– Только первые сезоны. – Маша, подумав, легла на траву, запрокинула руки за голову. – Потом они перестали мне нравиться. Когда у них анимация поменялась.

– Мы их с бабушкой по телевизору смотрим. – Ксения тоже легла рядом. – Бабушка сначала ругалась, а потом стала смотреть со мной. И смеяться. Она со мной смеется. В правильных местах. Я смеюсь – и она.

Маша начала размышлять, как здорово дети умеют перепрыгивать с темы на тему. Только что говорили о собаках, и вдруг из ниоткуда появились «Смешарики»! Как это, интересно, связалось в девочкиной голове? Ведь не может быть, чтобы на самом деле само по себе, должна быть какая-то причина…

И вдруг поняла, что связь действительно есть. Что Ксения продолжает, в некотором смысле, рассказывать ей о бессовестных людях, которые довели до слез ее бабушку – бабушку, научившуюся вместе с ней смотреть «Смешариков», и не просто смотреть, но еще и смеяться в правильных местах. Это очень важно: когда обоим смешно от одной и той же шутки.

Маша приподнялась на локте.

– Ксень, что это за люди такие были, Корниловы?

– Муж с женой, – помолчав, сказала девочка. – На лицо вроде нормальные. Не сильно меняются, даже, может, совсем не меняются. – Эту фразу Маша не поняла, но переспрашивать не стала. – Готовят вкусно. Когда бабушка меня привела, у них мясом пахло! И пирогами! Я думала, меня угостят, – наивно призналась она, – а потом началось…

– Что они сказали бабушке?

Ксения сосредоточенно обгрызла ноготь на мизинце.

– Не хочу вспоминать.

– Ну и черт с ними, – согласилась Маша. – Они ведь больше не приезжали?

– Не. А Цыган, между прочим, до сих пор иногда хромает!

– Подожди, при чем здесь Цыган?

Ксения перевернулась на живот, с легкостью вывернула голову в сторону Маши под немыслимым углом. «Если бы я так сделала, у меня бы голова отвалилась. Вот же удивительный ребенок. Не шейка, а стебелек».

– Они к вечеру напились пьяные, – пояснила она, – и пошли бить бутылки о столбы. Бабах! Бабах! Стекла была вот такая куча. Оно острое, а там постоянно Цыган гуляет! Я раньше тоже бегала босиком, меня бабушка за это ругает. Мама привозила кроксы, у них цвет такой классный, оранжевый, только я их не люблю, они с ноги слетают. А со шнурками возиться – фуууу! Мы с бабушкой купили на рынке сандалии на липучках, я из них уже выросла, пальцы торчат. Но они все равно самые удобные! А Цыган порезал лапу, когда бегал по осколкам, прихромал к Валентину Борисовичу, бедняжечка, а тот пошел к Дораде…

– К кому?

– К Полине Ильиничне, – исправилась Ксения. – За ним кровь оставалась в песке, я видела! Целые блюдечки крови. За Цыганом, в смысле. Пришлось везти его в Вязьму, в ветклинику, чтобы зашить лапу. Подушечки!

Она снова перекатилась на спину, подняла руку и показала на собственной ладони, в каких именно местах накладывали швы бедному Цыгану.

– Я его потом на руках переносила через каналы на торфяниках, – похвасталась она. – Чтобы Цыган не прыгал. Ему нельзя было давать серьезную нагрузку на лапу. Так ветеринар сказал.

– Неужели ты тоже ездила в ветклинику?

При всем желании Маша не могла представить, чем могла бы девочка ночью помочь взрослым. Ксения производила на нее впечатление разумного и развитого ребенка. К тому же Тамара Михайловна привлекала внучку ко всем домашним делам. У Маши не было сомнений, что Ксения способна справиться с хозяйством на порядок лучше нее самой. Пахомова не делала никаких скидок на то, что девочка должна заниматься и вовремя сдавать зачеты, – на учебу Ксении время выделялось по остаточному принципу. Маша подозревала, что в глубине души Тамара Михайловна считает корпение над учебниками пустой тратой времени.

Но при всей ее самостоятельности Ксения оставалась десятилетним ребенком. Не для моральной же поддержки позвала ее с собой Беломестова?

– Валентин Борисович мне все рассказал, – развеяла ее непонимание девочка. – Они ездили вдвоем, а он мне всегда повторяет, кто что говорил. Если бы все произошло днем, меня бы обязательно взяли с собой, потому что взрослые должны, так сказать, обеспечить ребенку разнообразие впечатлений.

Маша не выдержала и засмеялась, до того точно Ксения скопировала интонацию Колыванова.

– Когда я ходила на кладбище, Цыган составил мне компанию, – поделилась она, – и он бегал как здоровый. Никогда бы не сказала, что у него была травма.

– Больше года прошло, – по-взрослому отозвалась Ксения. – Правду говорят: заживает как на собаке. А зачем вам наше кладбище? Местечко себе присматривали?

Маша фыркнула. Она никак не могла привыкнуть к ехидным шуточкам, которые время от времени отпускала Ксения, копируя то ли бабушку, то ли Беломестову, то ли кого-то третьего, но только не Колыванова – деликатный Валентин Борисович никогда не стал бы насмешничать.

– Искала могилу Марины. Потом мне объяснили, что она пропала и могилы нет.

Ксения, кажется, хотела что-то сказать, но сдержалась.

– Марина все равно отсюда уехала бы, – сказала она после долгого молчания. – Никто не знал. Она только мне сказала. Хитренькая такая: сначала взяла с меня слово, что я никому не разболтаю, а потом говорит: учти, малявка, я отсюда уеду! Только душу отведу напоследок! Ой, – спохватилась она, – а можно было рассказывать, раз она уже померла? Или это считается как нарушение обещания?

– Можно-можно, – успокоила Маша. – А что она имела в виду – насчет души?

– Не знаю, – с сожалением признала Ксения. – Но уж не про грибы, это сто процентов! Правда, она пьяная была, могла и выдумать… Взрослые, когда бухие, могут дичи наплести! У матери как-то был один такой…

Она осеклась, замолчала и стала с независимым видом жевать травинку. «Бедный ты детеныш», – мысленно сказала Маша, рассматривая тощие косицы, из которых торчали волоски. Ксения явно не знала, как вернуть разговор на рельсы, с которых он съехал. Маша пришла ей на помощь:

– А что, Марина часто выпивала?

