– Ксеня, ты не успела взять телефон, да?

Фырканье было ей ответом.

– Я все успела, – обычным своим пренебрежительным тоном сказала Ксения. – Если бы меня Клим не вытолкал, я бы еще что-нибудь забрала! Там, кстати, совсем и не жарко было! А почему вы про Аметистова не спрашиваете?

– Аметистов… – пробормотала Маша. – Ничего с ним не будет. Такие, как он, в огне не тонут, в воде не горят.

– Наоборот!

– Он лежал на полу. Если и надышался, то не сильно. Меня больше волнует, где Бутковы.

– Наверняка драпают! – Ксения махнула рукой куда-то в сторону Анкудиновки. – Я к ним домой забегала, там нет никого. И машины нету.

– Даже близко не вздумай подходить к их дому! – взвилась Маша. – Ксения, они опасны! Ты не понимаешь! Они с тобой могут сделать что угодно!

– Кто же сделает, если нету никого! Нате!

Маша собиралась разразиться воспитательной речью, но девочка протянула ей телефон, и у нее вылетели из головы все наставления. Это был сотовый Марины.

– Так. – Маша, пошатываясь, поднялась. – Жди здесь.

– А вы куда?

– Мне нужна зарядка от него. Я знаю, где она лежит.

Она поплелась к пожарищу. Дорога превратилась в реку, пришлось переходить ее вброд. Ксения бежала за ней, поднимая тучу брызг.

– Вы куда это собрались? Вы что? Зачем? Серьезно, за зарядкой? Ее можно на любом рынке купить!

– Я не дотерплю до рынка, – ответила Маша, и это было правдой. – Мне нужно сейчас же узнать… У меня есть одна догадка…

Когда они выбрались на обочину, девочка преградила ей путь.

– Рассказывайте, где ваша дурацкая зарядка! Я принесу.

– Сиди здесь и жди меня, – приказала Маша. – Если крыша обвалится или проломится пол, позовешь взрослых.

Телогрейки не было. Климушкин унес ее с собой, а она даже не заметила. От дома шло тепло, как от печки; это было бы приятно, если бы не запах. Здесь пахло не свежестью и водой, а сгоревшим деревом, пластиком, тканью – внутренностями дома, которые уничтожил огонь. Маша посмотрела на осколки, торчащие из рамы, и вспомнила окно на чердаке. Сняв рубашку, она скатала ее, сделав нечто вроде прокладки, и собралась лезть. Собственное тело было вялым, тяжелым и как будто набитым поролоном.

– Поранитесь, – независимо сказала снизу Ксения.

Маша замерла. Что за ребенок! Лишь бы сказать под руку.

– Подождите минутку!

Быстрый топот, удаляющееся «плюх-плюх-плюх» по воде. Маша приподнялась на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь. Белые и черные струйки дыма просачивались из-под закрытой двери. Наверняка и она придавлена чем-то с той стороны, подумала Маша. Что там было в коридоре? Холодильник. Ну, вот холодильником и придавлена. Альберт и Вика хорошо подстраховались: затащили Аметистова внутрь, найти ключи им не составило труда, Кулибаба так и держит их в своем детском ведерке, подвешенном на стене… Затащили и подожгли дом снаружи, где остатки сухого сена. Наверное, рассчитывали, что никто не докажет поджог. Внешнюю дверь они приперли шкафом, чтобы мы не смогли ворваться в дом со стороны главного входа. Если бы не Клим, Аметистов задохнулся бы в дыму. Правда, экспертиза все равно установила бы, что двери были забаррикадированы… Глупые люди. Злые и глупые.

– Это вы о ком?

Ксения стояла рядом и вопросительно смотрела на нее. Маша не заметила, что последние слова произнесла вслух.

– Об Альберте и его жене. Ого! Где ты это нашла?

Девочка держала в руках рваный детский матрас, из которого торчали клочья ваты.

– Где надо, там и нашла!

Они вдвоем бросили матрас поверх Машиной рубашки. Она вскарабкалась наверх, мысленно благодаря Клима, расчистившего оконный проем от осколков. Вокруг закрытой двери расползалась черная рама копоти. На полу валялись опрокинутые стулья.

Маша взяла из ящика свернутый черный проводок. В комнате, несмотря на разбитое окно, стоял запах гари, и она поспешила выбраться наружу.

– Ксения, иди к своим, скажи, что у меня все в порядке.

