ты придешь?
Мысль показалась привлекательной. Он так бы и сделал, если бы не Эйнар. Но тут же другая мысль – что им с Эйнаром суждено захлебнуться одной и той же водой – вызвала приступ отвращения. Ну нет.
Он улыбнулся распухшим звездам.
Он опять опустил машину на траву, открыл дверцу и заорал:
– Еще бы.
– А братья?
– Конечно.
– Хенни!
– Они знают про это? – спросила она, подразумевая Окружность.
– И про нас?
Но она не услышала. О, Хенни… будь ты проклята…
Она никогда об этом не спрашивала, и Клэй не раздумывал:
Река. Она уже здесь. Хенни только что удалось посадить Эйнара и даже заставить открыть глаза. Тот сидел и с дурацким видом смотрел на приближающуюся смерть. И Тильда, и Хампус, и их мама тоже ее увидели. Удивление, мгновенно перешедшее в ужас. Эйнар опять повалился на бок, мать инстинктивно рванулась к машине, резко развернулась и побежала за детьми. Вот и все, что они успели, прежде чем их поглотил мутный ревущий вал.
– Нет. Просто знают, что мы давно дружим.
Девушка кивнула.
Винсент успел подняться в воздух даже не в последнюю минуту – в последнюю секунду. Все произошло автоматически, он даже не понял как. Тело решило за него, подчиняясь древнейшему инстинкту – инстинкту самосохранения. Вертолет взмыл в серую пелену дождя и круто накренился. Подул сильный ветер – гигантский вал гнал перед собой такую же гигантскую массу воздуха. Винсент на всякий случай поднял вертолет метров на тридцать и развернул к дому Эйнара.
– И это, я тебе хотел сказать… – он сделал паузу. – Еще кое-что.
И замолчал.
– Что?
К этому трижды проклятому дому. И река, неумолимая река, хаос глины, топляков и унесенных наводнением кустов и деревьев, ударила в него, как таран в крепостную стену. Полетели выбитые стекла, вода подпирала и подпирала козырек крыши, пока не дала слабину одна из балок, потом другая, и крыша, еще удерживаемая какими-то уцелевшими стропилами, криво и бесформенно приподнялась над домом. Река словно проверяла строение на прочность, искала слабый пункт. Вода поднималась все выше и выше, выламывала оконные рамы и перегородки, отдирала панели, изоляцию, выкидывала мебель. Потом не выдержал и каркас, дом покосился и осел, словно встал на колени, моля пощады, – но у кого? Поздно: крыша рухнула внутрь – очевидно, сдались последние потолочные балки, и все строение превратилось в кучу строительного мусора.
И отступил, не шевелясь.
Дома больше не существовало.
– Нет. Ничего.
Винсент недвижно, словно парализованный, смотрел на последний смертный поединок ненавистного дома. Сохранится ли в памяти эта картина? Будет ли она служить ему хоть каким-то утешением? Это же вилла Эйнара, а где-то там, в мутных водоворотах, и сам Эйнар. Утешением?.. Вряд ли. Фильм, который он в будущем, возможно, и найдет в себе силы пересматривать. А скорее всего, не найдет. Потому что в захватывающем полотне всемирного потопа навсегда останется, и не просто останется, а будет расти незаживающая рана под названием Хенни. Все. Хенни больше не существует. Три предмета, будь они трижды прокляты… И ведь он сам доставил ее сюда, он же собирался лететь к Порте, а вместо Порте прилетел сюда. Где-то там, в пене и обломках, альбом с детскими фотографиями Ловисы, магнитофонная запись с рассказами деда. Дневники… зачем это все? Старые бумаги… они вовсе не нужны были ни ему, ни ей, чтобы продолжать жить.
Но было поздно, и она уже привстала на локте.
– Давай, Клэй, что там у тебя?
Дотянувшись, она ткнула его пальцем.
– Ой!
Три предмета… Он всхлипнул. На сиденье так и остался лежать белый листок с ее записями.
Винсент поднял бумажку. Всего три слова. Три слова, написанные таким знакомым, круглым и красивым почерком.
– А ну, говори.
Эйнар. Эйнар. Эйнар.
Она изготовилась к новому тычку, прямо между ребер; и такое уже было раньше: я еще расскажу, и тогда все вышло неладно.
Три раза. Трижды Эйнар. И больше ничего.
