– Виктор Аполлонович, в новых условиях отношения с вашим шефом приобретают для меня первоочередную важность, – обратился Лорис к Воронину, подтверждая недавнюю догадку Евгения Николаевича. – А значит, первоочередную важность приобретаете и вы как лицо, пользующееся доверием у нас обоих. Самой главной заботой государства сейчас является скорейшее расследование цареубийства и арест преступников. Я пообещал государю собрать Следственную комиссию, в которую войдут представители всех основных ведомств. Кроме подчиненных мне сотрудников полиции и жандармского корпуса в комиссию будут включены сотрудники военного министерства, почтового министерства, министерства путей сообщения. Из уважения к Константину Петровичу я намерен привлечь к работе и Синод. Попрошу, чтобы представителем назначили вас. Это и естественно, вы ведь исполняли подобную работу раньше и способны с нею справиться лучше многих штатных следователей. Через вас Константин Петрович будет ежедневно узнавать, как развивается поиск.

– А вы через меня будете ежедневно узнавать, как развиваются отношения моего начальника с новым императором? – понимающе усмехнулся Воронин.

Оба рассмеялись, что показалось Эжену в теперешних печальных обстоятельствах неприличным.

Помимо этого, ключ содержался в упоминании Мака о том, что, как известно, Эрниман проворачивает свои дела исключительно в городах. Фамилия Эрнимана не слишком хорошо известна в широких кругах. Поскольку шпионажем он не промышлял, представлялось маловероятным, чтобы Бюро Безопасности располагало сведениями на его счет. Мы же стараемся не упускать из виду все восходящие звезды нашего дела, к числу которых относился и Эрниман. Собственно, не большим преувеличением было сказать, что в своем восхождении он достиг апогея. Выступал он большей частью как вольнонаемный помощник в политических играх, насколько нам известно, не заключая соглашений с частными лицами или организованной преступностью, но интуиция подсказывала мне, что достаточно крупная сумма вполне могла убедить его поступиться принципами. Считалось, что лучше всего этот человек владеет автоматическим оружием. Кроме того, он умело ориентировался в лесу и имел немалый опыт восхождений в горы. Похоже, ему доставляло удовольствие раскачиваться над пропастью на кончиках пальцев. Мне, например, такой вид активного отдыха далеко не по душе, излишне вертикальная земная поверхность вызывает у меня головокружение. Суть же состояла в том, что, вопреки словам Мака, Эрниман отнюдь не занимался грязными делами в темных переулках. Он предпочитал охоту на лоне природы.

– Сообщите господину обер-прокурору о моем предложении. Он, разумеется, согласится. Потом милости прошу ко мне в министерство, – сказал Лорис. – Заодно расскажете, как прошла беседа Константина Петровича с его величеством. А вас, Евгений Николаевич, прошу поехать со мной. Поговорим дорогой вот о чем. Надобно устроить коллективное письмо государю от общественности. Никаких чаяний и упований или упаси боже политических деклараций. Только горячее сочувствие и обещание полной поддержки. Тут важно каждое слово. Малейшая неверная нота, и…

В этом и состоял мой ключ. Следовательно, не располагая временем на хитроумные измышления, Мак проинструктировал меня, воспользовавшись прямым зеркальным кодом, и все, что он говорил — во всяком случае то, что имело какое-либо значение — следовало воспринимать в обратном смысле. Мне было сказано не пытаться доказать, что я стал жертвой заговора, стало быть, работать следовало в этом направлении. Мак приказал мне сдаться, значит, нужно постараться как можно дольше оставаться на свободе. Он заявил, что с мексиканцами у нас ужасные отношения и контакты запрещены, то есть предлагается отправляться на поиски мексиканского агента.

* * *

Продолжения Воронин не услышал. Лорис уже вел Эжена вниз по ступенькам. Но Виктору Аполлоновичу сейчас было не до демаршей либерального лагеря.

Какого мексиканского агента? Мак упомянул о связанном с НЛО задании, которое я провалил в тех краях — на самом деле операция закончилась весьма успешно. (На случай, если упоминание об НЛО вызывает у вас недоумение и тревогу, поясню, что «тарелочки» были фальшивые). С мексиканской стороны в деле участвовал опытный оперативник по имени Рамон Солана-Руис. По-видимому, мы опять взаимодействовали с Рамоном, Норма пробовала связаться с ним, а мне предлагалось попытаться его отыскать или ждать в надежде, что он сам выйдет на меня, как только я доберусь до Мексики.

Чиновником особых поручений владели противоречивые чувства, счетом три. Первое – жалость к убитому. Этот человек причинил державе много вреда, ослабил ее, довел до нынешней катастрофы, которая его же и погубила, но ошибался Александр не по злому умыслу, а по нетвердости характера и нехватке ума. История ему судья. Второй эмоцией, намного более сильной, был страх за государство: ему нанесена тяжелая рана, которая может загноиться и вызвать антонов огонь, если лечением займутся неумелые врачи. Третье же чувство было обжигающее, радостное: теперь наступит наше время! С политикой «два шага вперед – три шага назад» покончено. Лорис пренебрежительно называет нового государя детской кличкой «Бульдожка», но у этой породы крепкие челюсти и, спущенный с поводка, бульдог не свернет с дороги, был бы хороший хозяин. А он, слава богу, есть.

И наконец, оставался человек, который, по словам Мака, не выносил слова китаец. Единственным азиатом, в применении к которому мы использовали это слово, с пренебрежением или без такового, был пекинский эмиссар, с которым мне уже приходилось сталкиваться. Пока оставалось не ясным, какое место отводится ему в этой головоломке — если ему и вправду отводилось какое-то место, — но раз уж Мак приложил столько стараний, чтобы предупредить меня о нем, что-то этот человек да значил. Однако, мистер Су может подождать. В остальном происходящее, насколько я его понимал, касалось двух наших людей. С обоими мне приходилось работать раньше, и оба шли по следу известного профессионального убийцы, который в силу неких причин вызвал недовольство Вашингтона. В чем состояли эти причины, пока оставалось неясным. Ограниченное время и прослушиваемая линия по-видимому привели Мака к выводу, что на данном этапе я обойдусь и без этой информации. Мне пришло в голову, что нас с Эрниманом объединяет не только работа. Судя по досье, он был моложе, имел более светлые волосы, несколько превосходил меня в весе, на дюйм уступал по росту, однако, чтобы изобразить меня, ему достаточно было обзавестись париком. В местах, где я бываю нечасто, как, например, в некоторых банках, этого вполне бы хватило.

Дожидаясь, когда вернется обер-прокурор, Вика взволнованно расхаживал по галерее, жалея только об одном – что рядом нет Корнелии. Ее совет в эту судьбоносную минуту был так нужен. Куда повернуть? И поворачивать ли?

Мысль эта показалась мне интригующей, и я намеривался вернуться к ней, но пока предстояло управиться с более срочными делами. Похоже, у двух наших сотрудников возникли серьезные трения с нашей же службой безопасности, предположительно в результате появления на их счетах крупных сумм загадочного происхождения. В точности, как у меня. В разговоре Мак избегал уточнений на этот счет, но представлялось достаточно вероятным, что всех нас поймали на одну и ту же удочку... Роджера, которого в действительности звали Джек Селтер, уже арестовали. Норма сбежала в Мексику. Возможно, тут сыграли свою роль ее испанская кровь и знание языка, — на самом деле ее звали Вирджиния Домингес. Хотя не исключено, что она просто шла по следу Эрнимана на юг и до сих пор не подозревает о случившемся.

Он так еще ничего и не решил, когда из двери вышел Победоносцев. Глаза под очками были мокры от слез.

Далее напрашивался вопрос: какая роль уготована мне? Ответ представлялся затруднительным. Обычно я выступаю неофициальным устранителем всевозможных помех, человеком, разгребающим навоз, который позабыли прибрать другие. Оглядываясь назад, я пришел к выводу, что, возможно, Мак специально отправил меня на проклятое ранчо, дабы иметь под рукой, когда все пойдет вверх тормашками. Только весьма предусмотрительный и располагающий завидными ресурсами, к тому же знакомый с принципами нашей работы человек или организация могли затратить массу сил и средств, чтобы вывести из игры не только двух оперативников, которые мешали нанятому ими Эрниману осуществить свои, по всей вероятности, кровавые планы, но и запасного игрока, который несомненно пришел бы им на помощь.

– Поплакали втроем, – сказал он помощнику, высморкавшись. – Бедные осиротевшие дети. Не только они – все мы… Через час или полтора пойду к государю еще раз. Поговорю наедине и уже без слез. О силе и долге… Однако я вижу, Виктор Аполлонович, у вас есть какое-то известие? – тем же гнусавым после плача голосом спросил он.

— Болтуном вас не назовешь.

Воронин не удивился. Он привык к этой особенности начальника – угадывать мысли собеседника.

Я посмотрел на женщину за рулем.

– Так точно.

— Вы сами вызвались меня подвезти, мэм. Считайте, что я ваш гость. К тому же мне хотелось убедиться, что за нами не следят, прежде, чем начинать беседу.

Рассказал о предложении Лорис-Меликова.

— Убедились?

– Очень хорошо, – согласился обер-прокурор. – Примите участие в работе следствия, это важно. Однако прежде того прошу вас заехать к моей супруге и сообщить обо всём, что вы здесь видели. Скажите Екатерине Александровне, что я попаду домой очень поздно, пусть не беспокоится.

— Кажется, да.