Ксения повернулась к ней, взглянула испытующе. Маша надела вежливое вопросительное лицо; его выражение означало, что она в меру интересуется делами Таволги, но лишь постольку, поскольку ей приходится здесь временно жить. Девочка, кажется, успокоилась и перестала ругать себя за слишком длинный язык.

– Не, редко. Может, по вечерам хлопнет стопочку перед телевизором…

Ее правая рука взлетела вверх, наклонила невидимую бутылку. Ровно через десять секунд, необходимых, чтобы наполнилась стопка, бутылка вернулась в вертикальное положение. Ксения поднесла к губам пальцы, обхватывавшие несуществующее стекло, запрокинула голову, облизнулась и испустила удовлетворенный вздох.

«Ну, блеск. Тамара Пахомова, похоже, еще и пьянчужка». Маша прекрасно понимала, что эта короткая, но выразительная пантомима возникла не на пустом месте.

– Но вообще-то я не в курсе, врать не стану, – спохватилась Ксения. – Я не то чтоб с Мариной каждый день общалась. Может, она вообще была запойная! Знаете, как бывает: человек такой алкаш, что ему нужно постоянно выпивать, чтобы никто не заметил, что он алкаш.

«Я-то знаю, – мысленно ответила Маша. – А вот откуда десятилетний ребенок это знает – это хороший вопрос. То есть как раз плохой. Плохими мы назначаем те вопросы, ответы на которые нам не нравятся».

Ксения выбросила травинку, встала и потянулась. Маша тоже поднялась, смахнула с джинсов жучка. Теперь они стояли рядом и смотрели на озеро. Ветер усилился. Желтые головки кубышек покачивались, как поплавки, под которыми клюет большая рыба.

Маша попыталась примерить на себя жизнь этого ребенка. Крошечная община. Ни одного ровесника. Да что там – ни одного человека младше тридцати! Интернет? Книги? Если только Колыванов привозит их из библиотеки в Анкудиновке. Вся жизнь проходит среди взрослых людей, взрослых разговоров, сплетен и проблем.

– Слушай, а тебя огорчало, что Марина с тобой не общается? – спросила она.

Когда вокруг меньше десятка взрослых, каждый из них становится значимым.

Ксения неожиданно рассмеялась:

– Ну, поначалу, ага. Не из-за дружбы… Не дружит – не больно-то и хотелось! Но она на меня так смотрела… как будто я больная на всю голову. Это из-за того, что мне здесь нравится, а ей не нравилось. А я бы здесь все жила, и жила, и жила, и жила… Только на Новый год домой возвращалась бы!

– Почему на Новый год? – не поняла Маша.

Девочка смущенно улыбнулась.

– На елке дают сладкий подарок. Коробка очень красивая, а в ней сюрприз. Конфеты – фигня, мне их бабушка может хоть целую гору насыпать. Только это не то. Я не из-за конфет.

– Ксень, неужели ты так любишь Таволгу, что готова прожить здесь еще много лет? – серьезно спросила Маша. – Ты не ходишь в школу. Ладно, согласна считать это не минусом, а плюсом. Но у тебя нет друзей. Не бывает, я не знаю, походов в кино или Макдоналдс. Кстати, ты как к Макдоналдсу относишься?

– Ужасно люблю! Особенно курицу с кисло-сладким соусом! Видели? Такие маленькие как бы котлетки! – Ксения показала размер перепачканными в травяном соке пальцами.

– Ну вот, Макдоналдс! Наверняка, если подумать, наберется много всего такого, что тебе нравится в городе. Кроме Нового года и подарка на елке.

Ксения покачала головой и подняла на Машу ясный спокойный взгляд.

– Здесь есть правила, – сказала она, словно это всё объясняло.

– М-м-м… Какие, например?

Ксения помолчала.

– Ксень, что за правила? – повторила Маша. – Кто их устанавливает?

– А давайте кто быстрее лягушку поймает, – вдруг крикнула девочка прямо в Машино ухо. – Вон они, две штуки сидят на берегу! Моя – зеленая!

И сорвалась с места.

Маша сняла с коленки божью коровку, посадила на ближайший кустик и пошла за ней. Никаких лягушек на берегу не оказалось. «Ускакали, пока вы косточками трясли», – сказала Ксения.

Ксения

«Кто их устанавливает, кто их устанавливает!» Тетя Маша смешная! Такие вопросы задает – как маленькая! А ответ простой: кому надо, тот и устанавливает.

А ведь она вовсе не глупая. И хорошая. Не орет, как Якимова, и не бьет по рукам, если потрогать что-нибудь у нее в комнате.

Ксения ее провоцировала поначалу. Нарочно хваталась за все и ждала, когда теть Маша взорвется. А та ничего, сидит себе, улыбается, будто так и надо. Только почему-то испугалась, когда увидела ее босые ноги. Может, думала, что к ней покойница завалилась в гости? Ха-ха-ха! Покойники всегда босые ходят, так и есть. И у них подошвы чистые. Потому что к ним земля не липнет: сердится, что они из нее выбрались, вот и не пристает к их синей коже.

Но если тете Маше об этом рассказать, она только фыркнет. Скептически настроенная женщина, как сказал бы Немец.

Глаза у нее серые, как мотыльки, с зелеными точками. Легкие-легкие! Она ими гладит тебя по лицу, будто крылышками. И смотрит, по-настоящему смотрит! А то у некоторых глаза – это просто дырки в лице. И еще она улыбается – как человек, который не знает, что он улыбается, не думает об этом вообще.

И сама легкая. Ходит быстро. А говорит медленно. Это намного лучше, чем когда наоборот.

Ксения в первые дни в Таволге вообще не разговаривала. Потому что не понимала, что можно говорить, а что нельзя. И боялась бабушку до ужаса. Это сейчас она стала смелая и постоянно называет ее про себя «бабка», а иногда и «Тамара». А в то время – у-у-у! «Бабушка Тамара», на «вы» и на полусогнутых.

Постепенно определилось, что можно делать в доме бабушки, а чего нельзя. Сначала, конечно, были запреты.

Нельзя ходить по дому в пижаме. Встала – переоденься.