Но в этом была красота Кэри, ее настоящая красота: что там каштановые волосы и морские стеклышки – она не боялась рискнуть второй раз. Она еще раз попытает удачи, для него.
Ей не было нужно ничего. Ей ничто не было дорого.
Кроме Эйнара.
– Говори, или я тебя опять ткну, – упорствовала она. – Я тебя до полусмерти защекочу.
– Ладно! Ладно…
Глава 38
Он сказал.
У круговой развязки на Молочном мысу мертвая пробка. Хотя обычно именно здесь движение оживляется. Сразу за клумбой стоит знак 90, и редкие водители едут медленнее, как правило, даже превышают – торопятся в Буден, Сюндербюн или куда там им еще надо. Но не сегодня. Все въезды забиты, машины на холостом ходу стоят бампер к бамперу. Трудно дышать – выхлопные газы от множества автомобилей смешиваются с дождевой изморосью в отвратительную кислотную смесь.
София Пеллебру выключила двигатель – зачем добавлять отравы в и без того тяжелый воздух, если все равно стоишь на месте. Но радио оставила и не выпускала мобильник – единственное, чем можно занять руки, сидя за рулем. Покрепче сжала бедра, укрощая мочевой пузырь, – такое ощущение, будто в промежности у нее ручная граната. Расслабить ляжки – как выдернуть чеку: тут же взорвется. Да езжайте же, езжайте… сколько можно стоять!
Он сказал, что любит ее.
Открыла дверцу и вышла. Терпение кончилось. Лучше бегом. К вечеру буду в Расмюран.
– У тебя пятнадцать веснушек на лице, но, чтобы их сосчитать, надо присматриваться… и еще шестнадцатая вот здесь, внизу. – Он коснулся ее шеи. Когда он хотел убрать руку, она поймала его пальцы и не отпустила. Ответ был в ее взгляде.
Многие водители опустили стекла. Пальцы с обручальными кольцами нервно постукивают по металлу дверцы, у всех работает местное радио. Странно: один и тот же голос, один и тот же текст, а звучит в разной тональности, будто у каждого свой диктор. И никто не выключает мотор, сидят и дышат ядом. София провела по руке пальцем – дождевая вода липкая, как масло. Что за болваны! Неужели у нее одной что-то еще шевелится в черепе…
– У вас сигнал есть?
– Нет, – сказала она. – Оставь.
Молодой человек из соседнего ряда высунулся из окна чуть не по пояс.
Позже, много позже, первым поднялся Клэй.
– Нет, – она развела руками для ясности, – сигнала нет.
Это Клэй повернулся на бок и, вынув что-то, положил рядом с ней на матрас.
– О дьявол… дьявол…
Предмет, завернутый в газетную страницу с программой скачек. Зажигалка лежала в ларце.
София огляделась. Не только она одна нервничает. Фрустрация на точке кипения.
Подарок в подарке.
– Почему стоим?
И письмо.
– Говорят, где-то там, впереди, авария, – неуверенно крикнула женщина в “ниссане” позади.
ОТКРЫТЬ В ПОНЕДЕЛЬНИК ВЕЧЕРОМ
– О дьявол… – простонал молодой человек. – Это может длиться часами при такой пробке! Им же надо как-то выковыривать разбитые машины…
В пасхальный понедельник она оказадась на последней полосе газеты: девушка с каштановыми волосами, тренер, похожий на черенок метлы, и темно-гнедая лошадь между ними.
Хрусткий удар позади – “мерс” врезался в грузовой минивэн, и еще несколько машин позади тут же влепились в виновника. Взвыли гудки. Теперь и те, кто сидел с закрытыми окнами, опустили залитые дождем стекла – надо же разглядеть, что там произошло. С места происшествия доносились гневные голоса.
Заголовок гласил: УЧЕНИЦА МАСТЕРА.
По радио крутили интервью с Макэндрю, которое тот дал на неделе, где спросили о выборе жокея. Любой жокей в стране скакал бы на этой лошади, только предложи, но Макэндрю сказал просто и жестко:
Все. Надежды больше нет. Вся развязка забита машинами.
– Не буду ни на кого менять мою ученицу.
– Да, она перспективная, но…
– Здрасьте, приехали, – хмыкнула женщина в “ниссане”.
– Я такие вопросы не обсуждаю.
– Редкостные идиоты, – подтвердил парень, хотя настроение у него заметно поднялось – наконец-то хоть что-то произошло.
Голос суше некуда.