– Вас там ждут! И Дорада, и Валентин Борисович!

– Я приду попозже.



Добежав до дома, Маша, не переодевшись, поставила телефон Якимовой на зарядку, затаив дыхание, и облегченно выдохнула, когда на панели замигало красным схематичное изображение батарейки. Заряжается!

– Заряжается, слышишь? – сказала она Цыгану.

Пес встретил ее в дверях, скулил и волновался. Подозрительно обнюхав мокрую одежду, которую она сбросила на пол, он чихнул, как кошка, и улегся неподалеку, наблюдая за Машей.

Она волновалась так, как не волновалась даже на пожаре. Переоделась в сухое, постоянно бросая взгляд на индикатор заряда. Выпила горячий чай.

Что сейчас делают Колыванов, Беломестова и все остальные? Они должны были вызвать для Аметистова «скорую».

Телефон заряжался, но очень медленно. Спустя час батарейка показывала всего два процента. Маша больше не могла ждать. Она вытащила штекер зарядки и включила сотовый.

Ничего не произошло. «Аккумулятор сел», – поняла она. Предстояло где-то искать новый аккумулятор для этой модели, ехать, покупать, менять… Сердито прошипев сквозь зубы ругательство, Маша вновь поставила телефон на зарядку и попыталась включить.

Экран замерцал – и вспыхнул.

– Цыган! Кажется, получилось, – сказала Маша, не веря себе.

Только бы он не был запаролен…

Она облегченно выдохнула, увидев, что пароля нет.

Загрузилась фотография. Маринина – та же, что на портрете. «Каждый раз, беря в руки телефон, видеть собственное лицо, – свихнуться можно», – подумала Маша, у которой на заставке стояло зеленеющее дерево во весь экран, такое убедительное, что иногда ей казалось, будто она слышит шелест ветвей. Она открыла папку с видео. Штекер выпал из гнезда, и экран тотчас погас. Маша терпеливо повторила все заново.

Экран. Папка с фотографиями. Последним в этой папке, как она и ожидала, лежало видео.

Маша включила клавишу воспроизведения и замерла.

Они все были здесь. Все, кроме Климушкина, которого Марина не пригласила на день рождения. Изменилось бы что-нибудь, если бы Клим оказался в тот день среди них? Теперь уже не узнать.

– …будете свободны и счастливы! – Пронзительный голос Марины сквозь шум каких-то помех. – Я продаю дом.

– Кому продаешь?

Короткий некрасивый смешок.

– Вы их знаете, уже встречались. Корниловы будут вашими новыми соседями. Прошу любить и жаловать!

Маша, замерев, смотрела за последними минутами жизни этой женщины. Когда Марина подняла стопку, ее охватило почти непреодолимое желание выключить телефон. Не смотреть, не узнавать. У нее тряслись руки, когда она нажала на паузу, и Марина замерла с вытянутой рукой.

Она сейчас увидит убийство.

Марина не смогла отказать себе в последнем капризе. Даже Беломестова, хорошо понявшая ее, недооценила степень ее ненависти и презрения к соседям, ее желания отомстить за вымышленные и непридуманные обиды. Марина хотела насладиться каждой секундой своего праздника. Но охватить взглядом все вытянувшиеся физиономии невозможно, что-нибудь непременно будет упущено, проскользнет мимо фотоальбома памяти, который потом можно было бы перелистывать, заново переживая триумф.

И Марине пришло на ум простое решение.

Она закрепила телефон на полке и включила запись. Ее манера двигаться – «как актриса перед массовкой», сказала Беломестова, – была продиктована очевидным соображением: все гости должны были попасть на камеру. Она одна могла позволить себе стоять спиной; остальных Марина вынудила повернуться к полке лицом, когда они следовали за ней. Не потерять ни крошки от сладкого пирога из их гнева, страха, растерянности, злости!

Марина выгнала бы их. Остановила запись. И пересматривала бы потом, раз за разом, хохоча над этими стариками, глупцами, чокнутыми. Беломестова уловила главное: это был спектакль одного актера. Марина красовалась не только перед ними, но и перед глазком камеры, бесстрастно фиксирующей происходящее.

Но все пошло не так, как задумано.

Телефон работал еще какое-то время, быстро разряжаясь. А затем отключился.