Волосы в хвост завязывать – нельзя! Только в косу. С хвостами известно кто ходит: проститутки.

Нельзя выйти из-за стола, пока бабушка не поела. Сидишь, корочкой водишь по краю тарелки, собираешь сметану, ждешь. Если бабушка будет час допивать свой компот, значит, мучаешься час. Уже вся попа плоская, ерзаешь, а уйди не можешь. Это не-у-ва-жительно!

Все, что положили в тарелку, надо доесть. Кто не доедает, тот фашист.

К супу бабушка клала ей кусок ржаного хлеба. Его нельзя было оставить или отказаться съесть. «Без хлеба обед – в помойное ведро!» – не совсем ясно выражалась Тамара. Ксения уважала батоны! Батон пухлый, нежный, вежливый, золотой! А буханка – дикая, злая, кислая! Тьфу! Бабка постоянно покупала бородинский. На этом Бородинском поле, между прочим, столько народу полегло! Они в школе изучали. А Ксении теперь страдать с прикуской.

Колыванов как-то заикнулся: «Тома, не обязательно заставлять девочку заедать суп мучными изделиями, нынешняя диетология на многое смотрит по-другому…» Ой, что началось! Бежал Немец, бежал, закрывая голову руками от рвущихся вслед снарядов. Чуть не лег в землю под рябинушкой. И никто не узнал бы, где могилка его.

Ну, с хлебом Ксения выкрутилась. Она его незаметно крошила и бросала себе под ноги. Потом, когда разбирала со стола, поднимала кусочки и рассовывала по карманам. В мусорном ведре бабка могла их заметить, а по карманам не лазила: боялась, что наткнется на жука. Хотя та бронзовка была совсем дохлая и не могла ее укусить, и вообще попала в карман случайно, можно было и не орать.

Если бы хоть крошка хлеба оказалась в мусорке, Ксению закопали бы за баней под лопухами. Прямо заживо закопали бы. Потому что хлеб выбрасывать нельзя, это грех и преступление. Она как-то спросила: а если заплесневел? Или зачерствел?

«Птичкам отдай! В сухари насуши!» – рявкнула бабка. У самой этих сухарей в мешках такой запас – на три войны хватит!

В общем, Ксения быстро разобралась, что хлеб – это святое.

У матери ничего подобного и близко не было. Она могла накупить со скидкой десять кило булок, у которых заканчивался срок годности, притащить домой, а потом выкидывать по одной. Булки, плюшки, лепешки, хлебцы, буханки – все летело в вонючий мусоропровод! Зато когда однажды Ксения надела кусок хлеба на пальцы, проковыряв в нем четыре дырки, она получила такой подзатыльник, что носом приложилась об стол. Кровищщи было! «Хлебом не балуются, дура!»

А в другой день мать сама налепила хлебных шариков, швырялась ими в открытую форточку и смеялась.

Вот как тут разобраться?

А у бабушки сразу все просто. Уважаем хлеб – значит, уважаем! И сегодня уважаем, и завтра. Все всегда одинаковое.

Это и есть счастье. Когда твердо знаешь, за что похвалят и за что прилетит. И ничего не меняется.

Правило выстраивалось за правилом, как доски забора, внутри которого Ксения чувствовала себя в безопасности.

Нельзя есть в кровати. И лежа читать. Ксения обожала валяться с книжкой и что-нибудь жевать при этом. Но при бабке – запрещено, хоть убейся.

Нельзя полы мыть в воскресенье!

Нельзя выйти с распущенными волосами на улицу. А еще сесть на углу стола, иначе замуж не выйдешь, и двумя вилками есть – два мужа будет. Ксения гадала, что хуже: когда два мужа или ни одного? Наверное, все-таки два. Бабка говорит, что все мужики прожорливые, как боровы. Двое, наверное, едят так, что самой Ксении не останется.

Запрещено есть сладкую землянику с кладбища. Нельзя выбрасывать волосы с расчески на улицу – птичка найдет, унесет в гнездо, будет голова болеть. И воду пить нельзя из чашки, только из стакана! Потому что чашка – для чая. А стакан – для воды и морса.

Такое правило.

Так-то!

В щель у двери были воткнуты ножницы – старые, ржавые. Прежде чем выйти из дома, нужно дотронуться до них. Тогда никто тебя не сглазит.

Пустую посуду соседям отдавать нельзя, нужно положить на дно хоть кусочек хлеба, хоть монетку. С ведром так же: если взял у соседа, верни полным. Хоть огурцов туда напихай, хоть картошки.

За болтание ногами под столом Ксения получала по лбу ложкой: «Не смей чертей качать!» Идешь из бани – захвати с собой грязное белье или замочи в тазике, только не оставляй, иначе банник рассердится. А банник – мстительный: в следующий раз угоришь, или ошпаришься, или на листике от веника поскользнешься и башку разобьешь об порог.

Если воет собака, обязательно следует сказать: «Вой на свою голову». А когда трехцветная кошка перебегала дорогу, бабка принималась изо всех сил смотреть под ноги. И Ксению заставляла: смотри внимательно! Клад найдем!

И правда, находили пару раз по десятирублевой монете.

Потому что все здешние правила – верные!

Конечно, бабка многого Ксении не говорила. У нее были свои собственные, бабушкины правила, которые распространялись на нее одну.

Например, привечать мертвецов можно только по средам и субботам.



Когда Ксения прибежала с озера, бабки не было. Проведя расследование, девочка выяснила, что та ушла к Колыванову. В холодильнике не хватало банки с солеными груздями. Отправься бабка к Дораде, она захватила бы настойку на калине, которую староста любила. К Бутковым – тоже грибочков, но других: белых и подберезовиков. Кулибаба предпочитала чистую водку. Про Клима можно даже не упоминать, никто из таволжан не имел права пересечь порога его дома. И подношений он у них не возьмет, уже пытались. Бесполезно.

Такое у него правило.



Бабка вернулась после разговора с Немцем сама не своя. Ксения прислушивалась к нервному шарканью, к постукиванию железной кружки: на крыльце стояло ведро с питьевой водой, чтобы можно было напиться, не входя в дом, но бабка им пользовалась редко, потому что вообще пила мало. Ее за это даже упрекала Беломестова. «У тебя мозги засохнут, Тома, – выговаривала Дорада. – Пей воды побольше, хоть термос бери с собой, хоть банку. Я по телевизору передачу хорошую смотрела, там об этом много говорили». Бабка поддакивала, но воду продолжала игнорировать.