У Константина Петровича была прелестная жена, урожденная Энгельгардт. Они, как и супруги Воронины, не имели друг от друга секретов, и всё же это был союз иного толка. Корнелия говорила: «Они живут душа в душу, а мы с тобой разум в разум».

— Тем лучше. Мне бы не хотелось, чтобы нас видели вместе. Не могу допустить, чтобы мое имя оказалось впутанным... Проклятье!

– Но это не главное, о чем я должен вам сообщить, – продолжил Воронин, решившись. – Лорис-Меликов уговорил царя разрешить публикацию в завтрашних газетах Манифеста, который вас так тревожит. О представительных комиссиях. Для этого графу пришлось пойти на обман, вернее на умолчание. Он скрыл, что покойный государь желал предварительно обсудить проект на Совете министров…

Она пыталась пересечь четырехполосную магистраль, одну из нескольких, проложенных во имя прогресса через уютный своей беспорядочностью старинный испанский городок, в котором я когда-то жил. Естественно, такой водитель, как она, мог тронуться с места не раньше, чем движение прекратится на всем Юго-Западе Соединенных Штатов или, по меньшей мере, во всех доступных ее взгляду уголках штата Нью-Мексико.

– …Где я дал бы этой губительной затее отпор, не слишком уповая на успех, – перебил Победоносцев, сузив и без того маленькие глаза. – Но это при прежнем государе. Нынче шансы иные. – Он о чем-то с полминуты поразмышлял, по странной своей привычке двигая большими оттопыренными ушами, похожими на крылья летучей мыши. – Вот что, Виктор Аполлонович. Жене я пошлю записку. А вы поезжайте-ка лучше в мой кабинет и привезите ту черную папку. Коли наш фокусник позволяет себе подобные трюки, не будем деликатничать и мы. Пробил час Армагеддона.

— Да заткнись ты!



Последнее раздраженное восклицание адресовалось водителю, сигналившему у нас за спиной, где успела собраться целая вереница машин. Потом бульвар, наконец, опустел, и мы двинулись дальше. Девушка виновато посмотрела на меня.

За девять месяцев новой службы Воронин несколько раз менял свое отношение к новому шефу.

— Понимаете, мне нужно быть очень осторожной. Любая царапина на одной из машин, даже моей собственной, приводит Оскара в ярость.

Вначале смотрел на ходячую мумию так, как смотрят на мумии: с любопытством и некоторой гадливостью. Лицо у Победоносцева было серо-желтое, словно папирус. Глазки под нелепыми черепаховыми очками тускло светились двумя скарабеями. Руководитель Священного Синода не любил мундира – обычно носил черный сюртучок и давно вышедший из моды галстух-ленточку. Больше всего этот блюститель православия походил на постного органиста из лютеранской кирхи.

— Оскара?

Окружающие считали Победоносцева тихим святошей, ни рыбой, ни мясом. Если бы не близость к наследнику, будущему царю, Константин Петрович не имел бы в правительстве вовсе никакого значения.

— Моего мужа. Он не знает, что я... Слава Богу, он отправился на одну из своих мексиканских рыбалок и уверен, что я в Седоне, у друзей из Оук-Крик Каньон. Если бы он хоть на минуту заподозрил... Жуткая история, правда?

Однако некоторое время спустя Виктор Аполлонович начал понимать, отчего умный Лорис так внимательно следит за обер-прокурором и во время еженедельных встреч столь подробно о нем расспрашивает.

Странно, но внешне она совершенно не соответствовала столь испуганной речи. Взрослая девушка в аккуратном светло-желтом костюме, шляпке с широкими свисающими полями, кремовой шелковой блузке с платком на шее и дорогих коричневых туфельках с квадратными каблуками. Телосложением она напоминала амазонку: сероглазая, темноволосая особа ростом почти шесть футов и не слишком худощавая. Тем не менее, смотрелась она гармонично. Вообще, крупные девушки делятся на две категории: первые гордятся своими формами, вторые же до конца жизни не расстаются с чувством вины. Со временем это входит в привычку, и они спешат обвинить себя и во всем остальном. Форма ее лица показалась мне знакомой.

В Победоносцеве была загадка. Посреди какой-нибудь духоспасительной проповеди, до которых Константин Петрович был большой охотник, вдруг мелькала сильная, парадоксальная мысль. Казалось, что обер-прокурор использует цитаты из Писания и богословских книг как источник вдохновения и озарения.

— Селтер, — сказал я.

Девушка бросила на меня быстрый взгляд.

А еще в Победоносцеве ощущался некий сокровенный пламень, как в тусклой, но никогда не угасающей лампадке под чудотворной иконой. При всей мягкости манер и вкрадчивости речений Константин Петрович, кажется, вообще не ведал сомнений. Его будто вела некая спокойная, уверенная сила. Пожалуй, это был самый твердый человек из всех, кого Вика видал в своей жизни – а на его пути встречалось немало сильных людей. Лорис тоже был целеустремлен и уверен в себе, но похож на текучую воду, просачивающуюся через любые препятствия. Победоносцев же был утес, о который разбивались любые волны.

— Меня зовут Кларисса О’Херн, мистер Хелм. Миссис Оскар О’Херн.

Любопытство перешло в интерес, интерес – в уважение. А в минувшее Рождество, тому два месяца, в Викторе Аполлоновиче произошел переворот.

Я не стал спрашивать, откуда ей известно мое имя, ответ был очевиден.

Шла бесконечно длинная праздничная служба в соборе, где чиновнику особых поручений при обер-прокуроре полагалось находиться по долгу службы. Вика скучал, подавляя зевоту. Рядом с большой свечой в руке стоял начальник. Воронин случайно посмотрел в ту сторону – и обмер.

— Идите к черту. Вы — старшая сестра Джека Селтера. Он упоминал о вас, когда мы работали вместе несколько лет назад. Тогда понадобился парень с привлекательной внешностью, и начальство заявило, что я не подхожу — не знаю уж почему. Обидели меня до глубины души... Так что я хорошо запомнил его вечно улыбающееся красивое мальчишеское лицо. Самое странное, что несмотря на рекламную внешность, он оказался хорошим напарником, если не принимать во внимание излишне порывистый характер.

Глаза Победоносцева были прикрыты, лицо мокро от слез. Всегда невзрачное, сейчас оно было высокоторжественно и прекрасно. Верховный жрец египетский, хранитель священного огня, подумалось Вике, и он ощутил странный трепет.

— Удивительно, что вы находите нас похожими. Обычно меня считают бедняжкой, потому как вся лучшая наследственность досталась Джеку. Я его ненавидела, когда была помоложе. Да, он мой родной брат. Он попал в беду, его могут арестовать в любую минуту и поэтому я здесь, чтобы предупредить вас.

В ту же ночь у них состоялся долгий разговор, после которого всё переменилось.

— Странный вы для этого избрали способ, — заметил я. — Три дня не даете мне прохода и не сказали ни слова.

Умная жена давно уже говорила Виктору Аполлоновичу, что нужно переориентироваться с Лориса на Победоносцева. Во-первых, за обер-прокурором будущее, потому что при следующем царствовании он станет фигурой магистрального значения. Во-вторых, у Лориса таких соратников, как Воронин, десятки, а для Победоносцева он единственный и незаменимый, поскольку связывает витающего в облаках начальника с практической сферой жизни. Вика отвечал Корнелии, что его интересует не карьера, а служение государству. Он всегда находится там, где может принести отечеству больше пользы, а от Лорис-Меликова для России проку несравненно больше, чем от Победоносцева.

На лице Клариссы отразилось удивление и разочарование.

Но рождественская беседа с глазу на глаз заставила действительного статского советника изменить это суждение.

— Так вы меня заметили? А я-то думала, что веду себя очень осторожно. — Я никак не отреагировал, и она продолжала:

– Полагаю, пришло время объясниться начистоту, по душе, – внезапно сказал обер-прокурор, когда они выходили из церкви. – Поедемте ко мне, жена приготовила скромное угощение в честь пресветлого праздника. Больше никого не будет, только вы, да я. Екатерина Александровна нам не помешает.

— Я... я не могла решиться. Мне нельзя было рисковать... Я не смела оказаться замешанной. Кажется вы не понимаете. Оскар О’Херн. Вы, наверное, слышали...

Пораженный, Воронин молча поклонился. Начальник впервые обратился к нему в столь доверительном тоне – и впервые пригласил к себе. Возникло ощущение, что помощник прошел некий испытательный срок и теперь допускается к экзамену. В любом случае, разговор «по душе» обещался быть интересным.

— О, да, универмаг О’Херна, — отозвался я. Это ее слегка шокировало.

Дом Победоносцевых напоминал профессорскую квартиру – всюду книги, книги, книги. «Если и профессор, то из духовной академии», – скорректировал свое впечатление Вика, войдя в кабинет. Там одна стена сверху донизу была вся в образах, будто иконостас в храме. Госпожа Победоносцева сама подала чай и тут же удалилась.

— Оскару бы это не понравилось, — заявила она. — Сегодня у него столько разных фирм помимо «О’Херн, Инкорпорейтед»... Но теперь вы понимаете, почему мне следует быть осторожной, хоть Джек мне и брат, правда? Собственно, я собиралась поймать вас в гостинице за завтраком. Уже совершенно решилась переговорить с вами, но немного проспала. Когда же пришла в гостиницу, чтобы найти вас, они спрашивали о вас у портье. Эдакие неприятные типы с официальными физиономиями. Я поняла, что больше медлить нельзя...