Беломестова не позволила Бутковым растащить Маринины вещи. А Кулибаба, несущая свою вахту, сохранила все в том виде, в каком оно было при жизни Якимовой. Первая Машина догадка при виде телефона оказалась правильной: он был спрятан между балериной и цветком именно затем, чтобы снимать ее – и всех, кто окажется в комнате.

«Мне нужно посмотреть. Я ведь для этого все и затеяла».

Но если бы в эту минуту рядом оказался Сергей, Маша, не задумываясь, вышла бы из комнаты, оставив его наедине с этой записью.

Но не было рядом ни мужа, ни Илюшина. Ей предстояло сделать это самой.

Маша села на лежанку к Цыгану, прижалась к теплому собачьему боку. С псом было как-то спокойнее. Она поморщилась, словно от боли, глубоко вдохнула – и снова включила запись.

Ее поразила точность, с которой Беломестова пересказала все, что произошло в тот день. Из нее вышел бы идеальный свидетель – тот самый, которого не существует, потому что все пересказывают не события, а собственные воспоминания о событиях, искажая их, намеренно или случайно, добавляя красок, меняя реплики и участников.

Но все шло именно так, как рассказывала Полина Ильинична. Она допустила лишь одну неточность. «Да какие вы клоуны, – брезгливо сказала Марина. – Вы опилки. Гнилые опилки».

Маша перестала дышать. Кажется, следующую минуту она не дышала вовсе.

Когда минута прошла, она просмотрела запись еще раз. И еще. Потом встала, взяла свой собственный телефон и сняла на камеру запись с Марининого – не всю, только минуту убийства. Записав, включила замедленное воспроизведение. Ей нужно было удостовериться, что она все разглядела правильно.

Штекер снова выпал из гнезда. Экран погас. Маша включила телефон и на этот раз скопировала запись полностью, в том числе те минуты, которые она еще не видела – суету вокруг мертвого Марининого тела. Когда-то аккумулятор держал заряд на совесть: после того, как все закончилось, он еще два часа снимал пустую комнату, прежде чем разрядился полностью. Маша просмотрела эту часть на ускоренном воспроизведении, внимательно вглядываясь и время от времени возвращаясь, чтобы проверить, не пропустила ли она что-нибудь.

И за две минуты до того, как телефон сел, она увидела то, что ожидала.

3

Маша постучалась в дверь Колыванова и вошла. Они все были там – кроме Бутковых. Все, включая Климушкина и Ксению.

Только теперь она рассмотрела кладбищенского сторожа как следует. Рябой, бородатый, с близко посаженными глазами и немигающим взглядом; встреть она его в лесу, испугалась бы.

В комнате пахло лекарствами, и судя по тому, что Колыванов сидел в кресле со стаканом воды, отпаивать пришлось именно его.

– Где Аметистов? – спросила Маша, оглядевшись.

Беломестова усмехнулась.

– Спохватилась! – густым басом сказала Пахомова.

– Серьезно, где он?

– Закопали мы его, Машенька, – певуче ответила Полина Ильинична. – Осточертел он нам, по правде говоря. Терпели мы, терпели его выкрутасы, а тут, видишь, сам Бог послал подходящий случай.

Маша наклонилась и погладила Ночку, вилявшую хвостом.

– У меня есть друг, Полина Ильинична. Когда он приедет, я его познакомлю с вами. У вас с ним много общего.

– Красивый, значит? – усмехнулась Беломестова.

– И красивый тоже, но, главное, чувство юмора у него своеобразное. Ярко выраженное.

Она огляделась, не нашла свободного стула и принесла его из соседней комнаты. Старухи, Пахомова и Кулибаба, расположились на диване, а на ковре между ними сидела Ксения, поджав ноги по-турецки, и вертела в пальцах какую-то веревочку.

– Аметистова увезла «скорая», – подал слабый голос Колыванов. – С полчаса тому назад.

– А почему я ее не видела?

– Она кружным путем проехала, в объезд. Через твою улицу сейчас не проскочишь, там море разливанное.

– Надо было вам с ними ехать. – Маша сочувственно взглянула на обвисшее несчастное лицо старика с запавшими морщинами.

– Ерунда! Уже почти пришел в себя. Восстановился, так сказать, в кругу… – Он запнулся.

– Соучастников, – спокойно подсказала Беломестова.

«Похоже, они тут многое успели без меня обсудить», – подумала Маша.

– Аметистов орал, что всех нас засудит, – звонко сказала Ксения. – Мы его вытащили, а он… Свинья неблагодарная!