– От твоих комментариев лучше не станет, – вмешался еще один. – В такой пробке других нет. Все идиоты, и ты в том числе.
– Заткнись!
– Мы заменили ее прошлой весной в скачках на призы Санлайн-Норзерли, и вы видели, что случилось. Она знает эту лошадь, так что вот.
– Ну ты… поосторожнее… сученыш…
Только этого не хватало.
Понедельник, после обеда.
София села в машину и выкрутила громкость, чтобы не слышать ругань. Эвакуация идет полным ходом во всей пойме Люлеэльвен. Буден, Харадс, Вуоллерим, Порьюс. Центр Люлео уже эвакуирован, эвакуация проходит организованно и спокойно. Администрация провинции тем не менее призывает воспринимать события с должной серьезностью: наводнение может быть очень сильным и опасным.
Заезд был в четыре пятьдесят, мы добрались к трем, и я заплатил за вход. У окошка тотализатора Генри достал свой денежный рулон. Подмигнул Клэю:
– Не парьтесь, пацаны, у меня тут есть.
Показалось или нет? Интонация диктора очень странная. Напряженная, даже искусственная, будто он что-то скрывает. Наверняка у него куда больше информации, чем он хочет показать. Сидят там сейчас в студии и обмениваются многозначительными взглядами.
Сделав ставки, мы полезли наверх, через клубную зону, в гумус. Обе трибуны были почти забиты. Мы нашли места в самом верхнем ряду. В четыре солнце пошло вниз, все еще белое.
В четыре тридцать, когда Кэри стояла как вкопанная в паддоке, оно начало желтеть за нашими спинами.
Среди цвета, шума и движения Макэндрю – в костюме. Ни слова ей не сказал, только положил руку на плечо. Пит Симмс, его лучший конюх, тоже там был, но Макэндрю сам забросил Кэри на широкую спину Кутамандры.
И неожиданно сообразила: конечно, скрывает. Гибнут люди. В эту самую секунду люди борются за свою жизнь – и проигрывают. Контроль над ситуацией утерян, и лучше не будет. Будет только хуже.
Она легкой рысью вышла из паддока.
София сжала руль. Сердце забилось так, что вот-вот выскочит из груди. Попыталась оценить положение – очередь до самого горизонта. За последние четверть часа не сдвинулась ни на миллиметр. Парни продолжали вяло переругиваться, не выходя из машин. Никак не решат, сцепиться или не стоит. Слишком трезвые. Будь дело в пятницу или в субботу, не сидели бы в своих машинах – давно б катались по асфальту. Остальные с интересом прислушивались к ссоре.
На старте вся толпа вскочила на ноги.
Сколько еще здесь торчать? Десять минут? Двадцать? А может, этот скандалист прав? Часы?
Дождь залил стекло. София повернула ключ и, не запуская двигатель, подняла рычажок стеклоочистителей. И ведь некому задать вопрос, некого попросить о помощи. Все сидят в своих машинах, как в камерах. Тюрьма для особо опасных преступников.
Сердце Клэя рвануло вперед.
Она решительно вырвала из замка ключ, оборвав заполняющий паузу лот какой-то танцевальной группы. Задержала дыхание, резко выдохнула и вышла из машины. Схватила сумочку и с размаху захлопнула дверцу. Запирать не стала. Бросила ключи в сумку и, не оглядываясь, пошла между рядами. И справа и слева стояли, тесно прижавшись друг к другу, машины, как домики на узкой улочке.
Темно-гнедая лошадь и жокей на ней сразу повели скачку. Цвета – красный, зеленый, белый.
– Как и ожидалось, – объявил комментатор. – Но это необычная дистанция, посмотрим, хватит ли пороха у Кутамандры. Посмотрим, что может юная ученица – Красный Центр идет вторым, отстав на три корпуса.
С каждым шагом она прибавляла скорость. До Будена далеко. Но, по крайней мере, она приближается к цели. Упрямо моросит дождь. Пока дойдет, ее можно будет выжимать, как тряпку. И плащу конец – не стирать, только химчистка. Так написано на этикетке на подкладке.
В тени на трибуне мы смотрели.
Лошади мчались на солнце.
– Эй, вы! Вы не можете просто так бросить машину!
– Господи, – воскликнул мужик рядом со мной, – на пять, мать его, корпусов обошел!
– Давай, Кута, громила гнедой!