— После чего, зная, что я покупаю машину, отправились в контору «Шевроле», ехали за мной до банка и, наконец, набрались мужества заговорить. — Я нахмурился, напряженно размышляя. Девушка молчала.

– Я знаю, что вы ко мне приставлены графом Лорис-Меликовым для присмотра, – спокойно начал обер-прокурор, побалтывая ложечкой в чашке.

— Ладно, — произнес я, — мне понадобится надежное средство передвижения, а машина, которую я взял напрокат, не внушает особого доверия... Возможно, мне удастся забрать новую машину прежде, чем они выйдут на мой след. Вы не согласитесь подбросить меня? Только не подъезжайте слишком близко.

Особенной проницательности для подобного заключения не требовалось, поэтому Воронин не слишком удивился, не стал и протестовать. Ждал, что последует дальше.

Некоторое время она вела машину молча, потом спросила, не поворачивая головы:

– Я видел, как ваше отношение ко мне менялось. Поначалу вы меня только слушали, потом начали слышать. Иначе, впрочем, мы и не сработались бы. Сейчас вы наполовину со мной, а наполовину с ним. Пришло время определиться. Или вы со мной и моей Россией – или с лорисовской Россией, и тогда нам с вами лучше расстаться.

— Сколько?

– Я не вижу противоречия в том, чтобы помогать и графу Михаилу Тариэловичу, и вашему превосходительству, – спокойно ответил Вика. – Что значит «ваша Россия», «лорисовская Россия»? Россия она и есть Россия.

— Что?

– Нет. Моя Россия – Россия духа, его Россия – Россия одной только рациональности. Михаил Тариэлович очень умный человек. И не более того. Беда всякого умного человека в том, что он мыслит схематически и математически, подгоняет живое бытие под уже существующие формулы. Один плюс один у Лорис-Меликова всегда будет равняться двум.

— Вы обнаружили у себя на счету сумму, которой там быть не должно. Сколько там было?

— Двадцать кусков, — ответил я. — На этом счету. Кажется, на другом имеется такая же сумма. Сколько подсунули Роджеру?

– А разве нет?

— Роджеру?

– Жизнь, Виктор Аполлонович, она… живая. Я живой, вы живой, Россия живая. Жизнь подвластна не математике, а Божьему Закону. Математике же подвластна лишь мертвая материя. Один кирпич плюс один кирпич всегда будут только двумя кирпичами. Но прибавьте одного человека к другому. Получится что угодно. Любовь, вражда, преступление, подвиг. Лорис-Меликов со всем своим огромным умом и еще более колоссальной ловкостью хочет подогнать живую Россию под формулу, которую придумали для себя другие страны. Они тоже живые – но живые по-иному. Для них эта формула, может быть, природна и хороша. Но у нас, русских, химический состав другой. Почитайте Федора Михайловича Достоевского, царствие ему небесное. Он писал про то же лучше меня. Мы, русские, – это мы. Тем мы слабы и в то же время сильны. Михаил Тариэлович, как человек нерусский, России не чувствует, а стало быть не понимает. Хуже того – он не считает, что Россию нужно чувствовать. Он и наши либералы искренне желают стране добра, но желать мало. Нужно иметь в душе Бога, русского Бога. Ибо величие Бога в том, что он всеобщий, а в то же время индивидуальный. С каждым человеком и с каждой страной Он говорит на своем языке. Ты либо слышишь этот тихий, но неопалимый голос и следуешь его наставлению – либо нет. Я – слышу.

— Это кодовое имя Джека в нашей организации, миссис О’Херн. Думаю, вам известно, что он работал на правительство Соединенных Штатов.

– Я не слышу, – пожал плечами Вика. – Я, как граф Лорис-Меликов, человек рациональный.

— Да, — сухо проговорила она. — Если это можно назвать работой. Я заставила его кое-что о ней рассказать, прежде чем оправилась к вам на выручку. И должна сказать... Что ж, не будь Уотергейта и прочих разоблачений, я, наверное, пришла бы в ужас. Мне и сейчас трудно поверить, что в моей стране... мой брат... но о том, как его звали, он не рассказывал.

«Расставаться так расставаться, – подумал он. – Иначе мы сейчас обольемся чистыми слезами и бухнемся на коленки перед иконостасом. Слуга покорный».

— Разумеется, — мягко согласился я. — К этому привыкаешь. Все наши уважаемые сограждане рассчитывают на защиту. Если им нежелательно знать, какими средствами она достигается, зачем спрашивать? Вы так и не сказали, сколько ему подбросили? — напомнил я.

– У вас есть я, – проникновенно молвил обер-прокурор. – А у меня есть вы. И вы мне очень нужны, потому я и завел эту беседу. Гармонию надо поверять алгеброй. Алгебре же знать, что она – средство, а не цель.



— Ох, — смутилась она. — Точно такую же сумму, мистер Хелм. Двадцать тысяч на его счет в Фениксе и еще двадцать — в Таксоне, но туда он не успел съездить, просто проверил по телефону. Однако, он забрал деньги в Фениксе, до последнего цента. Половину оставил на расходы, а вторую половину... вторую просил передать вам. Сказал, что если что-нибудь случится, вы должны... должны отыскать виновника и заткнуть эти деньги мерзавцу в глотку. Разве что предпочтете воспользоваться для этого противоположным концом его пищевода. — Она слегка покраснела, не сводя глаз с дороги перед собой. — Он попросил меня в точности передать вам его слова, мистер Хелм. Лично мне это кажется ужасно глупым и... и детским пожеланием. Вам угрожают тюрьма и позор, а он раздумывает, как нагляднее покарать преступника! — Она поколебалась, потом посмотрела на меня и с интересом спросила:



— А вы забрали свои деньги? Я имею в виду ту часть, которая вам не принадлежит.

– Я согласен быть средством, Константин Петрович, если верю в цель. Но позвольте спросить, что же вы такого понимаете про Россию, чего не понимает граф Лорис-Меликов?

— Естественно, — ответил я. — Все, что смог взять, не привлекая излишнего внимания. Рассчитываю, как и Роджер, истратить часть на неизбежные расходы, но уж оставшееся обязательно скормлю парню, который все это устроил. Можете не сомневаться. Цивилизованные нормы поведения не для таких людей, как мы с Роджером, миссис О’Херн. Боюсь, мы с ним прирожденные каратели: око за око, зуб за зуб.

– Он верит в компромисс. Как отвлеченная идея общественного согласия компромисс и консенсус – это прекрасно. Но не для России. Россия никогда не будет серединкой наполовинку. Россия – цельная, неделимая. По-иному ей не сохраниться. Она жива единой волей, а не мильоном частных «воль», как в Англии или Франции. Единой волей и единой верой. Вот вам вся российская формула. А Лорис с его «средним путем» ведет Россию к распаду. Что произойдет, осуществись затеваемый им проект? Единая воля ослабнет. Упадет авторитет царской власти. Раскиснет вера. Чем тогда держать Россию? Всякая окраина, почуяв слабину, станет рваться в свой угол, а сделать это возможно, только отторгая всё русское. Пройдет совсем немного времени, и мы вернемся на четыреста лет назад. Будет великое княжество Московское, вместо Новгородской республики – Петербургская, на западе – Речь Посполитая с Литвой, на Украине гетманство, на востоке тюркские орды, на юге разбойничий кавказский имамат. Одно мгновение, – и откроется тот хаос, от которого отделяет нас тонкая, щегольская и обольстительная перегородка цивилизации. Я вижу это так же ясно, как сейчас вас.

Это прозвучало впечатляюще: круто и устрашающе. Тем не менее я не смог удержаться от мысли, что не так-то просто засунуть парню пачку сто долларовых купюр, особенно, если не имеешь ни малейшего представления, как его найти.

«Он прав, прав», – сказал себе потрясенный Воронин, вдруг тоже явственно увидев страшную картину распада государства: знакомую карту империи, на которой обугливаются пылающие дыры.

Глава 3

Следом пришла другая мысль, внезапная: «Какое счастье, что судьба свела меня с таким человеком».

Лучшее, на что способен Детройт в моем понимании, это полутонный фургон. Некогда я жил в этих местах и владел таким средством передвижения. После того, как моя семейная жизнь потерпела фиаско, и я вернулся на службу к Маку, я по недомыслию переусердствовал, используя его в служебных целях, и в результате распростился с ним на склоне горы — не без посторонней помощи. Это был фургон с приводом на два колеса и с так называемым навесом, который защищал поклажу и позволял провести ночь вне дома в укрытии. Машина была темно-зеленого цвета и обошлась мне, если не ошибаюсь, чуть дороже двух тысяч.



Мое нынешнее приобретение, ведомое всеми четырьмя колесами, представляло собой фургон на девять пассажиров на ходовой части грузовика. У меня не было восьмерых знакомых, которых можно было бы одновременно погрузить в эту машину, поэтому я попросил снять заднее сидение. Среднее сидение аккуратно укладывалось на пол. Образовавшееся место позволяло разместить матрац, спальный мешок и всевозможное охотничье снаряжение, хотя теперь это не имело особого значения. Заготовленное мною снаряжение осталось сложенным в углу гостиничного номера, и я не собирался из-за него рисковать попасться в лапы Юлера.

Об этом Виктор Аполлонович сейчас и думал, не испытывая сожалений о разрыве с Лорисом. Убийство императора, помимо прочего, означало, что прославленный стратег ошибся в расчете уничтожить революционное движение своей «диктатурой сердца». Прав оказался не стратег, а провидец. Россия не может быть между левыми и правыми. Это дорога к гибели.

