Нет.

Пожалуйста, только не говори, что он клал руку тебе на колено. Или я закричу.

Он говорил, что ему нравятся мои колготки. И моя длинная челка. Один раз он похвалил мои духи. Спросил, есть ли в них янтарные нотки.

И?

И я сказала, что нет. А потом сказала – может и да, не знаю.

И?

– Что это было, Саманта?

– Ничего, – бормочу я.

– Ну… Как прошел твой семестр? – спрашивает он.

– Хорошо, – киваю я. – Просто замечательно.

Он поднимает бровь. Однажды, когда мы с ним напились, я сболтнула ему, что называю Урсулу «Фоско», и он так расхохотался, что чуть не забрызгал мне лицо вином.

– Значит, тебе понравилось в Мастерской Урсулы?

– Да. Очень.

Он кивает. Очередная ложь.

– Как пишется, Саманта?

– Неплохо.

– Меня беспокоит то, что ты ни разу за весь семестр не приходила ко мне на консультацию. Как продвигается диплом, ты работаешь?

Я вспоминаю свой блокнот, изрисованный глазами, завихрениями и исписанный какими-то непонятными обрывками и фразами.

– Конечно.

– Урсула говорит, что ты и ей за весь семестр ни разу ничего не прислала.

Мне становится жарко.

– Я немного… изменила стратегию.

– Понятно.

Он молчит. Я опускаю взгляд на его стол. У меня немного кружится голова.

– Ты не могла бы прислать мне что-нибудь из этой… новой стратегии?

– Это пока что просто черновик, – говорю я, обращаясь к столешнице.

– Черновик, – повторяет он.

Я смотрю на него, ожидая встретить в его лице гнев, разочарование или беспокойство. Но оно не выражает абсолютно ничего. Его лицо – чистый лист.

– Слушай, Саманта, я никогда не думал, что скажу это, но я начинаю всерьез за тебя беспокоиться.

– За меня?

– За твой выпуск.

– А…

– Осталось всего несколько месяцев. Я знаю, сейчас кажется, что это целая куча времени, но они промелькнут очень быстро.

Я разглядываю его футболку с логотипом индастриал-рок-группы из Германии, которая нам обоим очень нравится. На рисунке изображена женщина с огромными сиськами, которую душит какое-то рогатое чудовище. Но женщина, конечно же, выглядит так, словно она в экстазе от того, что ее душат. Как обычно.

– Саманта, ты ни о чем не хочешь поговорить?

Да, хочу. Хочу понять, что между нами произошло? Почему мы с тобой больше не разговариваем? Почему ты так холоден со мной? Словно я внезапно стала тебе чужой. Словно тебе неловко, даже стыдно появляться со мной. Неужели все из-за той странной ночи, которой якобы никогда не было?

– Нет.

– Потому что, если ты хочешь о чем-то поговорить, знай, что я рядом и готов тебя выслушать.

Лжец.

– Хорошо. Спасибо.

Он вздыхает.

– Знаешь, Саманта, это ведь я поспособствовал, чтобы тебя приняли. В Уоррен. Потому что мне нравилось то, как ты пишешь. И нравилась ты.

Я отмечаю, что он говорит в прошедшем времени. Киваю.

– Такое воображение! Такая изобретательность! Такой прекрасный стиль изложения, – он смотрит на пустое место на своем столе, где прежде стояла пластмассовая фигурка росомахи.

Я стащила ее прошлой зимой. Ему это известно. Я сунула ее в карман, когда он ненадолго вышел. Хотела сделать копию формы и отлить себе такую же. Когда я рассказала эту историю Аве, она так меня хвалила и так гордилась мной, что я подарила эту фигурку ей.

– Послушай, Саманта, если ты не пришлешь мне хотя бы часть диплома до конца зимних каникул, нам придется серьезно поговорить. Ты понимаешь?

Я жду, когда лед на его лице треснет, голос растает и в нем снова проступят дружелюбные черты человека, которого я знала прошлой осенью, жду, когда он скажет мне что-нибудь теплое и ласковое. Но нет. Он мой куратор и выполняет свою работу. Выясняет, как продвигается моя. Чего еще я могла ожидать?

– Понимаю.

Он удовлетворенно кивает и начинает собирать вещи.

– Итак… Едешь домой на каникулы? – он поднимает на меня выжидательный взгляд.

Ему известно, что мой отец в бегах, а мать мертва. Мы оба знаем, что я никуда не поеду.

– Да. Вообще-то я прямо сейчас должна ехать в аэропорт.

Он слегка улыбается мне на прощание.

– Что ж, счастливого пути.

23

Я возвращаюсь к себе в квартирку и падаю ничком на постель. Я вся горю, меня бьет крупная дрожь. Я надеялась, что по приходу домой увижу под своей дверью Аву. Но в коридоре было пусто, если не считать гигантских тапок-кроксов жирдяя-извращуги в засохших белых пятнах. Его приоткрытую дверь окружает болото из пакетов из «Уолмарта». Желтолицые смайлики угрожающе улыбаются, глядя на меня. Я вспоминаю, как только что проходила мимо заек – они сидели в коридоре, объедались рождественскими печенюшками и захлебывались любовью друг к другу, которая, похоже, лишь укрепилась после моего поражения. Как они лоснились от счастливого осознания того, что им есть куда поехать на каникулы. Интересно, Саманта, а что значит «дом» для тебя?

И вот теперь я лежу, раздавленная неожиданно свалившейся на меня усталостью, и представляю, как они разъезжаются по домам. Разлетаются по разным штатам, из которых прилетели сюда. Закидывают на плечи сумочки из нежнейшей верблюжьей кожи. Катят за собой по снегу маленькие чемоданчики, сжимая их ручки ладошками в пушистых детских варежках. Посылают друг дружке воздушные поцелуйчики, усаживаясь в такси, которые развезут их по аэропортам. Их кашемировые шарфы запутываются, когда они с напускной нежностью обнимаются на прощание. Покасики, Зайка. Пока-пока. Хотя нет, погоди. Зачем пока? Давайте скинемся и вместе поедем на такси до аэропорта! Давайте? Ну, пожалуйста, давайте! Потому что я лично не вынесу и минутки без вас, Зайки! Я пока еще не готова прощаться! Я так буду скучать по вас, так буду скучать! Пишите мне каждый день, ладно? И я тоже буду вам писать.