Откуда, собственно, взялось прозвище Дорада? Это Ксения придумала. Очень уж Беломестова напоминала ей белую рыбину.

Мать привела домой очередного друга. Очкарика. Щеки толстые и гладкие, как попка у младенца. Посреди ягодиц растет маленький нос, под ним – усики. Попа с усиками! Некоторое время Ксения хихикала, наблюдая, как шевелятся его щеки, когда он говорит. Прямо ходят в стороны, словно в гости собрались, а их не пускают!

Мать как-то особенно суетилась, и этим Щекастый сразу Ксении не понравился. При Синем все было по-другому: её, Ксению, вообще не замечали, и это было прекрасно! Никому бы в голову не пришло тащить ее ужинать со взрослыми! «Марш в свою комнату», – и сидишь там тихо, занимаешься своими делами. А тут – платье нацепили, волосы в хвостики затянули, привели в кухню… «Зачем это?» – одними глазами спросила Ксения у матери. Но та делала вид, что ничего не замечает.

На стол поставили не привычные человеческие сосиски или там макарошки по-флотски, а рыбу и с ней какие-то зеленые стебли с пупырышками на концах. Наверное, рыба среди них выросла, и вытащили их из моря вместе.

Рыбой кормить людей! Мать нормальная вообще, а? До сих пор Ксения видела эту дрянь только в школьной столовке и даже с большой голодухи никогда в рот не брала. А про зеленое не знала, что и думать. Оно выглядело так, словно ему не нравилось, что его собираются съесть. Это вообще-то очень важно: готова пища к поеданию или нет! Эта определенно не была готова. Она их всех троих ненавидела и своим ядовито-зеленым цветом и бугорками об этом сигнализировала.

Ксения вспомнила, как психолог в школе учила ее проговаривать вслух свои желания. Дико трудно было! Но ее хвалили. Значит, у нее получалось. Значит, надо следовать советам Алии Давыдовны.

– Это мне не нравится, – четко проговорила Ксения, указав пальцем на тарелку, а лицо приподняв и косясь на потолок (белое, безопасное, не изменится, значит, можно смотреть). – Я не хочу это есть.

Щекастый плавно пошевелился, будто собирался утечь под стол, и она, не удержавшись, перевела взгляд на него. Он стал удивленный-преудивленный! И глаза у него выпучились до того сильно, что едва не столкнули очки с носа. Прямо-таки выкатились, точно два яйца.

– Дее-евочка, – бесконечно удивленно протянул он, – это же ДОРАААААААДА!

Ксения дико захохотала и забила ногами под столом от восторга. «Дее-евочка, это же дораааааада!» Хахахаха! Взрослые любят отмочить такие шутки.

Но ни мама, ни щекастый не рассмеялись. У дядьки лицо как-то совсем упростилось; он с тупым видом уставился на мать, а та покраснела и визгливо приказала Ксении сейчас же прекратить действовать им на нервы.

Ксения сползла под стол от хохота (ЭТО ДОРААААХАХАХАДА), но оттуда ее вытащили, и по глазам матери она поняла, что та разъярилась не на шутку. Ей отвесили подзатыльник и снова усадили за стол, велев прийти в себя, но теперь, после того как ЭТОЖЕДОРАДА объявилась у Ксении в тарелке, легче было пробежать по потолку, чем успокоиться. Мать начала жаловаться на дочь Щекастому, а Щекастый заметил, что на самого избалованного ребенка всегда найдутся правильные меры воздействия, вот, скажем, не читала ли Наталья Петровна рассказ известного писателя Аверченко «Берегов, воспитатель Киси»? Нет? Он настоятельно рекомендует! Будет счастлив, если Наталья Петровна сможет принять на вооружение некоторые методы, которые, возможно, не одобряет современная так называемая гуманистическая педагогика, но которые великолепно зарекомендовали себя для исправления педагогической запущенности…

Он все говорил и говорил, словно масло размазывал жирным слоем по хлебу, все напластовывал тускло-желтые слова, а Ксения ненавидела хлеб с тошнотворным маслом, и к тому же она ведь не дура, она понимала, что он говорит о ней, и говорит нехорошее. Ей уже было не смешно, но она продолжала смеяться, чтобы он не подумал, будто своей дохлой дорадой так запросто заткнул ей рот. Ксения давно заметила, что когда она начинает смеяться, взрослые как-то теряются.

Этот не потерялся, а оскорбился.

«Я извиняюсь, конечно, Наталья Петровна, но это ведь хамство чистейшей воды, – сообщил он. – Невербальная агрессия, вы заметили? Ничем не спровоцированная, я особенно хочу это подчеркнуть».

«Очкарик, в жопе шарик поехал на футбол! – выразительно продекламировала Ксения. – Очки ему разбили, сказали: это гол».

Щекастый побагровел и снял очки. Ну точно: зенки у него были как яичные белки, в которых плавает сероватый переваренный желток.

«Что, яйца решил проветрить?» – обрадовалась Ксения.

На этом их совместный ужин и закончился.

Вскоре после этого ее отправили к бабке.



…Кружка звякнула на крыльце. Бабка пила воду. Если бабка начинала делать то, чего обычно не делала, значит, что-то серьезно пошло не так.

И точно: когда Тамара вошла в дом, она не накинулась на Ксению – почему на постели валяешься?! – а села на стул и уставилась в пустоту.

Глаза у нее тоже стали пустые, как две миски, вылизанные голодными собаками. Ксения повозилась, чтобы бабка заметила ее и устроила выволочку. Вызверится на нее бабка или нет?

Бабка молчала. Не замечала ни кровать свою, ни внучку на кровати.

Ксения восстановила мысленно, что произошло этим днем. Бабка за завтраком была такая же, как обычно, значит, причина спрятана в следующих нескольких часах.

Вроде бы ничего особенного. Утром зашла тетя Маша. Нарядная! В платке, как будто в церковь собралась! Ксения ее даже не узнала в первую минуту и чуть не закатила скандал, но едва услышала, что предстоит идти на озеро, передумала.

Пока они были на озере, бабка навестила Колыванова.

Что еще?