В черной папке были собраны материалы, которые Константин Петрович готовил для «Армагеддона». Так он в шутку (а может быть, и не в шутку) называл неизбежное столкновение с всемогущим министром.

Новое средство передвижения было в четыре раза дороже своего предшественника и примерно во столько же раз блистательнее. Корпус сверкал голубыми и белыми цветами, салон внутри был обтянут легкомысленным голубым твидом. Для меня так и осталось загадкой, какому умнику пришло в голову использовать в машине, предназначенной для загородных поездок, вместо винила эту ненадежную ткань, но время поджимало, и я не стал спорить. Среди низких обтекаемых пассажирских автомобилей, припаркованных у салона, моя машина казалась огромной.

О папке Воронин графу не говорил, потому что до сегодняшнего дня колебался, какой стороны держаться. Если бы решил все же остаться с Лорисом, папка пригодилась бы как доказательство победоносцевских недобрых намерений.

— Вам остается лишь сесть и ехать, Мэтт, — заверил меня продавец. Прежде мы с ним никогда не встречались, однако, он взял за правило обращаться ко мне по имени, как только узнал, как меня зовут. — Мне даже удалось выбить для вас номера по ускоренной процедуре. Воспользовался знакомством в департаменте автотранспорта. Свидетельство о регистрации — в «бардачке». — Мы остановились рядом с моим «вездеходом», и он постучал ногой по колесу. — Машину проверили до последнего винтика, бак залит до предела — тридцать один галлон: это увеличенный бак, не забывайте. И помните, что я вам показывал: привод постоянно осуществляется на четыре колеса. Вам не придется мучиться с переключением, как на старых джипах. Чтобы усилить тягу, достаточно сместить рычаг в положение сцепления, вверх или вниз. Только не забудьте переключить назад, когда вернетесь на шоссе, не то что-нибудь сорвете. — Он пожал мне руку.

Но сегодня Рубикон был перейден. И за ним, вопреки географии, лежала долина Армагеддон.

— Спасибо за покупку, Мэтт, и приятной охоты.

* * *

Вернувшись в Зимний, чиновник встретил Победоносцева внизу. Константин Петрович смиренно дожидался у подножия лестницы, словно скромный привратник, но прибывавшие во дворец кланялись наставнику нового императора с величайшим почтением. Обер-прокурор всем говорил одно и то же: «Воля Божья. Воля Божья».

Я бросил на него пристальный взгляд, подозревая иронию, но он явно говорил совершенно искренне. У него никто еще не успел побывать. Этот человек и не подозревал, что первоначальный сценарий успел измениться, и теперь из охотника я превратился в дичь. Он и вправду был неплохим парнем, несмотря на панибратское обращение, которое вызывало у меня некоторое раздражение после нескольких месяцев, проведенных по другую сторону океана, где продавцы выдерживают большую дистанцию. По крайней мере, к делу он относился добросовестно и знал его. Вы не поверите, но зачастую продавцы ни аза не смыслят в сказочных экипажах, которые пытаются тебе всучить.

– Его величество уехал к себе в Аничков, – сказал Воронину начальник. – По моему совету. Монарху не следует предаваться личной скорби на глазах у подданных. Всё, происходящее в душе самодержца должно быть таинством. Я напомнил государю последние слова его отца. Там, на набережной, перед тем, как потерять сознание, бедный мученик прошептал: «Умереть во дворце». Не на глазах у толпы, а с достоинством. Великий урок сыну, великий.

Я вскарабкался на высоченное сидение, которое на этой модели располагается даже выше, чем у обычного грузовика. Повернул ключ зажигания, и расположенный впереди огромный движок отреагировал без промедления. Продавец проводил меня прощальным взмахом руки, машина величественно подкатила к выезду со стоянки и остановилась, пропуская крошечный старый «фольксваген»: мы с ней решили проявить снисходительность и без нужды не обижать маленьких.

– Так о Манифесте вы уже поговорили?

Я уже давненько не сиживал за рулем большой машины и успел позабыть, какой обзор открывается из ее кабины. Передо мной, как на ладони, лежала вся улица. Учитывая размеры, вес и необкатанность монстра, он вполне сносно подчинялся моим командам. Я бы не стал пытаться обыграть на нем джип или феррари, но в то же время спортивной, да и любой другой машине не угнаться за мной по бездорожью. Именно на это я и рассчитывал. Для вновь сложившейся ситуации автомобиль был излишне броским и несколько неуклюжим, но обладал и определенными преимуществами...

– Нет. И это еще одна причина, по которой я посоветовал его величеству уехать, – тихо молвил Победоносцев. – Такого рода разговоры не следует вести в месте, где в такой день повсюду глаза и уши. А еще ни к чему, чтобы присутствовал Владимир Александрович. Государев брат слишком несдержан, знать лишнее ему не следует. Я пообещал государю, что заеду позже – после того, как помолюсь у моей любимой Тихвинской иконы в Исаакии.

– Чтобы дождаться папки? Вот она.

Я нашел ее на том же месте, где оставил: большую, робкую и обаятельную миссис Оскар О’Херн. Вот уж на что не рассчитывал. Ведь свое поручение она выполнила. Передала мне десять тысяч Роджера, так что я превратился в ходячий банк. Единственным, что могло заставить ее остаться, была моя просьба на этот счет: я надеялся получить ответы на некоторые вопросы. Тем не менее, «континенталь» стоял там же, где мы расстались. Завидев меня, она вышла из машины. Я описал ей свою машину, и она не смогла не узнать выруливающий из-за угла сверкающий голубой гигант. Я пристроился за «линкольном», машинально бросив взгляд на зеркало заднего вида, когда сбавлял скорость. Там показался поворачивающий вслед за мной «фольксваген».

– Ну так едемте. Нет-нет, папка пусть остается у вас. Все равно без вашей помощи мне в бумагах не разобраться.

Это явно была та самая машина, которую я пропустил, когда выезжал со стоянки дилера «Шевроле». Передний бампер успел побывать в передрягах. Неумело выправленное правое крыло закрасили белой краской не совсем подходящего оттенка. Мне припомнились собственные размышления о том, что люди Эндрю Юлера не станут использовать «линкольн» там, где сойдет и «фольксваген». Экстрасенсорные способности меня явно не подвели. Увы, того же нельзя было сказать о здравом смысле. Я так увлекся своей новой трехтонной игрушкой, что позабыл об элементарных мерах предосторожности.

Они вышли к подъезду. Камер-лакей подозвал черную карету с вделанным в дверцу образком.

– К Исаакию, – велел кучеру Константин Петрович.

Продолжать движение не имело смысла. Я уже нажал на тормоз, так что загоревшиеся сзади фары позволяли определить, где я хотел остановиться, даже если бы я поехал дальше. К тому же дама явно выжидательно остановилась рядом со своим экипажем. Преследователь уже успел запомнить ее внешность и машину: такое не упустит из виду последний тупица. Я остановился позади «линкольна».

– Не в Аничков? – удивился Вика.

«Хвост» проехал мимо. Внутри сидел один человек. Темные волосы, в меру растрепанные по последней моде, но не слишком длинные. Роговые очки на курносом мальчишечьем лице. Один из чистюль, от которых так и разит беззаветной преданностью и прямодушием, возможно, в прошлом обладатель ученой степени, ныне же спасающий родину от коварных предателей. Не стану утверждать, что разглядел человека в промелькнувшей машине вплоть до таких деталей, но мне и раньше доводилось иметь дело с представителями службы безопасности. Похоже, работают там исключительно лишенные чувства юмора фанатики, молодые и старые. Они слетаются туда, как пчелы на мед.

– Я обещал государю помолиться, – был укоризненный ответ. – Оно и перед Армагеддоном следует.

«Тебе известно — он всегда был добрым другом нашей организации», — сказал о Юлере Мак. Как и все остальное, им сказанное, фразу эту следовало понимать с точностью до наоборот. В действительности Эндрю Юлер ненавидел нас до глубины души. Он был искренне убежден, что таким, как мы, извращенцам, не место на службе прекрасного, цивилизованного и демократического правительства, для которого сам он стал чем-то вроде разящей совести. В этом отношении он сильно напоминал мне миссис Оскар О’Херн.

В соборе Победоносцев встал на колени перед белой мраморной балюстрадой, за которой переливался тусклой позолотой оклад Тихвинской Богоматери. Молился он долго, истово. Шевелил тонкими губами, крестился, земно кланялся.

Долгие годы мы и сами вполне успешно следили за собственной безопасностью, но Юлер, подобно многим вашингтонским чиновникам, являл собой тип реформатора, созидающего собственную империю. Встав во главе Бюро Внутренней Безопасности, он постепенно представил себя в качестве оплота на пути тех, кто подтачивает страну изнутри. А послушать его, такие случаи сплошь и рядом. Его решительный подход к делу произвел на законодателей такое впечатление, что в конце концов длинному носу господина Юлера было дозволено соваться в укромнейшие уголки деятельности правительства, в том числе и наш, ранее для него запретный. То, что ему удалось узнать о работе Мака, лишило этого человека всяческого покоя. Существование этой службы, заявил он, есть пятно на безупречной ткани морали нации, и его должно устранить как можно быстрее.