Мне они писать не будут. Я доказала, что я – не одна из них, и все, на что я способна, – это заставить кролика сделать лапы.

Ну и пошли они в жопу, сказала бы Ава.

Мысль об этом на миг вызывает у меня улыбку. И тут же пропадает, как только я понимаю, что и Ава мне не напишет.

Я выключаю телефон и закрываю глаза.

* * *

Когда я просыпаюсь, небо за окном уже темное, а на улицезавывает метель. Мне одновременно страшно жарко и безумно холодно. Ноги и руки затекли. Горло превратилось в красный, пульсирующий от боли узел. Все тело сотрясает озноб. Пить. Я хочу пить. Но раковина так далеко. Я не могу заставить себя подняться с постели. И еще мне кажется, что она дышит подо мной. Я чувствую, как она приподнимается и опадает. Я тянусь за телефоном. Ни сообщений, ни звонков. Впрочем, чего еще можно было ожидать.

Снег снаружи валит во все стороны.

Все уже, должно быть, давно дома. Зайки. А может, и Иона. Даже Лев, наверняка, уже сидит в салоне самолета, несущего его в скалистые мглистые края, откуда он родом. И Ава? Она определенно уже далеко отсюда. Может, даже дальше, чем Лев. И все из-за меня, это я отпустила ее, я сидела в закусочной в дурацком платье с котятами и просто наблюдала за тем, как она уходит. Я не сказала ей ничего такого, что удержало бы ее или вынудило вернуться. Просто сидела с открытым ртом, битком набитым невысказанными словами.

Я чувствую, как узел у меня в горле затягивается еще туже. Как в пылающей жаром голове появляется пульсирующая боль. Меня сотрясает озноб, сердце скачет, как сумасшедшее. Что ж, я заслужила.

Целиком и полностью.

* * *

Ночи сменяют дни.

Всякий раз, когда я открываю глаза, снаружи еще темнее и холоднее, чем в прошлый раз. Этот город определенно заслуживает все те гадкие прозвища, которые я для него выдумала, – добавьте к этому еще парочку, что приходят мне в голову, пока я дрожу под одеялом. Тухлоквариум. Казематвиль. Чернооблачное Сероземье. Зомбиград.

Мир снаружи превратился в сущий ад, и интернет тому подтверждение. Я мрачно наблюдаю за тем, как синоптик на экране в отчаянии тыкает в какие-то участки на карте. На экранах у него за спиной сменяются картинки: жуткая метель, дороги, скованные льдом. Новости о росте преступности в городе и на территории студгородка. Мой почтовый ящик весь заспамлен сообщениями от службы безопасности кампуса – прямо как прошлым летом. Стрельба среди бела дня. Содомия на территории с утра пораньше. В половине четвертого дня опять нашли обезглавленное тело. Интересно, в какое время дня можно выйти за имбирным элем и не лишиться головы?

Я закрываю глаза, погружаясь в мечты о прохладном целебном бальзаме. Густо-зеленом, как лесная листва. Умопомрачительно прохладном, охлажденном до идеальной температуры в моем холодильнике, да не пустом, а битком набитым прекрасными, пузырящимися бутылками имбирного эля. Вот они, лежат рядками на полках, реальные, ни разу не мираж. Я мечтаю о воде, льющейся с гор, из кристально-чистых, холодных, сладких источников. Представляю, как она наполняет стакан, похожий на резную, прекрасную вазу. Как чья-то добрая рука подносит его ко мне и ставит на пол рядом с моей головой. Ладонь, только что из холодных вод родника, ложится на мое пылающее лицо. И я закрываю глаза, впитывая в себя ее прохладное, нежное прикосновение. Чья же это рука? Чье прикосновение? Авы? Ты не заслуживаешь этих рук, Зайка, мы это уже обсуждали. Кто же это тогда – отец? У отца свои проблемы. Отец даже дальше, чем раковина. Тогда мать? Нет, никогда не вспоминай о ней, никогда не открывай эту дверь, слышишь. Может, Иона? О нет, не впутывай этого бедолагу, его рук ты тоже не заслуживаешь. Может, это одна из заек? Раньше это было бы возможно, но не теперь. Уже неважно, любишь ты их или ненавидишь. Просто забудь, поезд ушел, Зайка. Скажи спасибо своему пресному, лишенному волшебства сознанию, которое не в состоянии превратить сраного кролика в парня, а способно разве что заставить его упрыгать прочь. Так что никаких Заячьих ладошек, милашка. Как жаль – как жаль. Точнее, совсем не жаль. А может, Лев?.. Господи, забудь.

В этом мире не осталось ласковых рук.

Лучше просто лежи, где лежишь. В одиночестве, на дышащей кровати. В комнате, которая постоянно превращается из печки в морозилку и обратно – в зависимости от воли демонов, обитающих в обогревателе. Озноб своими приливами и отливами начинает напоминать оперный оркестр. Я слышу, как соседка сверху подпевает ему, хоть и прекрасно знаю, что она уже давно уехала на каникулы. Я даю себе слово не листать праздничную ленту в Сети и не смотреть рождественские фотографии заек. В итоге глотаю их одну за другой, жадно вглядываясь в изображения, где они сидят в толстых вязаных свитерах из шерсти такой мягкой и нежной, что я прямо вижу ягнят, с которых эту шерсть сняли. На диванах, похожих на облака, рядом с горящими каминами и со вкусом украшенными елями, в окружении людей, которые породили их на свет, одетых в такие же свитера. Позируют в зимних комбинезонах у подножия до нелепого величественных гор, сжимая в руках розовые лыжные палки. А еще эти подписи к фотографиям:

Все, что мне нужно на Рождество – это глинтвейн и Мэрайя Кэри!
#яжеписатель
Упс, кое-кто только что схомячил туеву хучу рождественских печенек. И мне ни капельки не стыдно!
#яжеписатель
ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ТАК ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬ САНТУ, ЧТО ВОТ-ВОТ ОПИСАЕШЬСЯ!
#яжеписатель
Порно с эльфами – это тема
#realtalk #яжеписатель


И под каждым постом – километровые простыни комментариев: «ОМГ, Зайка, ты просто ЧЕКАНУТАЯ!», «ОМГ, так соскучилась во вас!», «Приезжай ко мне!», «Нет, ты приезжай ко мне, Зайка!», «Нет, блин, ты приезжай! Пожалуйста!»