Ничего.

Неужели Валентин Борисович наговорил ей чего-то страшного? Нет, от него такой подлости ждать нельзя.

Тогда что происходит?

И зачем вообще она побежала к Немцу? Как пить дать, советоваться, или пожаловаться, или наябедничать на нее, Ксению.

Но Ксения поводов не давала.

Правда, на прошлой неделе они отчаянно поругались из-за мертвецов. Бабка считала, что размороженную куриную печенку унес Федор, ее двоюродный дед, а Ксения стояла на том, что это кошка Дорады постаралась. Хитрая Люшка открыла для себя лаз в сетке на кухонном окне и бессовестно подворовывала.

В пользу версии Ксении говорил кровавый след от размазанной печенки, тянущийся к окну. Но бабка раскричалась, что дед обожал печень в молоке, к тому же суббота – это его день, жена всегда отпускала его по субботам проведать родню.

Федор был умный. Он объяснял, чем нужно закупаться, гречкой или, допустим, солью. Рассказывал, какая будет зима: снежная или не очень. Предупреждал о заморозках. Полезный был покойник этот Федор, совсем не то, что второй дед, Алексей, который только расстраивал бабку и ничего толкового не говорил.

– Порядка нету, – вдруг сказала Тамара скрипучим голосом.

Ксения обрадовалась было, что это о ней, но оказалось, что бабка разговаривает сама с собой.

– Кто в землю, тому положено в земле, – бормотала бабка. – Кроме среды и субботы. А так что же получается? Привели, а обратно – забыли? Может, не далась? Пестуны-пестуны, ох, а нам-то что делать?

Бабка раскрыла ладонь, сосредоточенно уставилась на нее, снова что-то обдумывая.

– Через воду? Нельзя. – Она загнула большой палец. – По огню? Уйдет. – Загнула указательный. – Яма – она яма и есть. Ох, напасть на наши головы. Она если зубами будет рвать, тогда как быть? Зубы-то у нее хорошие, Каплан делал, Каплан плохого не делает, я сама у него мосты ставила в девяносто шестом… или в девяносто седьмом?..

Она задумалась, шепча себе под нос, перебирая даты, как горох.

Затем поднялась, кряхтя, подошла к своим истуканам. Принялась трогать ягоды клюквы перед ними. Бормотала теперь совсем уже тихо.

Ксения сползла с кровати, подкралась поближе. Но разобрать по-прежнему не могла ни слова. Зато увидела, что Тамара делает. Бабка давила ягоды. Положит одну на ладонь, а пальцами другой руки давит, точно клопа. И соком обмазывает разинутые пасти своих каменюк, красит им рты изнутри.

Ксении стало не по себе.

Последний раз бабка обращалась к камням, когда меняла ей имя. Ксению привозили в деревню и раньше, – изредка, когда матери взбредало в голову проверить, как дела в Таволге. И никогда, ни единого разика не называла ее бабка Алисой. «Алиса – это кошачья кличка, – отрезала она однажды. – Ребенка так звать – грех».

До шести лет Ксения была «деточка».

А потом мать оставила Алису в деревне на целую неделю. Сразу после ее отъезда бабка подвела девочку к идолам, заставила вложить пальчики в пасть самого страшного. Алиса хотела зареветь, но Тамара так глянула, что она прикусила язык. Стояли, молчали. Девочка шмыгала носом.

– Когда родилась? – прокаркала бабка.

Алиса не сразу поняла, что спрашивают именно ее.

– Я не знаю… – Она и впрямь не помнила, когда у нее день рождения.

Бабка обругала ее бестолочью, усадила на стул и отправилась искать сотовый, чтобы позвонить матери. Выяснилось, что родилась Алиса пятого февраля. Бумажку с корявой надписью «пятое февраля» бабка положила в рот каменному чудищу, размазав по ней ягоды земляники, вытащила на следующее утро. Что уж там бабка вычитала на ней, Алисе известно не было, но Тамара взяла ее за руку, отвела к Беломестовой, у которой был дома компьютер и более-менее нормальный интернет, и вместе они нашли сайт со святцами. «Ксения», – прочла бабка, когда ткнули в пятое февраля.

Выпрямилась, вполне удовлетворенная.

Имя легло на девочку, как родное. В глубине души она всегда ощущала, что имя Алиса существует отдельно от неё. В «Алисе» сидела лиса, разложив вокруг лапок пушистый хвост, а где лиса – там и заяц, и нора, а в норе – барсук, а над норой – сосна с дуплом, в котором обитают белки, и все эти звери жили, прыгали, ссорились, спали и ели в ее собственном имени, так что для самой девочки места там почти не оставалось.

«Ксения» было имя просторное, как комната. Алиса вошла в него, огляделась. И поняла, что она здесь хозяйка.

Впервые в жизни у нее появилось что-то по-настоящему свое.

Игрушки мать могла забрать в любой момент, чтобы подарить сыну или дочери одного из своих щекастых. Так исчезли заяц Яша и безымянный медвежонок с заштопанным ухом. А вот имя – имя полностью принадлежало девочке. Его не отнимут.



– Где две беды, там и пять, – сообщила бабка.

Ксения не выдержала.

– Бабушка, что случилось?

Даже на кукушку в часах Тома обратила бы больше внимания. Она ходила, бормотала, шепталась со своими идолами, и постепенно из ее бормотания перед внимательно слушавшей девочкой стала вырисовываться картина случившегося. Ксения сначала обмерла, потом догадалась спрятаться под стол. Затаилась, забывая дышать.

Бабка уже стала сама не своя. Накричала на кого-то: «Говорила ведь, давайте с вами пойду! Куда вы ее понесете? Где положите? А вы – сами справимся, сами! Напортачили, бестолочи! А Тамара исправляй».

Ой-ей, думала Ксения. Теперь все изменится.

Смерть вернулась из леса.

3

Что произошло в сарае? Этот вопрос не давал Маше покоя. Старуха заманила ее туда и собиралась столкнуть в погреб? Если нет, почему он был открыт? Ксения утверждает, что ее бабушка всегда опускает крышку. И если Пахомова оставила его распахнутым специально, была ли эта ловушка устроена специально для Маши, или Тамара Михайловна поджидала первого попавшегося беднягу?

– Не слишком-то большой у нее был выбор, – бормотала Маша, растапливая печь.