София даже не оглянулась. Откатят на тротуар, если понадобится. Плевать.
Думаю, это был Рори.
Она быстро шла вдоль бесконечной колонны урчащих на холостом ходу машин. Люди за рулем поглядывали на нее так, будто она лапп-лиза
[23] и собирается их оштрафовать. Подумать только, сколько машин развелось на севере! Каждому нужна своя. Что ж… нечего жаловаться. Чем больше машин, тем больше пробок и тем они безнадежнее.
На повороте они все сбились в кучу.
Шла мимо загородных торговых центров в Нутвикене, куда ездят за покупками только автовладельцы. Даже выезды из гипермаркетов забиты машинами.
Скоро еще одна кольцевая развязка, с ее знаменитым Ржавым Мячом. Издалека скульптура и вправду напоминает рыжий мячик для гольфа. Но чем ближе подходишь, тем больше он становится, а когда ты рядом, нависает над тобой громадиной с двухэтажный дом. Покатится – костей не соберешь. Огромный стальной шар, и, надо признать, ржавчина ему к лицу. Огненно-рыжая планета с похожими на лунные моря сквозными просветами.
На прямой она просила его наддать.
Очередь все еще не двигалась. Наверное, та женщина в “ниссане” права – что-то случилось там, впереди. Столкнулись несколько машин и перекрыли все движение. Аварийные службы пытаются их растащить в немыслимой толкотне, а сзади и спереди напирают все новые автомобили. Неужели пробка до самого Будена? Три шведские мили, тридцать километров, тридцать тысяч метров… и пять тысяч машин на холостом ходу отравляют атмосферу. Кто-то вполне может и отравиться насмерть. Господи, откуда столько машин…
Две лошади – Красный Центр и Алмазная Игра – стали нагонять, и толпа ревом гнала их вперед. Даже я. Даже Томми. Кричали Генри и Рори. Мы орали за Кутамандру.
Она решила не обходить круговую развязку и двинулась прямо через клумбу. Не удержалась и постучала кулаком по Ржавому Мячу. Судя по звуку – полый, как она и думала. На руке остались следы ржавчины. Отсюда, с середины клумбы, хорошо видно, как со всех четырех въездов напирают машины. Похоже на розетку. Можно было бы вышить такой узор и продавать в сувенирном бутике Карлоса.
И Клэй.
Клэй сидел в середине, вернее, он стоял на сиденье.
Чем дальше, тем хуже. Кто-то пытался объехать очередь – кое-где машины стоят поперек движения. В придорожной канаве лежит на боку “форд-мондео”. Собрался, видно, обойти очередь по обочине и не справился с управлением. Чуть дальше лежит на крыше “пассат”, на водительской дверце следы крови. И конечно, вездесущие мальчишки. Разожгли в канаве костер, и дождь не помешал. Передают друг другу пакет с леденцами. Натянули капюшоны. Замерзли, пытаются согреться. А ей нисколько не холодно. Тепло от быстрой ходьбы разлилось по телу, хотя влага уже пробирается и под плащ из якобы водоотталкивающей ткани.
От этой погоды можно осатанеть окончательно.
Без движения.
В “субару” ссорятся муж и жена. Похоже, всерьез, хотя друг на друга не глядят. Уставились в лобовое стекло и орут так, что зубы оскалены. Беззвучная битва с пристегнутыми ремнями безопасности. Могли бы и освободиться от удавок, все равно никто никуда не едет. У мужа руки на руле показывают десять минут второго. А она сжимает и разжимает кулаки, будто душит кого-то. Слов не разобрать, предмет ссоры не ясен. А может, никаких слов они и не произносят. Фонограмма медленной детонации давно заложенной бомбы, разваливающегося супружества, крушения здания, которое они называли семьей.
Без звука.
Мимо, мимо… звуки ссоры вскоре потонули в монотонном урчании работающих двигателей. Миллионы шмелей. Какие-то идиоты время от времени жали на газ – почему бы не добавить окиси углерода в и без того ядовитую атмосферу. Чем хуже, тем лучше – известный феномен; так подсказывает подавляемый, но время от времени сжимающий пальцы на горле вечный соперник инстинкта самосохранения – тоскливый инстинкт саморазрушения. София шла вдоль бесконечного ряда, и урчание то затихало, то усиливалось по мере того, как она миновала одну машину и переходила к следующей.
Она привела его к финишу в руках.
Два корпуса, и девушка, и морские стеклышки.