Ава бы сказала: «Боже, убейте меня». Она не сгорала бы от постыдного желания носить такое же верблюжье пальто, как они («Скука»). Или пушистые варежки, или вязаные шапочки («Да я лучше превращусь в сосульку!»). Ее пальцы в ажурных митенках не чесались бы от желания присвоить их мягкие сумочки. Она не хотела бы влезть в ухоженную кожу одной из них и жить их жизнью. Лежать в их пухлых постелях, на чистых белых облаках простыней и видеть их приятные счастливые сны. Не хотела бы, чтобы ее встречали у двойных дверей с колоннами улыбающиеся матери и отцы, словно в рекламе майонеза. Живые матери и отцы, которым не нужно бегать от коллекторов. Которые не прячутся в горах Мексики и не спят в пыли рядом с голодающими собаками. Которых не разыскивают за мошенничество и коррупцию.

Что значит дом для тебя, Саманта? Интересно, где твой дом?

У Авы. Дома у Авы. Мне хочется вернуться туда. Я выбираюсь из постели, несмотря на озноб, и, когда откидываю одеяло, окунаюсь в такой ледяной воздух, что у меня на миг перехватывает дыхание. Проблема в том, что я не помню дорогу до ее дома. Когда мы шли, она, блин, без конца куда-то ныряла и поворачивала. Срезала через сады. И через переулки. Мне кажется, или один раз мы даже реку переходили? Я перехожу три – просто на всякий случай. Бесстрашно иду по всем тем улицам, по которым обычно боюсь ходить в одиночку. Мимо с ревом пролетают машины, иногда зловеще замедляясь рядом со мной. Но я не обращаю на них внимания. Я иду той же дорогой, что и раньше, когда шла за ней в темноте к ее дому. Просто иди за мной, и все. Я иду очень быстро, низко опустив голову, как добыча, удирающая от неведомого, но неотвратимого чудища, не ведающая, какую форму он обретет.

Какого черта ты так несешься, спросила бы меня Ава.

Я не знаю, ответила бы я, наверное, мне просто так хочется.

И хоть я и не видела бы ее лица в темноте, поняла бы, что она улыбается.

Ладно, Зайка, сказала бы она и нарочно стала бы идти еще медленнее, просто чтобы меня подстебнуть. И остановилась бы пару раз, полюбоваться каким-нибудь деревом или луной. Ну и красивая же сегодня луна! Не находишь?

* * *

Мне кажется, я блуждаю уже несколько часов. Несколько дней. Недель. Мой взгляд рыщет, как хищник, по размытым извилистым улочкам, пытаясь высмотреть знакомые черты ее дома. Ищу цветы, умирающие на подоконнике. Енотов, бегающих по крыше. Разве я не должна была запомнить, где находится ее дом? Разве я там не жила? А может, она забрала цветы с собой. Уложила в свой чемодан из змеиной кожи вместе с вуалью и ажурными митенками, счастливым пером сороки и фляжкой в форме одноглазой женщины. И теперь я никогда ее не найду. Потому что вот настолько ее разочаровала. Я представляю, как она складывает весь свой дом, как свитер. Сворачивает и уносит прочь.

Я выхожу за пределы города к набережной. Но Авы нет в океане. Ее нет среди облаков. Нет в мусорном баке. И за этим деревом ее тоже нет.

Я тащусь обратно к себе. Свою квартирку я нахожу легко и просто, даже несмотря на то, что ушла очень далеко, а город вокруг плывет и вращается. Я сажусь за стол и говорю себе, что сейчас напишу что-нибудь, я должна начать писать, сейчас как раз подходящий момент. Но вместо этого просто сижу и пялюсь в окно на кирпичную стену. Вижу в окне квартиры напротив короткостриженого мужичка, который точно так же сидит за своим столом. Он сидит совершенно неподвижно. Часы сменяют друг друга, а он не встает, даже не двигается. Наверное, он просто мертв.

Раздавленная, побежденная, я уползаю обратно в постель. Беру телефон. Обои на домашней странице – пятеро пушистых кроликов, сбившихся в кучку. Раньше там стояла наша с Авой фотография на крыше. Щека к щеке, серьезные, но счастливые, это видно по глазам. Когда я успела ее поменять? Грустнее всего то, что я этого даже не помню. Я набираю сообщение: «Где ты?», но тут же его стираю.

«Ты правда уехала?» – стираю.

«прости за все, что я не так…» – стираю.

«я знаю, что была не лучшей…» – стираю.

«я была хуже всех…» – стираю.

Стираю, стираю, стираю.

Оставь. Оставь ее в покое. Ты все равно ее не заслуживаешь.

* * *

Я открываю глаза и вижу ее. Она стоит в моей глупой комнате, слишком высокая для моих низких потолков. У нее в руках корзинка темно-красных холодных вишен. Где она их достала? А еще – бутылка имбирно-персикового коктейля из популярного местного бара соков.

– Прости, что я все время бросаю тебя, – хриплю я. – Я не понимаю, что на меня нашло.

Ш-ш, говорит она и кладет прохладную ладонь на мой пылающий в ледяном ознобе лоб. Какая же приятная и прохладная у нее рука. Как прекрасно. Именно о такой руке я мечтала, именно такого прикосновения жаждала.

– Я думала, ты уехала, – шепчу я.

А открыв глаза, вижу перед собой пустоту.

Она растворяется в воздухе.

Я кричу.

Просыпаюсь вся в поту. В комнате пусто, если не считать застоявшегося воздуха и слабого лучика света, просочившегося в окно. Из-за стены доносится маниакальный хохот жирдяя-извращуги.