Как полевой оперативник, я упускаю из виду все междоусобные войны нашей бюрократии, но из достоверных источников мне стало известно, что Юлер напросился на серьезные неприятности. Одолеть Мака не так-то просто: он пережил многих реформаторов-идеалистов. С тех пор наш друг Эндрю воздерживался от лобовых атак, но рутинные проверки нашей деятельности обрели зловещую окраску. Никто не сомневался, что Юлер не отказался от мысли рано или поздно поймать нас на горячем. Появление на счетах трех агентов необъяснимых крупных сумм подходило для этого как нельзя лучше.

Воронин смотрел и завидовал. Глубокая вера у высокообразованного, умного человека дорогого стоит, думал он. Потому что ум – это всегда скепсис, сомнение, проверка любого утверждения логикой. Признание того, что есть материи, возвышающиеся над разумом, – признак мудрости. Что ж, державе нужны и мудрецы, и умники. Обладая прозорливостью и далеко проницающим взглядом, Победоносцев был трогательно беспомощен в делах практических. Без помощника он действительно в содержимом папки не разобрался бы. На доклад обер-прокурору всегда подавали документы один за другим и желательно постранично. Если листков было несколько, Константин Петрович начинал в них путаться.

— Некоторые лисы, прежде чем высунуться из норы, ждут, пока все утихнет, — поделился я своими соображениями с подошедшей Клариссой О’Херн. — Другие выглядывают и получают пулю.

«Я буду очевидцем и отчасти даже участником исторического события», – сказал себе Вика, когда они прибыли в Аничков дворец, резиденцию цесаревича.

Ее глаза расширились, и она оглянулась вслед проехавшему «фольксвагену».

Победоносцева ждали и сразу провели в кабинет. Воронин следовал за начальником, думая, что похож на тень тени: черный, узкий, почти бесплотный обер-прокурор, и за ним ни на шаг не отстающая фигура, тоже черная и почти бесшумная (желая привлекать к своей особе поменьше внимания, чиновник ступал чуть не на цыпочках).

— Вы хотите сказать...

Именно так цесаревич, то есть уже не цесаревич, а царь, его и воспринял – то есть никак не воспринял, не обратил внимания.

— Мне очень жаль, — кивнул я. — Хотя вы тут ни при чем: вашу машину он приметил бы, даже если бы вы лежали на полу. Меня перехитрили. Думаю, этот парень состоит на службе у правительства, возможно, это один из тех, кого вы приметили в гостинице. Скорее всего, он побывал в банке и узнал о переводе, который сделан мистеру Шевроле. И как раз направлялся в представительство, чтобы навести справки, когда наткнулся на меня. Узнал меня, развернулся и поехал следом. Конечно, мне следовало бы его заметить, но я слишком увлекся всеми этими новыми кнопками и рычагами. При желании можете меня выпороть.

– Константин Петрович, наконец-то! – воскликнул плотный, лысоватый бородач, рядом с которым обер-прокурор казался еще тщедушней. – Я мечусь в четырех стенах, как медведь в зверинце. Никак не соберусь с мыслями. Голова кругом. Весь ужас положения только теперь обрушился на меня…

— Боже мой, — беспомощно пробормотала она. — Боже, что же он, по-вашему, теперь сделает? Что делать нам?

Разумеется, Виктор Аполлонович видел Александра Александровича и раньше, но никогда так близко. Отправляясь к бывшему питомцу, Победоносцев прежде не брал с собой помощника.

— Как только этот парень отыщет телефон, — ответил я, — он, несомненно, сообщит, что я встретился с привлекательной дамой ростом шесть футов, разъезжающей на роскошной карете с таким-то аризонским номером. Поэтому нам стоит воспользоваться моментом и хорошенько все обдумать. Для чего предлагаю, — пока он ищет будку и монету, — совершить небольшую прогулку за город...

Издали новый царь производил впечатление именно что медведя – выдрессированного и запихнутого в мундир, но все равно неуклюжего, какого-то косолапого. Он и ходил, будто переваливался. Придворные говорили, что его высочество человек прямой и бесхитростный; менее деликатные употребляли другие эпитеты: грубый и недалекий. Все однако считали цесаревича натурой более сильной и решительной, чем его мягкий, вечно во всем сомневающийся родитель.

Но ни силы, ни решительности Виктор Аполлонович в императоре не почувствовал. В красных заплаканных глазах повелителя стомиллионной страны читалась паника.

Глава 4

– Вы смятены и потрясены, по-человечески это очень понятно и вызывает сочувствие, – сказал Победоносцев скрипучим голосом, в котором никакого сочувствия не слышалось. – Но вы теперь не человек. Вы – самодержец. И отныне я – единственный из подданных, перед которым вы можете себе позволить выказывать слабость. Возьмите себя в руки, ваше величество! – не столько крикнул, сколько прикрикнул обер-прокурор. – Хватит себя жалеть! Будьте тверды! Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твердо, чего она хочет и чего никогда, ни за что не допустит. Для твердости нужна вера в Бога и в себя. Это первое и главное условие. Беда для власти, если она не верит в свое призвание и Божественное право! Если вы позволите себе распуститься, ослабнуть – тут же распустится и ослабнет вся ваша земля!

Раньше, выезжая из Санта-Фе в южном направлении, человек почти сразу попадал в дикую страну койотов и волков; сегодня город постепенно расширяет свои границы, окружая себя сумеречной зоной заправочных станций, придорожных закусочных и новых районов, которых не потерпит ни один уважающий себя волк — и даже койот. Но все-таки пустыня не отступила, достаточно проехать чуть дальше, чтобы в этом убедиться.

Воронин очень пожалел, что присутствует при этой сцене, и даже попятился к стене. Постороннему нельзя видеть, как всероссийского самодержца отчитывают, словно мальчишку. Император наклонил голову и насупил брови, сделавшись похож на быка, который сейчас забодает и растопчет обидчика.

Оглядев зеркала, — большие внешние зеркала, на манер грузовика, давали прекрасный обзор панорамы сзади — я обнаружил, что Кларисса отважно следует за мной в своем голубом королевском экипаже, невзирая на захватывающую дыхание скорость в пятьдесят миль в час. Чуть поодаль нам составлял компанию ободранный белый «фольксваген», стараясь, по возможности, не высовываться из-за других машин. Антенны я на нем не заметил. Возможно, у парня имелась портативная рация, но я надеялся, что мистер Юлер не станет оснащать своих неизбалованных помощников столь дорогостоящей аппаратурой. Поэтому я счел весьма вероятным, что преследователя удалось оторвать от группы поддержки — отряда по борьбе с Хелмом? — и по меньшей мере пока никто, кроме него, об этом не подозревает.

– Власть – дело страшное! – продолжал бросать металлические фразы Константин Петрович. – И вы обязаны быть страшным. После случившегося – обязаны. Каждое ваше слово, каждое деяние должно греметь железом. Страна ведет битву. Полководец пал, сраженный врагами. В седло, под знамя, сели вы. Приподнимитесь в стременах, взмахните мечом! На вас смотрит всё войско!

Отъехав от города на несколько миль, я свернул с четырехполосного шоссе на боковое ответвление. Я проезжал здесь несколько лет назад, и тогда это была настоящая вылазка на природу; теперь же через пересохшие русла перебросили мосты, дороги успели пометить, расширить и заасфальтировать, и поездка перестала быть приключением. Тем не менее, утро выдалось превосходное — стоял один из тех дней, когда окрестности видны невероятно далеко. На наиболее высоких пиках двенадцатитысячефутовых гор Сангре де Кристо, возвышающихся у нас за спиной, лежал снег; этой зимой лыжникам повезло. Даже здесь, в низине, время от времени попадались глубокие полосы снега. В остальном равнина оставалась желтовато-бурой, за исключением разбросанных тут и там зеленых пятен пустынного можжевельника, растений, предпочитающих гордое одиночество, и потому растущих на значительном удалении друг от друга.

Должно быть, обер-прокурор хорошо знал устройство своего воспитанника. Александр побагровел и, кажется, рассвирепел, но потерянным уже не выглядел.

Я провел свой маленький, состоящий из трех машин, караван через старый шахтерский поселок и перевалил через холмы, направляясь более или менее наугад. Прокладка новой дороги несколько изменила знакомые мне окрестности. Я ориентировался по знакомому месту в следующем ряду холмов. Наконец, свернул на проселочную дорогу и остановился, чтобы открыть ворота в ограждении из колючей проволоки. Затем вновь уселся за руль, заехал внутрь и остановился, оставив место для «континенталя». Еще раз отправился закрыть ворота и на обратном пути остановился рядом с экипажем.

Окошко с электрическим приводом плавно опустилось вниз. На лице Клариссы отражалось беспокойство.

– Довольно лекций! – рявкнул он. – Я не ученик, и мы не на уроке! Завтра – нет, нынче же, прямо сегодня – я должен начинать царствовать. Скажите лучше прямо и попросту: каков должен быть мой первый шаг? Мне нужен дельный совет, а проповеди я могу прочесть в Евангелии!

— Разве мы... я хотела сказать, это ведь частное владение, правда?

Константин Петрович поднял глаза к потолку и перекрестился.

Меня всегда поражали великосветские дамы. На карту, возможно, поставлено все ее существование в качестве состоятельной миссис Оскар О’Херн, а она переживает из-за нарушения границы.

– Благодарение Всевышнему! Вот ныне я зрю перед собой государя! Так и только так должно разговаривать вашему величеству с подданными! Что же до первого шага, то он очевиден. Новому хозяину нужен новый управляющий. Прежний довел ваше имение до беды. Отправьте в отставку графа Лорис-Меликова. Он фокусник, ведущий двойную игру. Если вы отдадите себя ему в руки, он приведет вас и Россию к погибели. Он не любит России, потому что он не русский. И не любит вас, потому что не обладает пиететом перед помазанничеством и потому что считает ваше величество ничтожеством.