К ночи обещали похолодание.

Ей нравилось топить печь, нравилось выбивать половики. Проветривать, вытирать пыль, выгонять мух. Заботиться не только о себе, но и об этой старой, довольно тесной и не слишком-то уютной, по правде сказать, избе.

Когда Маша впервые вошла в Татьянин дом, у нее перехватило дыхание. Она оказалась в знакомом, почти родном интерьере. Выцветшие обои в зеленую полоску. Диван под флисовой накидкой. Лаконичные фарфоровые статуэтки на книжной полке, коробка с деревянными бочонками лото на подоконнике: способ скрасить вечера, почти забытый с появлением телевизора. И сам телевизор, вполне приличная «плазма» на стене, где когда-то висел ковер: об этом свидетельствовал прямоугольник, внутри которого бумажные обои сохранили первоначальную яркость цвета.

Интерьер был Маше знаком, потому что с той же функциональной простотой была обставлена дача ее дедушки. Дачу Маша не просто любила – дом был частью ее. И когда дед продал его, Маша ощутила себя так, словно из нее вырезали кусок ее самой. Без этого фрагмента можно было функционировать, но его отсутствие постоянно ощущалось. Она превратилась в инвалида, чья ущербность не была видна никому, кроме нее. Ее даже мучали фантомные боли: она тревожилась, застраховали ли в этом году дачу от пожара, листала прогноз погоды, и только увидев «Синоптики обещают дождливое лето», вспоминала, что беспокоиться уже не о чем.

На дачу она больше никогда не приезжала. Может быть, ее купили добросердечные люди. Может быть, они пустили бы Машу внутрь, позволили побродить по саду, откусить от кисловатого жесткого яблочка старой китайки. Может быть. Но старый дом, подобно кораблю, исчез с ее радаров навсегда. Он не уплыл, а затонул. Погружаться на дно, плыть над заросшей водорослями палубой, слыша собственное тяжелое дыхание… Зачем? Даже богатое воображение ни на секунду не помогло бы ей поверить, что она снова отправляется на нем в плавание.

В этом заключалась еще одна причина, отчего Маша с готовностью согласилась на неожиданную просьбу Татьяны. «Дом, свой дом!»

Да, комнаты были похожи на те, в которых они жили с бабушкой и дедушкой. Тем острее ощущалось несходство всего остального, что было вокруг. Таволга не походила ни на одно из тех мест, где Маше доводилось бывать прежде. Она как будто оказалась в стеклянном шаре с метелью, только вместо снега здесь падали желтеющие листья берез. В шаре, где всегда одно и то же время года – «на исходе лета».

Она до сих пор на стыке августа и сентября попадала в безвременье, где была счастливой и в то же время встревоженной маленькой девочкой, которой почему-то не нужно идти в школу, и счастливой, но встревоженной девушкой, которой не нужно идти в институт. Словно эти, более ранние ее личности отпечатались ярче, чем нынешняя.

Безвременье. Подаренные две недели – светлые, но отзывающиеся в сердце смутной тоской. Как будто она, радуясь паркам, теплым солнечным улицам, поздним цветам и дымным запахам, в то же время в глубине души понимала, что должна быть не здесь. Но где?

Чем-то это ощущение было сродни тому, что охватывало ее каждое первое января. На один день реальность истаивала, приобретала зыбкость и сумеречность. Потому-то так тянуло к вчерашним салатам и бутербродам с икрой, подсыхающим в холодильнике, – они неоспоримо овеществляли эту реальность, придавали ей плотности, набивали материей жизни, словно опадающее тельце куклы – грубой ватой.

Все эти дни Машу тяготило, что приходится балансировать на грани правды и вранья в телефонных разговорах с мужем. Узнай Сергей, как обстоят дела на самом деле, он примчался бы к ней. «Оставаться там одной небезопасно». Она прямо-таки слышала, как он произносит это.

– Таволга – довольно большое село, – сказала Маша на второй день, почти не погрешив против истины. Таволга действительно была когда-то большим селом. Жителей кот наплакал, но ведь об этом ее никто не спрашивал. – Дом совсем простой, изба-пятистенок, но, знаешь, построена на совесть. Внутри тепло, уютно. Даже не знаю, что тебе еще рассказать. В общем, я собираюсь здесь работать, работать и еще раз работать.

– А курицы?

– А, их всего дюжина, – небрежно отозвалась Маша. – Совершенно беспроблемные птицы.

– Не сказал бы я, что они беспроблемные, – недоверчиво отозвался Сергей. Маша запоздало вспомнила, что в детстве его отправляли в деревню к бабушке и куриный быт ему неплохо знаком.

– Сейчас ведь все не так, как прежде, – исправилась она. – Например, в курятнике стоит автопоилка. И гуляют они в закрытом вольере, так что мне не приходится ловить их по соседям или отбивать у собак. Всех обязанностей – только засыпать корм утром и собрать яйца. Ничего сложного.

Маша подумала, что слишком напирает на отсутствие сложностей. Но Сергей не обратил на это внимания.



Итак, она загнала себя в ловушку. Ей не с кем было посоветоваться о происходящем. Она представила лицо мужа, когда он услышит, что его жену безумная старуха пыталась столкнуть в погреб. Или не пыталась? «Мое воображение может работать против меня, – трезво признавала Маша. – Я городской человек, попавший в чуждую мне среду. Я бываю склонна к преувеличениям. В моей профессии необходимо уметь создавать историю из любого незначительного события, и я это умею. Может быть, я все придумала? Раздула серьезную угрозу из старческой забывчивости?»

Она раз за разом прокручивала в голове воспоминания о том, как все произошло – от первой встречи до той минуты, когда Тамара Михайловна ушла, поклонившись напоследок. И в конце концов вынуждена была признать, что все случившееся выглядит более чем скверно.

Будь Пахомова одинокой старухой, Маша просто держалась бы от нее подальше до своего отъезда. Но с ней жила Ксения – и это все меняло.

«Я подумаю об этом завтра».

Маша взялась за перевод, чтобы отвлечься, но вместо кротовьей норы перед ее мысленным взором открывался квадратный проем погреба. Она прикинула, не позвонить ли Татьяне. Но чем могла помочь Муравьева из другого города? Подтвердить или опровергнуть ее подозрения насчет душевного здоровья Пахомовой? Звонок был бы не более чем средством переложить ответственность на чужие плечи, а Маше это претило.