Но вот в бормотание полусонных двигателей внезапно вмешался еще какой-то звук, более резкий, трескучий. Более злой и настырный, если можно так сказать.
Кэри Новак в восьмой.
Она обернулась. Звук приближался неправдоподобно быстро, двух мнений быть не может: кто-то, несмотря ни на что, ехал по забитому шоссе, причем ехал на хорошей скорости. Как это может быть?
Мотоцикл! София остановилась и загородила проход между автомобилями. Расставила ноги как можно шире и раскинула руки. Мотоцикл подлетел до того стремительно, что она с трудом подавила импульс отскочить в сторону. В последнюю секунду мотоцикл резко затормозил. Передние колеса встали как вкопанные, зад отбросило в сторону.
Он уже давно не бывал на крыше, но вечером того понедельника Клэй там сидел, почти неразличимый на черепице.
– Жить надоело? – Совсем молодой парень, за пластиком шлема неправдоподобно синие глаза. – Какого…
Но Кэри Новак его заметила.
– Тысяча крон, – оборвала его София. И помахала у него перед носом заранее приготовленными деньгами: две розовые ассигнации по пятьсот крон.
И, закончив разговор с Кэтрин и Тедом, осталась на крыльце одна. Подняла руку на мгновение.
Мы победили, победили.
– Я тебя чуть не сбил!
Ушла в дом.
Совсем молодой. И невероятно высокий голос – тенор. Вылитый Дэвид Ковердэйл. Или Стинг.
– Тысяча! Ты же все равно едешь в ту сторону. Ну пожа-а-луйста…
Женская покорность и беспомощность – безотказное оружие, действует лучше любых просьб. Делай со мной что пожелаешь, только выполни мою просьбу. Именно так она получила место у Карлоса. Плюс, разумеется, тысяча крон. Хватит на заправку месяца на два, а то и на три.
Дорогая Кэри,
Если ты сделала все как надо (а я знаю, что да), ты пришла домой и читаешь это, а Кутамандра победил. Ты оторвалась на первом фурлонге. Я знаю, ты любишь такой стиль скачек. Тебе всегда нравились те, кто сразу ведет. Ты говорила, они самые смелые.
Видишь? Я все помню.
Я помню, что ты сказала, когда меня увидела в первый раз: вон там мальчишка, на крыше.
Я иногда ем тосты только затем, чтобы написать твое имя крошками.
Я помню все, что ты мне рассказывала: про город, где ты выросла, и про твоих маму с папой, и братьев – всё. Я помню, как ты сказала: «Ну и? А как меня зовут, не хочешь спросить?» Мы тогда первый раз разговаривали на Арчер-стрит.
Мне иногда так хочется, чтобы Пенни Данбар была жива, чтобы ты могла с ней поговорить, услышать ее истории.
Ты бы часами сидела у нас на кухне… Она бы попробовала научить тебя играть на пианино.
В общем, хочу, чтобы эта зажигалка была у тебя.
У меня никогда не было много друзей.
У меня есть братья и ты, и больше никого.
Ладно, хватит болтать. Только скажу, что если Кутамандра сегодня почему-то не победил, то победит в другой раз. Мы с братьями поставили там немного денег, но мы ставили не на лошадь.
Люблю,
Клэй.
Кивнул, взял деньги и сунул в крагу. София влезла на заднее сиденье. Оно было немного наклонено вперед, и она тут же съехала ему на ягодицы и прижалась животом. Большое дело. Обхватила широкую кожаную спину, сжала пальцы в кулаки, а то окончательно заледенеют.
Иногда, знаете, я это себе представляю.
Парень топнул по рычажку переключателя скоростей, крутанул рукоятку газа и сорвался с места так резко, что не держись София за его спину, непременно полетела бы на асфальт. Небольшая вроде игрушка – мотоцикл, чуть побольше велосипеда. Откуда такая мощь?
Мне нравится думать, что тем вечером она в последний раз обняла родителей, и что Кэтрин Новак была счастлива, и что ее отец гордился, как никогда. Я вижу, как она сидит в своей комнате: фланелевая рубашка, джинсы, запястья. Вижу, как она держит зажигалку, и читает письмо, и думает, что Клэй – не такой, как все.