Тамара Пахомова наклонилась и отвесила ей подзатыльник, который вышел бы чувствительным, не уклонись девочка в сторону с легкостью, показывающей, что это движение отработано месяцами практики.

– Свиньями не ругаться! – хрипло потребовала Пахомова. – Заговорилась! Вконец ошалела!

– Бабуля, прости! – Ксения без видимого раскаяния вскочила, наклонилась к бабке и чмокнула в щеку. Пахомова сидела с непроницаемым лицом, но, когда девочка устроилась на своем месте, усмехнулась.

Маша впервые наблюдала, как эти двое взаимодействуют между собой.

– Кто-нибудь видел Бутковых? – спросила она.

Все помолчали.

– Ни их, ни машины, – пробормотала в конце концов Беломестова. – Смылись.

Маша кивнула.

– Это правильно, что смылись, – сказала она, думая о своем.

– А ведь у тебя, девонька, что-то на уме, – внезапно подала голос Кулибаба. Она вглядывалась в Машу, наклонив голову.

Ксения поддержала:

– Ага. Точно. С чем-то пришла, а не выкладывает. Теть Маша, вы что-то сказать хотите, да?

– Не уверена, что тебе можно это слышать. Я хочу рассказать вам кое-что о Марине.

Женщины переглянулись.

– Говори, – решила за всех Беломестова. – Все одно узнает, не сегодня, так потом.

Маша обвела их взглядом, задержавшись на бледном Колыванове.

– Когда Марина пригласила вас всех на свой день рождения, у нее был план, – начала она, взвешивая каждое слово. – Она не просто хотела объявить вам о том, что продает землю. Марина собиралась записать вашу реакцию.

– Куда записать? – перебила Пахомова.

– На камеру в телефоне. Его нужно было спрятать от вас. Замаскировать. Марина поставила его на полку и включила запись за несколько минут до того, как все собрались. Она, наверное, сначала встретила гостей на улице, дождалась, пока все соберутся, потом на секунду заскочила в комнату, выбежала и пригласила вас.

На лице Беломестовой медленно начало проступать понимание, густо замешанное пополам с ужасом.

– Полина Ильинична! – Маша предостерегающе вскинула руку. – Сначала дослушайте!

Все обернулись на старосту.

– Камера, – повторила Маша. – Она записывала, а потом телефон просто сел. Его оставили на месте. – Она бросила взгляд на Кулибабу. – Я забрала его сегодня из дома Марины и просмотрела эту запись.

– Она сохранилась? – ахнул Колыванов.

– Да. Ведь ее никто не удалял.

– И что… что там…

– Там видно, – сказала Маша, четко выделяя каждое слово, – кто нанес первый удар. Альберт ударил Марину стеклянной пепельницей. Это, наверное, единственный предмет, который исчез из ее дома. Потому что он вернулся и забрал ее. Камера записала, как он искал пепельницу, а потом унес.

Все словно онемели. В тишине было слышно хрипловатое дыхание Кулибабы.

– Альберт ударил ее пепельницей над глазом. Потом он замахнулся второй раз, но Виктория опередила его. На столе стоял почти полный штоф. Она схватила его за горлышко, ударила, точно битой, и попала в то же место. Марина тогда уже падала. Вы ее толкнули, Полина Ильинична, и она отлетела прямо на Валентина Борисовича… А дальше все завертелось. Так вот, я уверена, что Марина погибла после первого или второго удара. Альберт с Викой проломили ей череп. Если бы вы видели… – Она замолчала. Потом, совладав с голосом, продолжила, сбиваясь: – Там много крови, и у нее сразу лицо… Безжизненное. Все остальное уже не имело значения. То есть для вас имело, а для нее нет. И это вполне реально установить с помощью судебно-медицинской экспертизы, если вы скажете, где тело. Эксперт может доказать, что удар пепельницей был смертелен. Тогда все, что вы делали потом… это было очень плохо, – как-то по-детски закончила она. – Но это было не убийство.

Даже Кулибаба, казалось, перестала дышать. И в этом всеобщем оцепенении несгибаемая Беломестова, правившая своим крошечным королевством железной рукой, вдруг разрыдалась, уткнув лицо в ладони, а Колыванов торопливо доковылял до нее, неловко обнял и застыл, бормоча на ухо что-то утешительное, и Ксения кинулась к ней, и Кулибаба, грузная, неуклюжая, побежала за водой, отпихнув по дороге Машу.