24

Утро Сочельника. Лихорадка наконец отступила. Я отовариваюсь в магазине дешевых товаров, где вместо фоновой музыки витает отчаяние местных покупателей, похожих на обитателей загробного мира. Пожилые люди шаркают по мрачным лабиринтам консервов, среди пирамид из банок с маринадом, блестящих в свете слишком ярких ламп. Местные бананы совершенно непригодны для еды, они сначала зеленые, а потом сразу становятся черными. Я даже яблокам местным не доверяю, потому что они какие-то пластмассовые и блестящие и напоминают мне разодетых цирковых медведей, вытащенных на арену. Половину моей корзинки занимает быстрорастворимая лапша – это мой рацион и на сегодня, и на завтра.

Господи, какое жалкое зрелище, говорит Ава. И унылое. Тебе не уныло от всего этого?

Это все, что я могу себе позволить, отвечаю ей я. Пусть ее и нет рядом, я все равно могу разговаривать с ней, как будто она со мной.

Позволить? Брось, Хмурая. Не надо давить на жалость.

Я не такая, как ты, окей? Не все аспекты моей гребаной жизни могут быть интересными. Я не могу раздувать слона из каждой сраной мухи.

Но Ава в моей голове считает все это забавным, и только. Смотрит на меня с кривой улыбкой, одновременно забавляясь моим недовольством и жалея меня.

Ладно, пойдем в дорогой магазин, хорошо? В «Форестье». Этого ты хочешь?

Только если ты стащишь там что-нибудь особенное.

* * *

В «Форестье» дорого пахнет срубленными елями и жареной птицей. На входе меня встречают пышные букеты летних цветов, хотя на дворе зима. Ну? спрашиваю я у Авы. Теперь ты довольна? Но она уже пропала. Да и с чего ей быть довольной? Насколько я помню, это место она ненавидит еще больше, чем дешевый магазин. Так зачем я сюда пришла? Я разглядываю пышные клумбы капусты, роскошный ассортимент органической малины, дизайнерских яблок и гранатов, бескрайние тропические угодья и ряды соков холодного отжима всех возможных оттенков радуги, под которой живут местные мажоры. Действительно, зачем я здесь, снова и снова спрашиваю я себя. Я чувствую себя унылым томатом, выкатившимся на арену красных сияющих яблок. И теперь все эти до смешного дорогие органические продукты смотрят на меня с чем-то вроде ужаса.

Не знаю, сколько я брожу по этому дорогому лабиринту. Должно быть, уже несколько часов. С тоской разглядываю ассортимент. Дорогое какао. Изысканный соус для пасты. Упаковки сушеных лисичек. Гранатовые зерна. В корзину я ничего не кладу. В конце концов теряюсь. Где здесь хлеб? Простой, блин, хлеб? Я хочу уйти отсюда, но сначала нужно что-то купить. Пытаюсь найти какой-нибудь рамэн, как вдруг где-то рядом взрывается громкая музыка, я слышу, как кто-то тихо подпевает:

«Бродите, если хотите»[55].

Я поднимаю взгляд. Он стоит у стойки с какими-то причудливыми грибами. То же поношенное черное пальто. Те же темные растрепанные волосы, закрывающие хищное, волчье лицо. Дикие глаза как будто улыбаются. И смотрят прямо на меня. Это парень с автобусной остановки.

Он прижимает к себе упаковку лисичек, из кармана у него торчит надкусанный французский багет. Увидев меня, он резко останавливается и поднимает руку. Машет мне. Привет.

Я машу в ответ. Привет.

После чего он продолжает нагло воровать продукты, беспечно насвистывая песню B-52. Изысканный соус для пасты, какао, экстрачерный, экстрамягкий. Коробку marrons glacés[56], которые мне однажды купил отец, когда мы проводили Рождество во Франции. Просто амброзия, верно?

Я наблюдаю за тем, как он рассовывает все это по карманам, прячет под пальто, а затем подмигивает мне и уходит. Я бездумно иду следом за ним по проходу, хоть и идет он очень быстро и размашисто, продолжая громко насвистывать. По пути хватает с полки банку маринованной селедки. Так, что там еще, баночку шотландского копченого лосося, если вы не против, и еще подборку из лучшего козьего сыра, также не повредит. Он приближается к стойке с оливками и кружит над ней, как стервятник. Выбирает самые зеленые. Только такие и стоит есть, Саманта, говорил мне как-то отец. Французского производства. Маленькие. И с лимоном.

– Ну здравствуй, Саманта.

Я оборачиваюсь и вижу Фоско в драп-велюровом пальто а-ля decambral[57]. Она смотрит на меня, чуть склонив набок свою голову, увенчанную опереточной прической. Стоит, прислонившись плечом к стеклянному прилавку, полному искусно разложенного мяса, с таким видом, будто все вокруг – ее личный сад.

– Урсула. Здравствуйте. Простите, я была…

– А я подумала, что я обозналась, когда я увидела, как ты тут бродишь, – говорит она, улыбаясь. – Как будто потерялась.

– Нет, я… Вообще да, этот магазин немного… – я оглядываюсь, но парень уже пропал.

Я потеряла его из вида.

– Сбивает с толку? – подсказывает она, одаряя грустной улыбкой – полнокровной версией того стервозного изгиба губ, которым обычно награждает меня Герцогиня. – Полагаю, это возможно. Итак. Ты никуда не уехала? – озабоченно хмурит брови она.

– Да.

– Не знала, что у тебя здесь есть семья.

– Ее нет.

Пауза. Кивок. Ах да, та самая девочка, у которой проблемы в семье. Бежавший с позором отец и мертвая мать. Ну или вроде того. Как же это печально. Я чувствую, как ее проницательный взгляд скользит по мне, она видит меня насквозь, до самой пульсирующей сути. Ныряет в мою пустую корзинку для покупок. Разглядывает мое поношенное пальто. Дырявые карманы.

– Какие планы на каникулы?

Придумай, как соврать. Придумай, как соврать. Соври, соври, соври.

– Я…

Но она смотрит на меня так, словно и так уже знает. Видит, как я ковыряюсь в лапше быстрого приготовления корявой вилкой и смотрю фильм на пиратском сайте, который к тому же вечно виснет из-за медленного интернета. Как поливаю унылый розмариновый кустик, украшенный одиноким стеклянным шариком.