Я улыбнулся.

– С чего вы взяли? – изумился Александр.

— И это спрашивает девушка из Аризоны? Помните поговорку времен Дикого Запада: надписи — для людей, ограды — для коров. Я не приметил никаких запрещающих надписей, а вы? Правда, если бы и приметил, то махнул бы рукой, поскольку речь идет о моей работе и вашей репутации.

Обер-прокурор, не оборачиваясь, поднял руку:

— Вообще-то, я родом не из Аризоны, — заметила она. — Я приехала из Пенсильвании.

– Выписку номер один.

Воронин сзади протянул нужный листок.

— Знаю. Богатая и аристократическая часть Филадельфии, не более, не менее. Ваш брат любил подшучивать, как бы всполошились его благородные предки, если бы узнали, чем он занимается... Ага, наш друг почти нас догнал. Теперь он будет отсиживаться в той дыре, чтобы мы его не заметили... Ладно. Он по-прежнему у нас на крючке. Когда он двинется за нами, у него уйдет какое-то время, чтобы открыть ворота, это даст нам преимущество. Теперь, пожалуйста, делайте в точности то, что я вам скажу...

Подойдя к настольной лампе, Победоносцев стал читать:

Несмотря на все перемены в здешних окрестностях, я попал в нужное место. Едва различимая проселочная дорога вывела нас прямо к холмам. Дальше она переходила в колею, проходящую вдоль мелкого русла, которое становилось все глубже и глубже и, наконец, превратилось в настоящий маленький овраг. Тропа то и дело пересекала его песчаное дно — не приведи Бог оказаться здесь в проливной дождь. Судя по чистому небу, сегодня нам это не грозило, но когда-то давно я привез сюда свою семью — теперь моя жена замужем за другим человеком и, соответственно, это его семья — в поисках приятного уединенного места для пикника. Впереди собирались облака, долетали раскаты грома, так что вскоре нам пришлось поспешно сматываться, но место почему-то запечатлелось у меня в памяти...

– «Запись от двадцать восьмого января. Разговор с военным министром Милютиным. Л-М (это Лорис-Меликов): «Цесаревичу, чтоб не путался под ногами, мы доверим реорганизацию сводного гвардейского оркестра, и пока Бульдожка грызет эту косточку, перетасуем командование корпусом по-своему». «Запись от третьего февраля. Разговор с министром финансов. Л-М: «Наследника в эти тонкости не посвящайте, не мечите бисер. Попроще с ним. Вообразите, что имеете дело с гимназистом четвертого класса». «Запись от седьмого февраля. Разговор с адъютантом полковником…».

Боковое русло открылось там, где я и предполагал. Я свернул налево, пересекая песчаное дно оврага. В зеркале я увидел, что Кларисса, выполняя мое указание, продолжает ехать прямо на своей огромной машине, не совсем предназначенной для таких поездок. Что ж, далеко ей ехать не придется. К счастью, мой автомобиль создавался именно для таких условий. Когда колеса начали погружаться в песок, я ухватился за торчащий из пола большой рычаг и перевел его в положение сцепления, в точности, как сказал мне продавец. Работая всеми четырьмя колесами, нам удалось пересечь русло и вновь выбраться на твердую почву, после чего я въехал в левое ответвление и остановился, когда скалистая стена скрыла меня из виду.

– Зачем вы мне читаете это? – прервал обер-прокурора император. – Во-первых, мало ли кто о чем между собой говорит? Не хватало мне еще придавать этому значение. А во-вторых, что уж, я и вправду не Ломоносов. Управляющий не обязан любить помещика, знал бы свое дело и довольно. А льстецы без Лориса сыщутся.

«Да он вовсе не так глуп, как считают», – поразился Вика.

Остановившись, я воспользовался передышкой, достал приобретенные в аптеке клейкую ленту и целлофановые пакеты, а также две десятитысячные пачки банкнот, поступивших на наши с Роджером счета от неизвестного благодетеля. Затем быстро принялся прятать упакованные в пакеты деньги у себя и в машине так, чтобы они не слишком бросались в глаза. Едва успел управиться, как послышался звук мотора машины нашего сопровождающего. Потом звук стих. Я осторожно выглянул из-за скалы, недоумевая, какое препятствие могло задержать нашу тень. По пути мы не встретили ничего, способного помешать «фольксвагену».

– Это безусловно так, – почтительно склонил голову Победоносцев. – Однако согласитесь, ваше величество, что управляющий не должен вмешиваться в семейную жизнь хозяина.

Между тем, он просто проявил осторожность и остановился, чтобы пройти вперед пешком и проверить участок дороги, подходящий для засады. На мгновение в поле моего зрения возникла его голова, после чего шум двигателя начал медленно приближаться. Вскорости появилась и сама машина, медленно пробирающаяся по дороге. У развилки, где в сторону уходил мой овраг, он еще раз остановился и огляделся по сторонам. Следы моих колес отчетливо отпечатались на песке. Хотя, вернее, дело обстояло не совсем так. Следы со всей очевидностью свидетельствовали, что какое-то время назад нечто пересекло овраг, и случилось это после последнего дождя, который, как известно, смывает все следы. Однако в последнее время люди разъезжают на джипах по всей пустыне, а определить давность следов на мягком песке невозможно. Не настолько они отчетливы.

– О чем это вы?

– Выписка номер два.

Молодой сотрудник службы безопасности, нахмурившись, склонился над колеёй, присматриваясь к ней. И тут из оврага до него донеслись какие-то звуки и заставили обратить внимание в ту сторону. Где-то впереди явно забуксовала машина и рывками вперед-назад пыталась освободиться. Молодой человек уселся за руль своего «фольксвагена» и направился к источнику звука.

Получив следующую бумагу, обер-прокурор прищурился на нее через очки, выискивая нужное место.

Как только он отъехал, я включил заднюю передачу и выбрался из укрытия. Развернуться не хватало места, поэтому я просто сдал назад через глубокий песок и вернулся на дорогу. Там я не забыл отключить рычаг, — продавец мог мной гордиться. Как вы догадались, я не большой специалист по машинам с приводом на четыре колеса. Мне всегда представлялось, что настоящий мужчина должен суметь преодолеть любые препятствия и на обычной машине. В тех немногих случаях, когда при выполнении задания приходилось использовать настоящий вездеход, в помощь мне всегда выделяли опытного специалиста по джипам. Свою нынешнюю машину я приобрел с единственной целью — почувствовать себя в безопасности от неизвестного убийцы, который предположительно преследовал меня в «линкольне»: заставить выбраться за город и тут навязать свои условия игры. Однако, тот же гамбит годился и для других марок машин.

– Не стану читать вам всю запись разговора от четырнадцатого февраля между Лорис-Меликовым и небезызвестной госпожой Шилейко. Вы можете ознакомиться с этим свидетельством позже. Изложу суть. Это план возведения морганатической супруги вашего отца светлейшей княгини Юрьевской в достоинство императрицы с пожалованием ее сыну Георгию великокняжеского статуса. Знали вы об этой интриге?

Я переключил передачу и направился вслед за «фольксвагеном». Теперь он оказался зажатым между нашими машинами и попал в мешок.

– Нет, не знал. – Александр, кажется, был потрясен. Но качнул головой, повел могучим плечом. – Что ж, хоть я Екатерину Михайловну не люблю, но по-матерински она права, заботясь о своих детях. Ну, был бы в России еще один великий князь. Ничего ужасного. Теперь-то этого, конечно, не случится.

Глава 5

– Выписка номер три, – сказал тогда Победоносцев. – Еще один великий князь, говорите вы, это ничего ужасного? А вот позвольте прочесть вам перехваченную записку той же госпожи Шилейко. «И впредь присылайте мне сведения по царскому поезду еженедельно. График, планируемые ремонтные работы и прочее», – пишет эта прескверная дама неустановленному корреспонденту.

Хоть я и не испытываю особого уважения к ребятам из Службы Безопасности, но лезть на рожон, естественно, не стал. На некотором расстоянии я выбрал достаточно узкое место, так, чтобы фургон надежно перегородил дорогу. Потом поставил машину на тормоз, запер дверцу и отправился дальше пешком. Если ему удастся проскользнуть мимо меня, чтобы воспользоваться фургоном, понадобится два ключа: от дверцы и от зажигания — яркий пример новейших веяний в области автомобилестроения, свидетельствующий, что забота о покупателе кончается там, где начинаются интересы страховых фирм и федеральных властей. Лично я предпочел бы обходиться одним ключом, даже рискуя остаться без машины. Но ведь я всего лишь заплатил за нее деньги, и потому мое мнение мало кого интересует.

– Зачем ей это? – удивился царь.

Я тихо пробирался вперед, стараясь не высовываться из-за скал. Когда я добрался, парня нигде не было видно. Впереди вообще не было людей, только две машины. Поодаль дорогу перегораживал пустой «линкольн» с закрытыми дверцами. Следы шин остались на том месте, где машина несколько раз проехала вперед-назад, чтобы обеспечить желаемый звук застрявшего в песке колеса. Дверца такого же пустого «фольксвагена» была распахнута. Я посмотрел на часы и стал ждать.