В момент старта ее откинуло назад, а теперь она снова прилипла к его спине. Даже не знает, как его зовут, ее рыцаря-защитника и покровителя. Настоящий рыцарь… за тысячу крон. Ее дневная зарплата, несколько мучительных, тоскливых часов в затхлом бутике… Важно другое: с каждой минутой она ближе к Эвелине. Только это и важно.
Сколько раз она его перечитала? Интересно.
Я не знаю.
А рыцарь ее газовал как сумасшедший – тоже спешил, не меньше, чем она. Расстояние между рядами машин около метра, и несколько раз он резко притормаживал – кому-то вздумалось открыть дверцу. Наклонял мотоцикл то в одну, то в другую сторону, извивался угрем, объезжая торчащие зеркала. София свела ноги насколько могла – запросто разбить коленную чашечку об одну из этих железок. И шлема нет… любая авария – и ей конец. Череп вдребезги. А без кожаного комбинезона, если провезет по асфальту, то продерет и плащ, и блузку, и кожу чуть не до костей.
Мы никогда не узнаем.
Нет, я только знаю, что тем вечером она вышла из дома и правило субботы было нарушено.
В субботу вечером, на Окружности.
За спиной мотоциклиста ей было почти ничего не видно, и она едва не упала от неожиданности, когда парень отчаянно засигналил – хрипло-писклявый, не очень громкий, но на редкость настырный сигнал. Она выглянула из-за спины: дорогу загородил какой-то мужик в той же позе, как и она совсем недавно, – расставил ноги и раскинул руки. Ее рыцарь, не снижая скорости, гнал прямо на него, не отпуская кнопку гудка. Но тот не уходил. Только сейчас София разглядела, что в руке у него трость и он целится острием в наглого мотоциклиста. Сцена из исторического фильма: пешие воины храбро отбиваются от наседающей кавалерии. И это копье… как они назывались, эти копья? Алебарды? Нет, алебарды с топориком на конце. Неважно, как назывались, – важно поразить коня. До рыцаря добраться трудно, а вот конь…
Не в понедельник.
В понедельник – никогда.
Тяжелый удар. Она краем глаза успела заметить, как нападавший перевернулся через капот машины в странном балетном па, намного выше головы взметнулись мокрые подошвы. И все. Промелькнула сцена – и нет. Те же лоснящиеся бока бесконечных машин по сторонам.
А Клэй?
Проехали Гаммельстад. София успевала кое-как сориентироваться, сообразить, где они и сколько еще осталось до дома. Но это точно Гаммельстад – четырехугольная башня средневековой церкви, а вокруг нее хоровод маленьких красных домиков служителей.
Клэй должен был вернуться.
Шоссе кончилось. Теперь в каждую сторону шла лишь одна полоса, что заметно затруднило возможности маневра. Все время приходилось съезжать на обочину, а то и просто на луг. Неплохо… значит, гонка продолжается. Хорошо бы он довез ее до Будена. Но, как говорится, выбирать не приходится.
Ему следовало уже ехать в поезде – мчаться в Силвер, к Амахну, недостроенному мосту, рукопожатию отца, – но он тоже оказался на Окружности, и она пришла, шелестя по траве.
А мы?
В одном месте пришлось провести мотоцикл – слишком тесно.
– Что там в Люлео? – крикнула, опустив стекло, какая-то женщина.
Мы ничего не можем сделать.
– Полный затор!
Один из нас пишет, а другой – читает.
Хаос на дороге не уменьшился, а то и увеличился. Многие при попытке объехать очередь застряли окончательно, другие переругивались, стоя у столкнувшихся машин. Все больше людей следовали примеру Софии: побросав все, шли пешком, каждая брошенная машина служила дополнительным препятствием. Другие вышли из автомобилей и обсуждали невиданную в этих краях пробку. Кто-то выгружал из салона или багажника наиболее ценные вещи, чтобы не оставлять без присмотра.
Больше нам ничего не поделать: мне – только рассказывать, вам – слушать.
Руки у Софии совершенно окоченели и ничего не чувствовали. Сколько она ни сжимала и ни разжимала кулаки, гимнастика против встречного ветра была бессильна. А отпустить спасительную кожаную спину она не решалась. Наоборот, прижалась плотнее – так все же теплее. В грудь ей уперлась защитная арматура комбинезона. Почти любовная сцена. Вот, значит, как это – иметь партнера… друга, так сказать, жизни. Обнять и прижаться к спине. Почти забытое ощущение. Можно забраться под его панцирь и вместе куда-то ехать…
Так пока и оставим.