– Надеюсь, ты не собираешься провести Рождество одна, верно?

Она произносит «одна» таким тоном, словно считает, что я проведу Рождество в пещере. Отвратительной и темной, по стенам которой стекает вся грязь этого мира. В которую я заползу охотно и добровольно, по пути сгребая с земли сороконожек и крыс, с радостью заталкивая их себе в рот, лишь бы не умереть с голоду.

Нет, конечно же нет, успокаиваю ее я. Конечно же, не одна. Но, судя по ее улыбке, она легко раскусила мою жалкую ложь.

А затем я вижу его опять. Он появляется у нее за спиной, под башней блестящих гранатов. Пристально глядя мне в глаза поверх ее плеча, берет один гранат и засовывает себе в карман. Улыбается, вскидывает руку и игриво машет пальцами.

– Саманта, а ты приходи к нам! Мы с Дэвидом планируем устроить небольшой святочный ужин.

Я наблюдаю поверх ее плеча за тем, как все новые и новые гранаты исчезают в карманах его пальто. Вот уже два. Три. Да как они все туда помещаются?

Он прижимает палец к губам. А потом начинает грести с прилавка все, что попадет под руку. Сушеный имбирь и манго, витаминизированный шоколад с вишневой начинкой – все это пригоршнями отправляется в его карманы и смешивается там. Все это время он не сводит с меня глаз. Я невольно улыбаюсь.

– Саманта, – Фоско неожиданно кладет ладони мне на плечи и встает прямо передо мной, закрывая мне обзор, – так, значит, ты согласна?

Я говорю ей большое спасибо, это слишком неудобно. Но она отказов не принимает – нет, Саманта, это совершенно исключено. Неужели я не понимаю, какое огромное удовольствие ей это доставит? Подушечки ее пальцев сжимают мое плечо. Теперь я совсем не вижу, что происходит у нее за спиной. Руки так и чешутся ее подвинуть. Схватить за плечи и отодвинуть в сторону.

– Мы будем искренне рады, – говорит она. – И ты не останешься одна на Рождество. Кроме того, придет еще несколько студентов, которые остались в городе на каникулы, – а затем она наклоняется и многозначительно шепчет: – Ты не одна в этой ладье, Саманта.

У нее на лице прямо написано: Наверняка ты теперь благодарна судьбе, что столкнулась здесь со мной? Может, и мне достанется немного благодарности? Ну же? Видимо она не ослабит хватку, пока я не сдамся и не соглашусь.

– Спасибо, Урсула. Это очень мило с вашей стороны. Я очень благодарна.

– Так, значит, ты придешь?

– Да, приду.

– Замечательно! – она отпускает меня, но уже слишком поздно.

Проход опустел, если не считать нескольких покупателей в черной спортивной одежде, которые, не глядя, бросают дорогие продукты в свои и без того до краев набитые корзинки.

25

Из невидимых колонок льется музыка народов мира. Кельтские мотивы, смешанные с зимбабвийской народной музыкой, – по крайней мере, так мне сказала Фоско, когда я спросила у нее, что это играет, – просто чтобы поддержать разговор. Красиво, отозвалась я, и эхо моей неказистой лжи разлетелось по ее гигантской гостиной. Она больше, чем гостиная Кексика или Жуткой Куклы, или даже Герцогини. Со стерильно-белых стен на меня смотрят африканские маски. На одной из стен висит странное изображение то ли клитора, то ли цветка, то ли пламени, выполненное в манере Джорджии О’Кифф[58], хотя вполне может быть, что это и ее собственное творение.

Если бы тут была Ава, она бы сказала: Беги. Разбей окно, если нужно. Или она просто посмотрела бы на меня без слов, высказав своим взглядом все, что накопилось в моей собственной душе, и мне сразу стало бы легче. Я бы смогла с улыбкой сносить всю эту какофонию из труб и стальных барабанов.

Она могла бы даже сказать Фоско: «Какая интересная музыкальная подборка», причем с абсолютно спокойным лицом.

– Спасибо, Саманта. Я подумала, что это будет интереснее обычных рождественских мотивов.

– Да, так намного интереснее, – говорю я, а про себя думаю: я, что, сказала это вслух?

На входе она вручила мне бокал с вином, так вот, я, наверное, пью слишком быстро, сли-ишком быстро. Помедленнее, Саманта, черт возьми!

– Всегда хотела съездить в Зимбабве, – слышу я словно со стороны свой собственный голос.

Да что, блин, со мной такое?

– Правда, Саманта? – спрашивает Фоско таким тоном, словно даже зауважала меня.

Я киваю.

– О да. Она ведь такая… – но я не заканчиваю предложение.

Все возможные прилагательные, при помощи которых я могла бы описать эту страну, о которой на деле знаю так мало, вылетели у меня из головы.

– Просторная, – наконец говорю я.

Она ведет меня в гостиную, где, по идее, должны тусоваться «несколько студентов», но на деле на диване сидит лишь один Иона в наполовину расстегнутой парке. Никогда еще не была так рада его видеть. Потом я замечаю еще какую-то тощую девочку-подростка в черном бальном платье – это моя дочь, Персефона, вы еще не встречались? – та сидит, закинув ноги на подлокотник кресла и мрачно листает ленту в телефоне, усыпанном анимешными стикерами. Весь ее насупленный вид говорит о том, что нищий студенческий сброд, который ее матушка притащила в дом, как хромых котят, убил все ее праздничное настроение.

– Привет, Саманта! – говорит Иона, заметив меня. – Я не знал, что ты тоже осталась здесь на каникулы.

В одной руке он держит салфетку с креветкой на шпажке, а другой машет мне.

«Почему ты не можешь просто порадоваться? Почему вечно надо представлять себе худший сценарий?» – прямо слышу я голос матери у себя в голове. Раньше она часто задавала мне подобные вопросы. Но я правда рада видеть Иону. Весь его облик, от лохматых волос до парки, пропахшей сигаретным дымом, действует на меня как мощное успокоительное, и в этот миг мне хочется затянуться им самим, как сигаретой.