– Вот и я об этом задумался. Предположим, Георгий Александрович стал великим князем. А со старшими великими князьями, следующими куда-то на поезде, происходит несчастье. Скажем, диверсия со взрывом. Как ни чудовищно такое предположение, согласитесь, оно требует расследования. Но кто отдаст об этом распоряжение? Министр внутренних дел граф Лорис-Меликов, у которого на госпожу Шилейко свои виды?

Осторожность, проявленная этим парнем чуть раньше, казалась многообещающей, но теперь он меня разочаровал. Я-то опасался, что терпения у него окажется больше, чем у Клариссы, которой было сказано оставаться в укрытии.

– …Нет. В связь Вавы с террористами поверить невозможно, – подумав, сказал Александр. – И расследовать эту чертову бабу незачем. Надо выкинуть ее из России, чтоб носу сюда не совала. Как бы только сделать это без скандала и огласки?

– Действительный статский советник Воронин всё устроит, – повел назад головой Победоносцев.

Причем я не слишком рассчитывал на ее исполнительность. Однако, как выяснилось, зря волновался. Наш друг выдержал всего одиннадцать минут мертвой тишины. Затем осторожно выглянул из-за большого валуна и бросился к своей машине. Завел мотор и даже ухитрился развернуться, хотя места было маловато: даже его крошечному автомобилю пришлось проделать массу сложных маневров. После чего сломя голову помчался обратно по дороге мимо моего укрытия. Я так и не понял, на что он рассчитывал. Человек только что проехал по дороге. На собственном опыте убедился, что движение тут исключительно одностороннее. Неужели он предполагал, что я, как истинный джентльмен, постараюсь пристроить свой фургон где-нибудь на обочине, дабы не преградить ему путь?

Царь рассеянно кивнул, впервые взглянув на Вику.

Я вздохнул и осторожно двинулся за ним, не спеша, чтобы избежать малейшего риска. С дураками следует быть чрезвычайно осторожным. Они способны отмочить такую глупость, которой никак не ждешь от взрослого человека, и в результате оказываешься застигнутым врасплох.

– Про Лориса же вот что… Господа либералы, как вы знаете, мне малоприятны, но менять правительство теперь нельзя. Завтра, согласно батюшкиной воле, будет опубликован манифест о представительных комиссиях. Без Лориса эта затея может повернуть в опасную сторону. Он как никто умеет держать левую братию в узде.

Добравшись, я увидел, что «фольксваген» остановился, почти касаясь массивного переднего бампера моего фургона. Парень проехал так близко, как смог. Теперь он стоял рядом со своей машиной, испуганно оглядываясь по сторонам, с пистолетом в руке. Я нахмурился. Он вел себя слишком осторожно. Обычно его коллегам свойственна беспечность, а то и откровенная наглость.

– С манифестом граф Лорис-Меликов ввел ваше величество в заблуждение, – сокрушенно молвил Константин Петрович. – В присутствии господина Воронина он сказал, что покойный государь распорядился сначала обсудить проект на Совете министров. Публиковать в печати распоряжения дано не было.

Они привыкли диктовать правила игры. Я был почти уверен, ему и в голову не придет, что какой-то жалкий предатель, за которым ведется обычное наблюдение, способен устроить ему западню. Люди, с которыми имеет дело его организация, обычно не сопротивляются, разве что с помощью слов и адвокатов.

– Вот как? – обратился напрямую к Воронину император.

Тем не менее, мой «хвост» буквально трясся от страха. Он явно знал нечто такое, чего не знал я. Судя по его поведению, он не сомневался, что у меня имеются веские причины заманить его в ловушку. Причины, не связанные с его рвением в исполнении служебного долга. Мне приходило в голову только одно возможное объяснение его поведения.

– Так точно, ваше величество. При разговоре также присутствовал граф Воронцов, председатель столичного съезда мировых судей. Евгений Николаевич, если понадобится, подтвердит это, он человек в высшей степени честный.

Парень быстро развернулся, глядя на дорогу, ведущую вверх. Как и он, я расслышал долетевший оттуда звук. Кто-то случайно наступил на качающийся камень, и тот ударился о другой камень. Я скользнул в ту сторону и наткнулся на мою союзницу, пробирающуюся вниз по тропе в своем модном светло-желтом брючном костюме, с широкополой шляпкой в руке. Наверное, она сняла ее, когда пряталась, чтобы та не выглядывала из-за камней. Весьма рассудительно, чего нельзя было сказать о ее теперешнем поступке. Ей было сказано оставаться на месте, пока я за ней не приду. При моем появлении она тихо охнула.

– Это меняет дело, – медленно произнес Александр. – Я прямо сейчас напишу Михаилу Тариэловичу. Спрошу: не запамятовали ли вы, что батюшка желал, хотя бы для проформы, направить Манифест на утверждение в Совет министров? Солгать граф не посмеет. Мы назначим заседание на восьмое, как только завершится первая траурная неделя. Это и станет первым событием моего царствования.

— Еще двадцать ярдов, и вы мертвы, — сказал я. — У парня внизу в руке пушка, и он разнервничался, как мокрая кошка. Попробуйте-ка высунуть шляпку.

Обер-прокурор почтительно склонился. Вика с секундным опозданием тоже.

— Мою шляпку? — Похоже, подобная жертва показалась ей немыслимой, а я — настоящим монстром.

Кажется, Армагеддон отсрочился.

— Ладно, спрячьтесь за этими валунами и закройте лицо руками. Только в кино рикошет не разбрасывает вокруг массу осколков. — Я выждал, пока она заняла указанное место, выбрал камень размером с грейпфрут и покатил его вниз по тропе. Раздалось три выстрела. Мне показалось, что умышленно он стрелял только два первых раза; во всяком случае, только эти пули ударились о камни неподалеку от нас, засыпая все осколками. Третий выстрел он намеревался остановить, но команда не успела вовремя достигнуть возбужденного пальца на спуске, тогда как сам он уже понял, что его провели, и ослабил прицел. Я опустил руки и отряхнул песок с волос.



— Теперь ясно? — поинтересовался я. Лицо миссис О’Херн выражало глубочайшее разочарование.

— Что он вытворяет? — негодующе осведомилась она. — Ведь он же... офицер правопорядка, не так ли? Неужели ему дозволено стрелять в кого попало, причем даже без предупреждения?

По следу

Я улыбнулся.



— Хорошая девочка. Не забывай о законе, куколка. Должен же хоть кто-то помнить о нем.

— Я вам не девочка, мистер Хелм, — сухо ответствовала она. — И уж никак не куколка. Хороша куколка: шесть футов росту и сто семьдесят фунтов весу!

После прошлогодней реформы министерство внутренних дел окончательно превратилось в главную государственную институцию. Третье отделение, переименованное в Департамент государственной полиции, было развернуто в мощную службу и отныне подчинялось министру Лорис-Меликову. Теперь все нити правоохраны – обычная полиция, тайная полиция, жандармерия – находились в его руках.

Похоже, выстрелы пробудили в ней некоторую сообразительность и неожиданное чувство юмора.

Действительный статский советник Воронин, прикомандированный к только что созданной Следственной комиссии, разместился в коридоре, где квартировало «секретное» делопроизводство, занимавшееся исключительно борьбой с террористами. Здесь работали мастера розыскного дела. Путаться у специалистов под ногами Виктор Аполлонович не собирался. Как и в прошлом году, после взрыва в Зимнем, он сосредоточился на боковой линии, считавшейся тупиковой.

Я сделал виноватое лицо.

— Простите за фамильярность, мэм. Могу ли я покорнейшим образом просить вас не сходить с этого места?

Все основные силы были брошены на разработку первого бомбиста, который поторопился кинуть адскую машину, ранив только лошадей, и был взят живьем. Это был совсем юнец, назвавшийся мещанином Глазовым. Он уже давал показания. Второй террорист взорвал себя вместе с императором и умер, не приходя в сознание. Личность его осталась неустановленной, но это сейчас мало кого волновало. Общее мнение было, что до организаторов цареубийства и таинственного «Исполкома» можно добраться через Глазова. Уже на третий день надежда оправдалась. Засада, оставленная по адресу, что назвал арестованный, взяла связного, а от того нитка потянулась дальше.

— Что вы намерены делать?

Что ж, Бог помочь. Пусть люди работают. Воронин же решил установить личность главного убийцы, а также исследовать версию, оставшуюся вне поля зрения господ полицейских. Что если бомбистов было не двое, а больше? Если Брюнет (такое прозвище пока дали мертвецу) тоже промахнулся бы, вдруг в толпе таился и некто третий? От народовольцев вполне можно было ожидать такой обстоятельности. Они ведь и на железной дороге готовили взрыв сразу в двух местах.

— Раз уж ему нравится стрелять, мы предоставим такую возможность. Не думаю, что он перегружен боеприпасами, это попортило бы его элегантный наряд. Возможно, что-то осталось в машине, но с собой он патроны не прихватил. Мне еще не приходилось пользоваться таким способом, но надо же когда-то начинать. А теперь, пожалуйста, оставайтесь здесь, чтобы я знал, где вы.

Глазов божился, что Брюнета никогда не видел и о других бомбистах ничего не знает. Очень возможно. Зачем же организаторы стали бы рассказывать первому номеру, что у него есть подстраховщики?