– До Расмюран довезешь?
– Куда? – крикнул парень, коротко обернувшись.
Штат и годовщина
– Расмюран. У меня там дом.
Мы смотрели, как они вдвоем шагают туда – на Окружность, в самый последний раз, – и прошлое внутри меня упруго поджималось. Ведь все это прошлое и вело их туда: диктовало каждый шаг.
Парень покачал шлемом. Возможно, не расслышал. Нет, расслышал, потому что показал куда-то направо.
Были зональные и региональные.
– Тебе туда?
Годовщина и соревнования штата.
Четверка животных Томми.
Шлем кивнул. Место знакомое – София бывала тут довольно часто. Огромный больничный комплекс в Сюндербюн. Не просто бывала – Эвелина тут лечилась от анорексии. Девочку кормили питательными смесями и психотерапевтическими беседами. Тетка в белом халате с розовыми, как у Санта-Клауса, щеками.
Новый год перетек в февраль, в нем был Клэй, досадная травма (мальчик, порезавший ногу битым стеклом) и обещание, или, скорее, предостережение:
– Я выиграю на штате, и мы поедем и заберем его, ладно?
– Ты тут работаешь?
Конечно, он говорил об Ахиллесе.
– Что?
– Ты! Тут! Работаешь? В госпитале?
Я мог бы двигаться в любом порядке, разными способами, но почему-то кажется правильным начать отсюда и остальное навивать уже сверху.
Парень сделал резкий поворот, и София рефлекторно ухватилась за него покрепче. Он прижал сцепление и перешел на передачу пониже.
Как это было на годовщину.
Первую годовщину смерти Пенелопы.
– Моя девушка! Она больна.
Утром того мартовского дня мы все рано проснулись. Работы в этот день нет, как нет и школы, и к семи мы уже были на кладбище: лезли вверх по могилам. Мы положили перед ней ромашки, а Томми все оглядывался в поисках отца. Я сказал, что это бесполезно.
Вот оно что… его девушка.
К восьми мы принялись наводить порядок: дом зарос грязью, и нужно было безжалостно чистить. Мы вышвыривали одежду и постельное белье. Избавлялись от своих безделушек и прочей шняги, но сохранили ее книги и книжные полки. Книги, мы знали, священны.
– Как тебя зовут? Могу я позво…
Впрочем, был момент, когда мы все бросили приборку и сели на кровать, по краям. У меня в руках оказались «Илиада» и «Одиссея».
Мир взорвался. Парень даже затормозить не успел. София со всей силы ударилась лицом в его спину, разбила нос, она даже рук не разжала, они вдвоем перелетели через руль. Металлический скрежет за спиной… она проскользила по гладкой, податливой поверхности – крыша машины, промелькнула мысль. А дальше – сплошной водоворот боли, серого неба и серого асфальта.
Пришла в сознание на мокрой земле. Гул голосов, автомобильное колесо в сантиметрах от лица, серая резина. Грязный алюминиевый диск. Кто-то склонился над ней… пожилая седая женщина… золотой зуб, морщины… волосы собраны в узел на затылке. И пальцы, как когти, ощупывают ее тело.
– Ну давай, – сказал Генри. – Почитай.
– Лежите, лежите, – сказала женщина со славянским акцентом. – Лежите… главное, не двигайтесь.
«Одиссея», песнь двенадцатая:
София оттолкнула ее руки. Уцепилась за шину и кое-как села. Из носа льет кровь. Боль в спине, бедрах, локтях… везде. Начала пробовать суставы – сначала руки, потом ноги, все части тела… пыталась собрать все в единое целое и понять, чего не хватает для жизни. Славянская женщина ей мешала, назойливо хватала цепкими пальцами и пыталась уложить. София отбивалась как могла и нечаянно ударила ее в горло. Та закашлялась, согнулась пополам, плюнула и отстала.
О дьявол… дьявол, дьявол…
Быстро своим кораблем Океана поток перерезав, Снова по многоисплытому морю пришли мы на остров
Покачиваясь, встала, боясь потерять равновесие. Как долго она была без сознания? В глазах туман… нет, не туман. Слезы. В нескольких метрах валяется мотоцикл, похожий на гигантское насекомое, сверкающий синий жук. А подальше – машина с оторванной дверцей, какой-то идиот открыл ее прямо у них перед носом. Рядом двое стоят и по очереди пихают друг друга в грудь. Один из них – ее рыцарь. Другой – пожилой мужик в кожаном пальто. Уже собралась публика, несколько десятков человек. Рыцарь без страха и упрека снял шлем, и какая-то клуша из публики восхищенно ахнула: на кожаные плечи упала волна роскошных золотых локонов.