– Привет, Иона. Я тоже не знала, что ты здесь будешь.

– Счастливая случайность, – улыбаясь, говорит Фоско.

И вот я сижу на ее диване, разглядывая вазы с вагинальными цветами, собранными в круглые, похожие на шары букеты. Потому что мне нужно, чтобы вокруг всегда были розы – так и представляю, как она говорит об этом флористу, друзьям, студентам. Но тут же чувствую себя виноватой за такие мысли. Эй, вообще-то, она пригласила тебя в гости, неблагодарная ты засранка. А могла провести Сочельник, как ей хочется, в конце концов. И не делиться с тобой ни этими канапе, ни индийскими блюдами. Я улыбаюсь ей и ее мужу, Шелковатому, который как раз к нам присоединился. Он долговязый, с прической, похожей на резинку на кончике карандаша. Он собрал, наверное, уже целый миллион грантов и возможностей поработать в резиденциях по всей Европе, а все ради того, чтобы в итоге разродиться крошечным сборником поэм, написанных на странном языке, который он сам называет «Древо».

Поэты, понятное дело, боготворят его. Мы с ним почти никогда не пересекались, если не считать парочки незначительных бесед, состоявшихся между нами на разных приемах. Здравствуйте, Саша. Как ваши дела, Сара? Я никогда его не поправляю.

Они сидят по другую сторону кофейного столика, на котором громоздятся розовые шары из цветов и подносы с канапе, которые они без конца протягивают нам – «Хотите канапе? Не хотите канапе? Ты уже попробовала канапе, Саманта?»

– Да, просто объедение, спасибо.

Объедение? Ты серьезно?

– Может, еще одно?

– Нет, я пока что сыта, спасибо, – и делаю еще один крупный глоток из бокала под пристальным взглядом Персефоны.

– А я возьму парочку, – говорит Иона.

– Вот и возьмите два, Иона. А лучше три, прежде чем все расхватают. Налетят и крошки не останется!

Шелковатый кивает. Персефона насмешливо фыркает. Судя по тому, как громко она возится в своем кресле, устраиваясь то так, то эдак, – мы ее здорово раздражаем. Иона ничего не замечает.

– Спасибо. Это просто вкуснятина. Я бы и целую сотню съел!

– Ох, мне так приятно!

Мы все наблюдаем за тем, как он довольно жует. Проглатывает. Снова жует. Если бы можно было наблюдать и за тем, как он их переваривает, мы с радостью занялись бы и этим. Фоско снова и снова повторяет, как она рада, что мы пришли. Что все мы здесь, вместе. Что к нам с минуты на минуту придет еще несколько человек. Вот-вот. Но никто не приходит. Вместо этого нас покидает Персефона, невнятно пробурчав что-то насчет того, что она спустится позже – к ужину. Я гляжу в окно на живописную, сказочную улочку. Герцогиня живет буквально через дорогу, вместе со своими золотистыми ретриверами. Ни одна из остальных заек не может позволить себе арендовать здесь жилье, пусть эта улица и называется улицей Дружбы. А все потому, что живут здесь одни засранцы, говорила Ава, всякий раз, когда мы проезжали приветственную вывеску. Я так надеялась, что она позвонит мне сегодня. Но когда телефон зазвонил, это был мой отец. Сначала я не брала трубку, и он звонил и звонил. Я крепилась, готовясь услышать его далекий, надломленным голос и то, о чем он хотел поговорить. Наверное, о том, как празднуют Рождество другие, более счастливые люди. О том, какая там погода и как она отличается от нашей. О жутких ценах. Но только не о маме, о ней мы никогда не говорим. Будь он пьяный, принялся бы описывать мне свою несостоявшуюся курортную базу на побережье Черного моря, которой все равно никогда не будет. Великолепные солевые ванны. Целебные паровые пещеры. А какие там были бы номера, Саманта! Стоит шагнуть внутрь, и ты словно оказываешься во сне! Но при этом чувствовать себя будешь как дома, добавил бы он. Чувствовать себя как дома – это очень важно для курорта.

Но вместо этого, когда я наконец ответила на звонок, он начал рассказывать о том, как я пугалась завывания ветра в большой траве, когда мне было три. Я брал тебя в парк, ты играла, и все было замечательно, но потом налетал ветер, и трава начинала слегка шуршать, понимаешь, о чем я? И когда ты это видела, кричала как оголтелая и бросалась наутек. Вылетала из парка, как пробка из бутылки, и плакала, плакала, плакала. Меня это, Сэм, честно говоря, просто до черта пугало – видеть, как ты несешься вон из шуршащей травы и вопишь вовсю.

Я ничего не ответила. Просто слушала потрескивание в трубке. Слушала, как он дышит. Он уже много раз рассказывал мне эту историю. И заканчивал ее всегда одинаково.

Тогда я немного переживал за тебя, сейчас я уже могу в этом признаться. О том, все ли с тобой хорошо. Мы оба переживали. Но в итоге оказалось, что с тобой все в порядке. Не так ли?

А Иона тем временем рассказывает:

– …в смысле, я хочу сказать, что если бы я не поступил в Уоррен, то сейчас валялся бы где-нибудь в снегу, напившись шнапса или наглотавшись лошадиных транквилизаторов. А может, и то и то, – и улыбается нашим гостеприимным хозяевам.

Как интересно, говорит Фоско. Услышав от Ионы такое признание, она закрывает ладонью область сердца, так, словно оно колотится прямо в ее сиське. Герцогиня тоже часто так делает. Она сейчас в каком-то месте, напоминающем Коста-Рику, постит свои фото в тунике с расклешенными рукавами. На них она точно так же прижимает ладонь к груди, на фоне кровавого заката, вулкана или в зарослях, похожих на зачарованный лес. Когда я обновляла ленту в последний раз, она загрузила фотографию, на которой, закрыв глаза, пылко прижималась щекой к морде белоснежной лошади. Когда я лежала, разбитая лихорадкой, меня посетило жутковатое желание, чтобы вся эта красота каким-то образом прикончила ее. Чтобы лошадь, например, спутала ее голову с аппетитным яблоком. Или чтобы во время езды верхом решила стряхнуть ее с себя, как надоедливого жука.