Что ж, остается одно. Маша проверила, прогорели ли дрова в печи, накинула куртку и вышла из дома, в туман, который вновь съел и лес, и сад, и неумолимо подбирался к дому.

4

– Ты, я смотрю, все на закате являешься, – шутливо сказала Беломестова, снова выйдя ей навстречу прежде, чем Маша успела дойти до калитки.

– Здравствуйте, Полина Ильинична. Как вы узнали, что я к вам иду?

– Я по вечерам люблю разложить пасьянс. Возле окна светло. Когда кто-то появляется на дороге, сразу видно. Пойдем, зябко на улице стоять.

Машу, к ее удивлению, провели в дом. Правда, Беломестова усадила ее на застекленной веранде, а не в теплых комнатах, но, по сравнению с первым визитом, это был прогресс.

– Чаю?

– Спасибо, Полина Ильинична, с удовольствием.

Хозяйка направилась к кухне, но остановилась на пороге.

– Может, ты поужинать хочешь? Я-то сама по вечерам не ем, а ты молодая, сильная – должно быть, постоянно голодная ходишь?

– Нет-нет, спасибо!

– Ну, смотри. Проголодаешься – скажи, не стесняйся. Я тебе супчику согрею или картошки отварю. Мы тут привыкли без церемоний. Постороннему человеку, может быть, кажется, что это… – она замялась… – бескультурно…

– Что вы, вовсе не кажется, – заверила Маша. Беспокойство хозяйки тронуло ее. – Просто я дома поела. А вот если у вас осталось печенье, которым вы меня угощали… мягкое такое…

– А, это «фантики», – обрадовалась Беломестова. – Чудесное, я говорила.

Она вернулась с чайником и печеньем, накрыла на стол. Перемещалась Беломестова легко, практически беззвучно, и даже чашки с блюдцами не звякали, когда она ставила их перед Машей. В глубине дома работал телевизор. Когда Беломестова приоткрывала дверь, до Маши доносились голоса сериальных актеров, деревянные и плоские, точно дешевые отрывные спички. Она представляла, как они бесконечно чиркают ими, не высекая ни единой искры.

Низкий потолок. Тени по углам. За окном – темнеющий сад. Дом Беломестовой стоял выше, чем Татьянин, и туман еще не дополз сюда. Может, и не доползет, подумала Маша. Она почувствовала, что успокаивается – по-настоящему успокаивается, впервые за весь день. Паук карабкался по невидимой ниточке вдоль оконной рамы, строча длинными ногами. В телевизоре кто-то гнусаво признавался в любви.

– Опять про Марину будешь расспрашивать? – спросила Беломестова, разлив чай.

Маша покачала головой.

– Полина Ильинична, вы не замечали серьезных странностей за Тамарой Пахомовой?

Она сделала ударение на слове «серьезных».

– Да я вовсе никаких не замечала, – не задумываясь, ответила Беломестова. – Пока ты не пришла и не рассказала про Якимову. Память, видать, подводит ее, раз и фамилию перепутала, и возраст. Но прежде этого не случалось, а может, просто в глаза не бросалось. Живешь-живешь рядом с человеком, изменения в нем накапливаются незаметно… А потом раз – и карстовый провал. У нас тут встречаются провалы, кстати. А что тебя встревожило? Я ведь вижу, ты беспокоишься.

– Сегодня я заходила к Пахомовым, – подбирая слова, начала Маша, – и Тамара Михайловна вела себя странно.

– Ну, как именно – странно? Странности тоже разные бывают…

– По-моему, она хотела столкнуть меня в погреб.

Маша ожидала, что Беломестова поднимет ее на смех, но хозяйка нахмурилась и поставила на стол чашку с петушком.

– Как так – столкнуть?

– Тамара Михайловна попросила помочь ей вытащить банки, завела меня в сарай и, подталкивая в спину, заставила подойти к погребу. Он был открыт. Она не включила свет в сарае, поэтому я в темноте ничего не видела. Не свалилась туда по чистой случайности. Потом прибежала Ксения, и Тамара Михайловна ушла.

– А банки? – спросила Беломестова с таким озабоченным видом, словно судьба консервированных овощей волновала ее в этом происшествии больше всего.

– Банки остались на месте, – с некоторой язвительностью сообщила Маша.

Беломестова помолчала, задумчиво постукивая ложечкой о край блюдца.

– Машенька, ты уверена? – спросила она наконец.

– Нет, – честно ответила Маша. – Может быть, Тамара Михайловна забыла, что не закрыла крышку. А потом ей стало неловко. Я не знаю. Но меня это беспокоит.

– Охо-хох…

Беломестова помрачнела.

Маша была почти уверена, что ее слова не будут восприняты всерьез, что Беломестова начнет посмеиваться и переубеждать, и реакция старосты приятно удивила ее.

– И ведь не проверишь никак, что она нынче выкинула… – пробормотала Беломестова. – Машенька, давай вот как сделаем: я завтра дойду до Пахомовых. Поговорю с Томой. Побуду у нее. Если что-то замечу… Ну, тогда станем думать. Если все будет нормально, то понаблюдаю еще. И Немца попрошу, чтобы приглядел. Валентина нашего.

– Спасибо, Полина Ильинична. – Маша, не рассчитывавшая на такой результат, обрадовалась. – Я только за Ксению опасаюсь. Вы не считаете, что лучше было бы отправить ее в город, к матери?

В стекло снаружи шумно ударилась ночная бабочка.

Беломестова тяжело поднялась. Короткий разговор с гостьей как будто прибавил ей лет. Маша невольно почувствовала себя виноватой: гонец, приносящий дурные вести. Всем этим людям нелегко приходится в Таволге. Ухудшение состояния любого из них – удар по маленькой общине.

– Я тебе кое-что покажу. – Беломестова вздохнула. – Не очень это хорошо, потому что никто меня не уполномочил, но выбирать не приходится. Лучше один раз увидеть, чем слушать мои пересказы. Доливай сама чайку, не стесняйся.