Эю, туда, где в жилище туманнорожденныя Эос
Тысяча крон. Тысяча крон псу под хвост.
Легкие Оры ведут хороводы, где Гелиос всходит.
София протерла глаза негнущимися пальцами – кровь. Видно, что-то повредила, пока ее волокло по асфальту. Повезло, что асфальт мокрый – не продрало одежду, наверное, скользила, как хоккейная шайба. Подняла лицо – пусть хоть дождь промоет. Придержала пальцами веки, чтобы не моргать. Капельки дождя щекотали роговицу, как крошечные иголки.
Даже Рори застыл и притих.
Куда делась эта когтистая славянка… пуфф! – и нет. Уж не ведьма ли… Несколько человек по очереди предложили помощь, но она упрямо отказывалась. Преодолевая боль во всем теле, подошла к мотоциклу. Кто-то из доброхотов помог его поднять. Зеркала заднего вида сломаны, почему-то оба. Бензобак помят, но на удивление цел. Она даже нагнулась понюхать – бензином не пахнет. Выжала сцепление и повернула ключ зажигания – мотор исправно заработал. Услышав характерные мотоциклетные выхлопы, София с трудом перенесла ногу, села в седло и отпустила рукоятку сцепления. Мотоцикл рванул с места, ее спаситель едва увернулся, что-то закричал, слов она не расслышала, но прибавила обороты. Мимо просвистело черное ядро – золотоволосый растяпа запустил в нее шлемом, но угодил в заднее стекло чьей-то машины, и оно тут же покрылось паутиной трещин. Неуклюже подцепила носком крошечный рычажок переключения скоростей. Еще раз, и еще… третья передача, четвертая… крик за спиной уже не слышен. Машины по сторонам мелькают все быстрее и быстрее. Около больницы несколько человек отчаянно машут руками – так же, как и она, просятся в пассажиры.
Слова ложились бороздами, и страницы переворачивались; и мы, в доме, и нас уносит.
Комната с нами плыла вниз по Арчер-стрит.
Ну нет. Забудьте. София прибавила газ и нагнулась – овальный визир все же кое-как защищает от ледяного ветра. Полкоролевства отдала бы за теплые перчатки… но все это неважно, важно одно: с каждой секундой она приближается к цели. Муравей рвется к своему муравейнику под названием Расмюран. Несколько миль от Будена, близко к реке.
Клэй между тем перестал бегать босым, но и обувь не носил.
Слишком близко.
На тренировках мы все упростили.
Мы бегали рано утром.
Глава 39
Четырехсотки на Бернборо.
А по вечерам смотрели фильмы.
Начало и конец «Галлиполи» – боже, какой там конец!
Дом с разрывающим душу протяжным не то стоном, не то скрипом накренился. Не выдержал якорь? И грубый скребущий звук вдоль наружной стены. Ловиса нагнулась и увидела толстый сук в двери. Унесенное наводнением дерево пытается составить ей компанию. Тонкий трос, по принуждению играющий роль якорной цепи, натянут до звона. Теперь она была уверена – якорь не удерживает дом. Медленно, но неуклонно ползет по дну.
«Огненные колесницы» целиком.
И тут она услышала гул. Вернее, не услышала, гул был настолько низкий, что воспринимался не слухом, а телом – грозная подземная вибрация; так, наверное, бывает при землетрясениях. И тут же поняла причину: скальный грунт сотрясает обрушивающаяся гигантская масса воды. Что ж… Ловиса завернулась плотнее в одеяло, стараясь сохранить остатки тепла.
Рори и Генри объявили оба фильма скучными, как пещерное дерьмо, но каждый раз подгребали, и я замечал их завороженные лица.
– Господи, помогите мне… помоги…
В четверг перед зональными соревнованиями возникли трудности, всего за два дня до забега, из-за того что пацаны на Бернборо напились: битое стекло по всей дорожке. Клэй его даже не заметил и крови не увидал. Потом мы не один час потратили на сбор осколков. И за этим занятием я вспомнил, что и должен был вспомнить, – момент из документального фильма (кстати, до сих пор имеющегося в нашем доме): «Олимпийские взлеты и провалы».