– То есть я вполне мог бы уже быть мертвым, – заканчивает свой рассказ Иона.

Фоско и Шелковатый мрачно переглядываются.

– А что бы с тобой было, Саманта? – спрашивает Шелковатый, поворачиваясь ко мне.

У него прямо на лице написано, как он надеется услышать и от меня какую-нибудь жуть. Полагаю, можно его порадовать и рассказать, что мой отец работает на подпольный цирк уродов. И что до поступления в Уоррен я была гвоздем программы из-за своего роста. И что, если бы я вернулась домой на Рождество, сейчас сидела бы в шатре под тоннелем, ведущим в Юту, где отец принуждал бы меня репетировать выступление и есть стекло. Или сверчков. Вы удивитесь, насколько они похожи по вкусу на листья салата!

Или я могла бы сказать, что тоже уже была бы мертва. Наверное. Да нет, точно. По крайней мере, серьезно покалечилась бы. Меня убило бы одиночество. Мое безжизненное тело свисало бы с поломанного светильника до тех пор, пока его вонь не привлекла бы внимание извращенца, живущего по соседству. Но спасибо вам, добрые люди, что пригласили меня, и вместо всего этого я могу сидеть в вашей гостиной, в окружении ароматов горящих веток лаванды и какофонии, которая хуже любой неловкой тишины. Благодаря вам я спаслась и переродилась. Я представляю, как валюсь перед ними на колени, цепляясь за штаны Шелковатого, надо признать, страшно безвкусные.

Но вместо всего этого я говорю:

– Я бы, наверное, писала.

– Весьма самоотверженно, – оценивает Шелковатый.

– Да, очень, – говорит Фоско.

Я делаю еще один крупный глоток вина. Нет, я и правда пью слишком быстро. Словно невидимая рука справа от меня, подливает мне еще и еще. Как в сказке.

– Как прошел ваш семестр?

Они спрашивают явно не ради развернутого рассказа, а просто чтобы разговор поддержать, но Иона принимает его всерьез.

– Мой семестр? Вообще хорошо. В смысле, довольно неплохо. Я набрал кучу разных занятий, непрофильных даже, мне и посещать их было не нужно, но я решил, что все равно похожу, в смысле я же в Уоррене. Надо брать как можно больше, прямо сколько вот дают, столько и учи. Да и занятия эти типа интересные все были, а я решить не мог, что брать, ну вот и решил просто ходить на все.

– Это весьма амбициозно, Иона.

– Да, но вообще-то тупо. Занятия-то сложные оказались, ну типа математики там или робомеханики. Очень серьезная нагрузка у них там на факультете. Все жутко умные. Я какое-то время думал, что вообще об стену скоро убьюсь или вроде того.

– Как мило, – говорит Фоско, пополняя нам всем бокалы. – Конечно, если бы это встало на пути твоего творчества, это была бы настоящая катастрофа…

– Да нет, я все еще пишу. Наверное, даже слишком много.

– Слишком много? Иона, но ведь это прекрасно.

– Не знаю. Мне кажется, я и правда перебарщиваю.

– Напомни-ка, над чем ты сейчас работаешь?

Как будто она помнила вообще, но подзабыла кое-какие подробности.

– Это длинная поэма про Аляску. Я думал уместить страницы на две, но получилось уже девяносто. Я просто пишу и пишу, так что, наверное, да, это неплохо, но уже немного пугает, потому что я не могу остановиться.

– Ну, что поделать, когда вдохновение захлестывает и музы требуют…

– Может и так, но я реально не могу остановиться. Я так могу целую вечность писать. И мне, правда, уже немного страшновато.

– Как это прекрасно! Саманта, а что ты думаешь про Мастерские в этом семестре?

– Мастерские?

Перед моим внутренним взором возникает молодой Том Круз времен «Лучшего стрелка». С отвисшей заячьей губой. А затем его прекрасная голова взрывается. Град из костяных осколков, брызги крови, мерзкие творожные сгустки мозгов. Благодаря волшебным «Тик Такам» мне плевать, что все это летит прямо на меня, я даже не закрываюсь. Пока на мои укрытые платьем с котятами колени не падает его глазное яблоко, сине-зеленое, прямо как море в моих мечтах. И не смотрит прямо на меня, мерцая, как кошачий глаз. После у меня началась такая истерика, что ее даже «Тик Таки» не одолели, так что Кексик увела меня в свою гардеробную, чтобы я немного успокоилась. Вот, смотри, Зайка. Там я ходила и разглядывала ее платья-колокольчики, висящие ровными рядами, прямо как фашисты, организованные по цвету так, чтобы получилась радуга.

– Все отлично, – говорю я. – Невероятные получились Мастерские. Я очень рада, что поступила сюда.

Но слова «невероятные» для нее явно недостаточно. Она хочет того, что мы с Авой называем травмоедством. Ну же, скажи мне еще что-нибудь приятное, от души, сука ты драная. Не заставляй меня сожалеть, что я по доброте душевной подобрала тебя в том супермаркете.

Она поднимает брови.

– Вот как?

– О да.

Что бы мы делали, Фоско, без твоего напускного интереса к нашим тяжелым жизням? Без твоих попыток вытащить из нас все самое неприятное при помощи разных ухищрений, вроде карт таро, кукол-перчаток и кусочков мыльного камня?

– Что ж, должна признаться, Саманта, слышать это для меня большое облегчение. Я знаю, у тебя были определенные… трудности в общении с девочками из твоей группы.

Она явно имеет в виду прошлую зиму, когда я сидела в ее кабинете, под тучей ветряных колокольчиков, и просила, точнее, умоляла ее освободить меня от посещений Мастерской. Я говорила, что готова удвоить свою работу, утроить, я готова была…

Но могу я спросить, в чем причина, Саманта?

Я сказала ей, что лучше работаю самостоятельно. А еще в тот момент мне удалось крепко ухватиться за нить будущей работы, и я хотела сосредоточиться на ней. А Мастерская только сбивала и отвлекала. Уводила в сторону. В общем, плела всевозможную чушь, на которую Фоско, надо отдать ей должное, не купилась ни на секунду.