– А, ну нормально, – сильно окая, сказал Клим. Это были его первые слова за все время. – Раз такое дело, я обратно переезжаю, ага?

Эпилог

– «Через пятьсот метров камера контроля скорости», – предупредил механический голос навигатора.

– Алло, Серега! Впереди камера! – Илюшин пощелкал пальцами, привлекая внимание друга. – Куда мы несемся? Все у нее в порядке, она храбрая женщина, умная…

– Она плакала! – взревел Сергей и снизил скорость до ста сорока. – Я позвонил, а она ревет! Чтобы я!.. еще хоть раз!.. Одну!.. куры эти, чтоб их разорвало…

– «Вы превышаете разрешенную скорость».

– Мы превышаем! – продублировал Илюшин.

Впереди показался населенный пункт, и Сергей притормозил.

– Еще два каких-то козла, которых до сих пор не задержали… – Он выругался. – Набери ее! Спроси, все ли в порядке!

– Мы будем на месте через два часа, – хладнокровно сказал Илюшин. – Сам спросишь. К тому же я звонил, когда мы выехали из Москвы. О, так это уже Печерск! Мы на финишной прямой, мой беспокойный друг.

Бабкин молчал. Ему казалось, они тащатся невыносимо медленно.

Илюшин бросил на него испытующий взгляд.

– Послушай, – после долгой паузы начал он мягким, увещевающим тоном, – Маша там не одна. Эти упыри, как я понял, удрали. Они не вернутся. Ей никто не причинил вреда. Ну, кроме разве что куриц, – подумав, добавил он. – Кстати! Ты знал, что куры могут болеть бешенством?

– Замолкни! – взмолился Сергей.

– Правда, очень редко. Я читал об эпидемии среди сов, сожравших скунса, больного бешенством.

Некоторое время Бабкин переваривал эту информацию. Чем дальше, тем больше чувствуя себя немного совой, а Илюшина – немного скунсом.

– Скунсы в России не водятся, – сказал он наконец.

– Я этого и не утверждал.

Илюшин посвистел, с довольным видом глядя за окно.

– Слушай, чему ты радуешься? – не выдержал Бабкин. – Машка ввязалась в какую-то дрянную историю. Пожар, убийство, черт знает что еще! Она темнит, половины не рассказывает… Отправил, называется, жену поработать над книгой в тишине сельской местности! Двое психопатов где-то мотаются, вполне может статься, что поблизости, и я понятия не имею, что там у нее сейчас за компания и можно ли этим людям доверять…

– Яйцам, – веско сказал Макар.

Бабкин осекся.

– Что – яйцам? – осторожно спросил он.

– Ты спросил, чему я радуюсь. Ответ: свежим яйцам! Которые у нас будут через каких-то два часа. Я люблю пить свежие яйца.

– Ты что, сырыми их ешь?

– Естественно!

– Извращенец.

Некоторое время ехали молча. Стрелка спидометра теперь стабильно показывала разрешенные шестьдесят.

– Что, просто сырые яйца, без всего? – не выдержал Бабкин. – А соль? А сахар? Может, хотя бы коньяк?

Илюшин издал протестующий возглас.

– Портить яйца коньяком! И ты ещё называешь меня извращенцем? Кстати, впереди на обочине какие-то твари, езжай осторожнее.

– Это гуси.

– Хочешь, я для Маши гуся украду? – оживился Макар. – Как Паниковский!

– Не зря тебя Медников обозвал шельмой, – мрачно буркнул Сергей. – Проницательный человек. Смотрит в самую суть.

Макар проводил разочарованным взглядом грязно-белых птиц и тяжело вздохнул. Набрал номер.

– Маша, мы почти в Смоленске!

– Спроси, как у нее дела! – рявкнул Сергей.

– Твой муж не дал мне украсть гуся, – наябедничал Макар. – Нет, не украсить! Украсть! Хотя и украсить тоже не дал. Запеченным яблочком, укропом… Что? Связь плохая, да. У тебя все в порядке? У Сереги тут глаз дергается, а он за рулем, мне тревожно. Ага! Ничего, как-нибудь переживу. Ставь самовар, пеки кулебяку.

Он сунул телефон в нагрудный карман и укоризненно сообщил:

– Твоя жена, между прочим, волнуется обо мне. Спрашивает, везем ли мы с собой пиццу.

– К черту пиццу. Как Маша?