Я двинулся влево, поскольку в той стороне оставались машины, и там же я видел его в последний раз. Отыскал место, позволяющее контролировать окрестности, и осторожно выглянул. Парень оставался все там же, но теперь спрятался между машинами. Я даже не стал задавать себе вопроса, почему он не воспользовался возможностью сбежать, ответ был ясен. Достаточно было взглянуть на его аккуратную спортивную куртку, яркий галстук, отглаженные брюки и сверкающие туфли. Я поймал его столь же надежно, как если бы соорудил вокруг восьмифутовое ограждение и пропустил по нему электрический ток. Мальчик вырос в городе, скорее всего где-нибудь на востоке. Машина оставалась единственной нитью, связывающей его с цивилизацией. Ему и в голову не пришло бы оставить ее. Чтобы отправиться пешком и идти до шоссе целых пять миль? По пустыне?!

Лорис-Меликов план Воронина горячо одобрил, но Вика не обманывался: сейчас он был больше всего нужен министру для пригляда за Победоносцевым. Каждый вечер Михаил Тариэлович вызывал чиновника к себе. Для виду поинтересуется расследованием и сразу начинает допытываться, в каком настроении Константин Петрович, да что говорит, да что думает. Готовится к Совету министров, будет биться против Манифеста, отвечал Воронин, что было совершенной правдой. Подробностей он не знал, а знал бы – не сказал.

Я извлек свой револьвер — «специальный» 38-го калибра, направил в небо и нажал на спуск. Парень резко развернулся и дважды выстрелил в мою сторону, сбивая крошку с ближних валунов. Я встал и рассмеялся ему в лицо.

Сотрудников Воронину не выделили. Он впрочем и не просил, отлично понимая, что все заняты делом. Помогал только сын Константин, студент первого курса Училища правоведения. По совету отца юноша выбрал специальностью криминалистику, рассчитывая по окончании поступить в Департамент государственной полиции. Именно это учреждение ныне являлось щитом и доспехом российской державы.

Я рассчитывал, что мое появлений спровоцирует его сделать последний поспешный выстрел — во всяком случае, надеялся, что больше патронов у него нет, но он лишь припал к земле, сжимая оружие обеими руками так, как их теперь учат. Я слишком стар, привык пользоваться одной рукой и никак не могу привыкнуть к этим новомодным приемам. Ожидаемый выстрел так и не прозвучал.

Мальчик у Виктора Аполлоновича рос отменный. Старательный, пытливый, пока еще, по зеленому возрасту, не столько умный, сколько умненький, но всему свое время.

— Бросай его или стреляй, — прокричал я. — Это твой последний шанс отличиться.

Отец с сыном вели кропотливую работу. Съездили в морг осмотреть труп цареубийцы. Сделали фотопортрет по новейшей криминальной науке: причесали волосы, раздвинули веки, намазали глицерином помертвевшие глазные яблоки. Поучился, как живой. Костя был бледен и кусал губу, но ничего, держался. Вика сыном гордился. Разослали отпечатки во все столичные околотки.

Лицо его блестело внизу, хотя день выдался не слишком жаркий. Я вновь задумался над причиной его страха. Было бы приятно предположить, что я заслужил себе такую наводящую ужас репутацию в Вашингтоне и его окрестностях, что опытные агенты безопасности зеленеют при одной мысли о встрече с самим Грозным Хелмом. Однако, честность вынуждала признать, что большинство коллег, состоящих на службе у правительства, и слыхом обо мне не слыхивали, а те, кому доводилось слышать, считают заурядным шпиком одной их тех туманных организаций, что понапрасну расходует деньги налогоплательщиков. Правда, этот парень располагал несколько большей информацией относительно нашей деятельности, но все равно воспринимал ее излишне серьезно. Так разнервничаться могла заставить его только нечистая совесть: нечто, связанное со мной или с нашей организацией. Мне не хотелось думать о наиболее вероятном варианте.

Потом начали опрашивать казаков конвоя и прибывших к месту преступления полицейских: кого те запомнили из толпы.

Нас разделяло семьдесят пять, плюс-минус пять, ярдов. Идеальные условия для ведения огня из короткоствольного револьвера. Тем не менее, я сомневался, что попаду в него, не имея твердой опоры. И ставил на то, что это не удастся и ему, даже обеими руками. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов случайное попадание, но не будешь же всю жизнь дрожать от страха перед гипотетическим парнем, у которого припасена для тебя серебряная пуля.

Из околотков по поводу фотографии никаких донесений не поступало. От казаков с полицейскими проку тоже не было. Все они смотрели только на государя, на толпу внимания не обращали. Расследование сулило закончиться тупиком.

— Давай, Одинокий Рейнджер, — окликнул я. — Стреляй, не стесняйся.

И вдруг, на четвертый день, всё переменилось. В доме на углу Невского и Малой Садовой, в подвале, нашли сапу под мостовую, и там огромный заряд динамита. Рокового первого марта царский кортеж должен был проследовать одним из двух маршрутов: или вдоль Екатерининского канала, или прямо над подкопом. Версия действительного статского советника Воронина подтвердилась: «Народная воля» готовилась основательно. Значит, скорее всего были еще бомбисты! Сколько же голов у этого дракона?

Я увидел, как он облизнул губы и открыл рот, чтобы ответить, но передумал.

Я сделал шаг в его сторону, потом еще один. Выбирая наиболее удобный путь по скалистому склону и слегка нервничая в ожидании выстрела...

Наверху приключился приступ паники. Некоторые сановники стали требовать, чтоб арестованных народовольцев – их набралось уже с полдюжины – тайно подвергли пытке, ибо жизнь нового государя находится под угрозой. Вечером Воронин стал свидетелем разговора между Константином Петровичем и государем. Беседа, правда, была дистанционной – посредством телефонной коммуникации, только что установленной между домом обер-прокурора и резиденцией его величества. Не разбираясь в современной технике, Победоносцев попросил Воронина помочь.

— Сюда...

Лорис давно уже пользовался точно таким же аппаратом Адера, поэтому Вика без затруднений установил связь: щелкнул рычажком, дунул в трубку, сказал: «Хелло». На недоверчивой физиономии обер-прокурора, с обеих сторон стиснутой наушниками, отразилось изумление.

Женский голос раздался справа — справа от меня, слева от него. В воздух взлетел большой желтый предмет. Сотрудник БВБ оглянулся и инстинктивно нажал на спуск. Широкополая шляпа спланировала и упала на песок. Я поднял ствол вверх и выстрелил. Окруженный с двух сторон противник вновь направил оружие в мою сторону, но раздался лишь негромкий щелчок. Этого я и ждал. Парень внизу бросил револьвер и поднял руки. Я наклонился, поднял и отряхнул желтую шляпку. Из-за нагромождения камней появилась Кларисса О’Херн и несколько неуверенно направилась в мою сторону.

– Мне говорят: «Слушаю»! – сообщил он шепотом. – Что теперь?

— Я же сказал оставаться на месте, — буркнул я. Кларисса бросила на меня дерзкий взгляд.

– Спросите в трубку: «Кто у аппарата?».

— Я предупреждала, что я вам не девочка и не куколка, — заявила она. После чего забрала у меня свою шляпу и осмотрела ее.

– Кто у аппарата? – Глаза под очками расширились. – Говорят: «Император». Это действительно он?

— Он в нее не попал.

– Да. Он вас слышит. Начинайте.

— Совершенно верно.

Победоносцев с сомнением покосился на палисандровую коробку, переложил трубку из правой руки в левую, перекрестился и закричал страшным голосом:

— Вы что, героя из себя изображаете? — неожиданно вскинулась она. — Стали и упрашиваете его наделать в вас дыр.

– Ваше величество! Вам нужно перебраться из Аничкова дворца в Зимний! А еще лучше за город, в Гатчину! Я страшусь за вашу жизнь! Что? Хорошо, я буду говорить тише.

Она глубоко и судорожно вздохнула.

Но вместо того, чтоб говорить, обер-прокурор заплакал.

— Но почему он так напуган, мистер Хелм? Конечно, вы опасный человек, но меня вы не напугали. А уж меня напугать проще простого.

– …Вы еще спрашиваете, отчего я плачу! – воскликнул Константин Петрович – должно быть, в ответ на вопрос с той стороны. – От страха! Заговорщики везде! Повсюду! Умоляю вас о предельной бдительности! Ради бога, собираясь ко сну, извольте запирать за собою дверь не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до выхода. Помните про задвижки! Проверяйте шнуры у звонков, их легко можно перерезать. Заглядывайте под мебель! Пусть кто-то из адъютантов ночует в вашей спальне! Вы полностью уверены в людях, имеющих к вам доступ? При малейшем, микроскопическом сомнении избавляйтесь от любого, кто ненадежен!

Наши взгляды обратились на безупречно одетого молодого человека в роговых очках, удерживающего руки поднятыми над головой, хотя никто ему не приказывал этого делать. Я взял девушку за руку и повел к нему. Когда мы приблизились, он бросил на нас вызывающий взгляд, но тут же отвернулся.

Инструктаж по безопасности был подробный и долгий. Когда разговор закончился, Воронин спросил:

— Думаю, это плохой знак, миссис О’Херн, — сказал я.

– Константин Петрович, вы не перебарщиваете? Государь и так не особенный храбрец, а вы его вовсе запугали.

Кларисса нахмурилась.

– Ничего, – ответил обер-прокурор ровным голосом, будто только что не захлебывался слезами. – Особа монарха настолько драгоценна, что ее лучше хранить за семью запорами.

— Что вы имеете в виду?

* * *

— Думаю, что Роджер мертв, — пояснил я. — Напрашивается предположение, что его все-таки арестовали. И теперь перед вами его убийца — или один из убийц.