Саманта, вздохнула тогда она. Мастерская – неотъемлемая часть Процесса. Мастерская не может «сбить с пути», напротив, она направляет, раскрывает нас, помогает нам расти, открывает для нас трудные, но и захватывающие тропы. Особенно моя Мастерская. Я думаю, вскоре ты это поймешь. Ты не думала, что она может помочь тебе в работе над дипломом, а не отвлечь? Что иногда сбиться с проложенного пути даже полезно?

Она улыбалась мне, ее кафтан мерцал и переливался. Я видела, как цветет ее эго на этой благодатной почве, и поняла, что нужно менять тактику.

Дело не столько в самой Мастерской, сколько в моей группе.

Ты имеешь в виду остальных девочек?

Да. В тот момент я остро почувствовала себя сопливой четырехлетней девчонкой. Ябедой, стоящей перед учителем с оттопыренной губой.

В смысле, они все очень милые и умные, и мне нравится то, про что и как они пишут, лгала я. Но у них просто… своя компания. И это нормально. Абсолютно. Я просто не совсем вписываюсь в нее. И я единственная не вхожу в нее из всей группы. Так что… из-за этого ситуация выглядит немного… странной.

Понятно.

Она сказала, что разберется и подумает, что можно с этим сделать. Но в итоге, «после взвешенных и долгих раздумий», решила, что я все же должна продолжать посещать Мастерскую. Даже произнесла речь во время следующего занятия о том, как обширен и глубок ее учительский и писательский опыт. Ей приятно думать, что он объединяет людей. И все время ковыряла взглядом меня, мол, видишь, видишь, какой я закладываю фундамент?

И зайки все время переводили взгляд с нее на меня. Готова поклясться, они прекрасно знали, о чем идет речь. А я хотела умереть на месте. Провалиться сквозь землю. И все время смотрела на ее руки, лежащие поверх написанных от руки лекций тридцатилетней давности, на ее накидку на плечах, на сухой лед, который, в моем воображении, с тех пор всегда курится вокруг ее самовлюбленной персоны. Кстати, именно в тот день и появилось на свет ее прозвище – Фоско.

Но теперь, понятное дело, выпускной год, и с Мастерской покончено. Можно просто соврать и сказать, что все в порядке.

– О, теперь все наладилось. Теперь мы все одна большая и счастливая семья, – улыбаюсь я. – Честно говоря, в последнее время я много практиковалась с разными способами самовыражения.

Ее личико складывается в «Ах».

– Ну что ж, Уоррен – это самое подходящее место для подобных экспериментов. Все наши воспитанники проделывают над собой глубокую личностную работу.

К ней подходит высокий широкоплечий парень в униформе официанта и наклоняется налить ей еще вина. Смотрит на меня голубыми глазами Кена и улыбается отвисшими губами.

– Что-то не так, Саманта?

Ее обеспокоенное лицо. Его лицо, ухмыляющееся, хитрое. Ну приветик. Да, я тебя знаю. Ты меня сотворила, помнишь?

– Да.

– Да? Что не так?

Солнышко, они ничего не помнят, сказала как-то раз Кэролайн, когда мы заметили одного из них за прилавком в магазине. Не помнят. Серьезно. В некоторых аспектах они абсолютно инфантильны. Так что расслабься. Вот, съешь еще один мини-кексик.

– Саманта?

Бывший кролик все еще смотрит на меня. Иногда они находят путь назад, сказала однажды Жуткая Кукла. Многие из них даже на работу устраиваются, хочешь верь, хочешь нет. Нелегальную, ясное дело. Жестокость? Да, иногда они становятся жестокими. Наверное. Не знаю.

Да наплевать, киска. Может, смотаемся в «Трейдер Джос», купим карамель для печенья? Мне так хочется карамели, хоть плачь.

– Все в порядке. Все хорошо, – говорю я, опустив взгляд в бокал с вином.

– Ну, – говорит Фоско. – Я рада, что ты наконец воспользовалась преимуществами этого места. Оно позволяет расширить горизонты, познать свой истинный творческий размах, так сказать.

Она протягивает бокал, и он наливает вина. На нем белые перчатки. Но я знаю, что под ними скрываются изувеченные, неправильные руки. Присутствовала ли я, когда его создавали? Теперь уже трудно сказать. Несмотря на все разговоры заек о тонкостях и нюансах творения, парни всегда получаются более или менее одинаковыми. Но этот смотрит на меня так, словно точно меня знает. Поделись со мной всем, Саманта.

– Да, свои горизонты я определенно расширила.

– И это прекрасно! А ты знаешь, Саманта, что твоя группа – первая в Уоррене исключительно женская? Можно сказать, вы пилигримки! В некотором смысле.

Парень-кролик моргает у нее за спиной. Я убить за тебя готов, Саманта.

– Да и все они к тому же такие милые девушки. Уоррен балует нас, преподавателей, тут уж не поспоришь. Наполняет нашу жизнь сливками сливок.

– Да, сливками, – соглашаюсь я. – Тут не поспоришь.

– Я всегда говорю, твоя группа – это твоя страховка, твоя система жизнеобеспечения в стенах университета.

– Да, я тоже так говорю.

– А для творчества хорошая компания – это так же важно, как и одиночество. А может, даже важнее! Знаешь, Саманта, полное одиночество может привести к худшей из всех возможных видов паранойи и столкнуть тебя в пропасть прокрастинации.

– Да, точно.

– А с другой стороны – возможность учиться друг у друга и расти всем вместе.

Мне на ум приходит кровавый чердак Жуткой Куклы. Я представляю, как мы с зайками сидим там и «учимся, растем все вместе», и меня разбирает смех. Я смеюсь и не могу остановиться. Иона присоединяется, хотя и понятия не имеет, над чем именно я смеюсь. Кролик-парень тоже смеется.

Фоско смотрит на меня как на умалишенную.

Простите, говорю я, но остановиться не могу, этот смех подступает, как рвота. Я не могу его сдержать. Точно так же смеялась и Ава, когда впервые увидела заек на Demitasse – откинула голову и хохотала. А я еще поверить не могла, что она не может остановиться.