– Судя по репликам в сторону, дрессирует представителя этнических меньшинств.

– Я тебя высажу сейчас! – разъярился Бабкин. – Ты можешь нормально ответить или нет?!

– А я в чем виноват? Она бормочет: «Цыган, не трогай! Цыган, положи на место!»

Маша, значит, при собаке. Он и забыл. Она ведь упоминала, что возилась с каким-то деревенским псом…

Про пиццу спрашивает. Похоже, все в порядке.

Сергей медленно выдохнул.

«А ведь я мог бы ехать один, – подумал он. – Слушать не треп Макара, а радио. Или вообще ничего не слушать, ехать в тишине».

Он пытался представить это – и вскоре сдался. Ничего не получалось. Невозможно было вообразить свою жизнь без Илюшина: болтающего ерунду, дурачащегося, излагающего факты о совах и скунсах, насмехающегося, веселого, циничного.

«Однако это он предложил Баренцеву явку с повинной, а не ты».

Явка с повинной. Активное сотрудничество со следствием. Всё это означает для убийцы потенциальное уменьшение срока заключения. Илюшин сказал: «Не звони пока Татарову», и теперь Бабкину не давал покоя вопрос, почему он это сделал.

«Неужели ребенка пожалел?»

– Слушай, – помявшись, начал Сергей. – Хотел тебя спросить. С чего это ты решил протянуть Баренцеву руку помощи?

– Из-за клумбы, – сказал Макар и зевнул, как кот, широко и беззвучно.

– А что с клумбой?

– Она мне подсказала, что у Юрия высоко развито эстетическое чувство. Значит, он тоже терпеть не может сайдинг. Мы, противники сайдинга, должны держаться друг друга. Нас мало, но только от нас зависит…

Бабкин захохотал. Илюшин невозмутимо продолжал вещать, но Сергей не слышал.

Смех что-то сдвинул в нем, и все вдруг стало легко и просто.

Он едет к своей жене. Рядом сидит его друг.

Тот еще хмырь, конечно. Но приходится признать, что без этой хмыриной составляющей не было бы пойманного серийного убийцы. Не было бы успешных расследований. Людей, которых они находили живыми.

«Я пытаюсь разделить его на светлую и темную стороны. И светлую присвоить, а темную закрыть ладонью, как ребенок – пугающий его рисунок. Сделать вид, что ее не существует. Но так не выйдет».

– Надо тебе освежить навыки вождения, – вслух подумал Сергей.

– Это еще зачем? – насторожился Макар.

– Ну… мало ли. Вдруг со мной что-то случится.

– Это что же с тобой может случиться, что ты не сможешь меня возить? – с искренним недоумением спросил Илюшин и уставился на него.

Бабкин снова засмеялся. Черт возьми, он столько времени не находил себе места, мучился, прикидывал, чем будет заниматься без Макара, судьбу свою решал, можно сказать… А Илюшин даже ничего не заметил!

Хорошо быть Илюшиным.

«Ладно, мной тоже неплохо».

– Впереди указатель, – сообщил Макар, прищурившись. – Таволга.



Машину пришлось бросить на въезде в деревню. Бабкин оценил на взгляд глубину первой же лужи и сказал Макару, что дальше придётся пешком.

– А уезжать мы как отсюда будем? – поинтересовался Илюшин.

– А никак не будем. – Сергей потянулся и с удовольствием вдохнул свежий воздух. – Останемся тут. Перезимуем.

Он хотел добавить, что они с женой как-нибудь выберутся, а вот Макара привяжут к столбу за ногу, но тут увидел Машу.

Она шла к ним, улыбаясь, и он издалека видел, что лицо у нее усталое и очень красивое.

Рядом с ней шел пес. Они как-то так шли рядом, что сразу становилось ясно, что эти двое вместе.

У Сергея Бабкина не было в сердце выемки под собаку. Но у него была выемка под Машу.

«Ясненько, – подумал он. – Ну, что… Надо будет подстилку ему на сиденье положить. И ремни… Для собак сейчас есть какие-то ремни безопасности».

– Так, – встревоженно сказал Илюшин, который тоже все понял с одного взгляда. – Учти, я с вашей зверюгой гулять не буду, когда вы поедете отдыхать!

Бабкин снова засмеялся. Его жена шла ему навстречу, рядом с ней ковылял старый некрасивый пес.

– Будешь, – пообещал он и похлопал Макара по плечу. – Куда ты денешься!