К первой бабочке присоединилась вторая, такая крупная, что Маша поначалу приняла ее за летучую мышь. Бабочка села на подоконник снаружи. Пушистые крылья цвета шоколада с седым налетом медленно закрывались и распахивались снова. Что-то таилось жутковатое в этом создании, и Маша, подошедшая было ближе, чтобы рассмотреть узор на крыльях, отвела взгляд.

Беломестова вернулась. Она несла сотовый – не из кнопочных динозавров, как у Колыванова или Пахомовой, а еще не успевшую устареть модель в кокетливом розовом чехле с цветами. Маша, усилиями Илюшина, который боготворил гаджеты и регулярно просвещал ее о новинках этого технологичного мира, немного разбиралась в телефонах.

Придвинув стул к Машиному, Беломестова позвала:

– Иди сюда, смотри.

Она выбрала видео, увеличила громкость звука. На экране появился Колыванов в своем неизменном пиджаке.

– Здравствуй, милая моя, – ласково сказал он. – Как тебя зовут?

– А-а-а-алиса…

На первой букве девочка долго набирала воздух, а затем резко выдохнула.

– А меня Валентин Борисович. Будем знакомы. Ты любишь животных, Алиса? У меня живет собака, я назвал ее Ночка. Может быть, вы захотите познакомиться?

Маша отдала должное мягкой и в то же время уважительной манере, в которой Колыванов вел разговор.

– Баааааюсь собак! – выкрикнула девочка.

И вдруг заговорила – сумбурно, быстро, неразборчиво. Это был, кажется, поток испуганных жалоб. Маша смотрела, широко раскрыв глаза. Больше всего ей хотелось отвернуться, но она не могла оторвать взгляд от ребенка. Ничего общего он не имел с той девочкой, с которой она несколько часов назад ловила лягушек на берегу лесного озера.

Перекошенное лицо, наполовину закрытое сальными волосами. Выдвинутая вперед челюсть. Плечики, скрученные вперед, словно в попытке закрыть грудную клетку. Судорожные взмахи руками.

– Подожди-подожди, ты торопишься, – все с той же мягкостью и полным отсутствием смущения от ее поведения сказал Колыванов. – Попробуй, так сказать, объяснить помедленнее. Я не умею понимать, когда быстро говорят. Ты уж не сердись.

Пауза. Девочка вся скукожилась – и вдруг распрямилась.

– Я говорю, что любая собака имеет право укусить человека, и ей ничего за это не будет, – чрезвычайно четко произнесла она, преувеличенно артикулируя. – Потому что собак судить нельзя. Такой закон.

Камера остановилась на девочке и больше не сходила с ее лица.

– Хм-хм… Это, безусловно, верно, – прозвучал голос Колыванова. – Но есть, так сказать, нюанс. За собаку отвечает ее хозяин. Если собака кого-то обидела, то его будут судить. Такой закон.

Маша обратила внимание, что девочка все время таращится на потолок.

– Ты не могла бы посмотреть на меня? – попросил Валентин Борисович.

– Нет! – резкий выкрик. – Ты меняешься!

Колыванов, видимо, не нашелся что возразить.

– Ладно, смотри куда тебе удобно, – согласился он после недолгого молчания. – Расскажи, что ты любишь? Ну, что тебе нравится?

– Танцевать!

Девочка конвульсивно задергалась на диване, не отводя взгляда от потолка. Движения выглядели так, словно Ксению опутали невидимыми веревками, прикосновение которых причиняло ей боль.

– Выключите, – попросила Маша, не в силах больше выносить это тягостное зрелище. – Полина Ильинична! Выключите!

– А? Ох, да-да, выключаю! – спохватилась Беломестова. – Ты меня извини, Машенька, я тебя не подготовила… Нужно было предупредить, конечно. Мы-то ее именно такую увидели. От Ксении, знаешь, пахло. Она не переносила мытья, каждый раз со скандалом приходилось тащить ее в баню, буквально силком, за плечи и за ноги… Если бы кто-то со стороны нас увидел, он бы вызвал полицию – она же кричала, вырывалась. В самой бане, правда, успокаивалась, как только ее обливали из тазика. Поначалу этим занималась я, она почему-то воспринимала принуждение с моей стороны спокойнее, чем с бабушкиной, а через пару месяцев уже и Тома подключилась. Что еще? Невозможно было заставить ее смотреть в глаза, ну просто ни в какую. Много всего было. Один давний знакомый Валентина Борисовича надоумил нас делать видеозаписи. Он опасался, что мать Ксении с ее новым мужем могут объявить, что это Тома довела девочку до такого состояния… Не знаю, зачем бы им это понадобилось, потому что ведь мать, собственно, и была инициатором переезда Ксении, но он сказал, что перестраховаться не помешает, и мы с Валентином Борисовичем решили прислушаться к его словам. Со дня этой записи прошло… дай-ка сообразить… полтора года, да. Чуть поменьше.

– Но что вы с ней сделали? – потрясенно спросила Маша. – Неужели нашли врача?

– Что ты, какой врач! Это все заслуга Томы. Тома заботилась о ней, как считала нужным. Только и всего. И мы с Валентином поначалу были на подхвате. – Беломестова устало потерла виски. – Теперь ты понимаешь, почему я не уцепилась сходу за твою идею – отправить Ксению обратно в город, к матери? Мы помним, в каком состоянии она привезла ее к нам. А посмотри на нее сейчас… Это другой человек! Очень жалко ее туда возвращать. Я поговорю завтра с Томой, а там видно будет. Ты никак не поймешь одного…

Она замолчала, кажется, пожалев о том, что начала говорить.

– Не пойму чего? – спросила Маша, со спокойным интересом глядя на нее. – Может быть, вы скажете, а я постараюсь понять?

Беломестова усмехнулась, словно говоря: постараться-то ты, может, и постараешься, да что толку.

– Ксения – это часть Таволги, – медленно, неохотно сказала она. – Да что там: она уже и есть Таволга. Вот так получилось. Не местным это сложно объяснить. Да и зачем?.. В чужих объяснениях никакого толку нет. Польза бывает только от тех мыслей, до которых сам додумался. – Она легонько постучала указательным пальцем по виску. – У нас тут, если со стороны поглядеть, жизнь не очень веселая и интересная. Скудная. Тяжелая. Не совсем нормальная. Но для девочки – самая подходящая. Ты думаешь, у Тамары странностей мало?

Маша так вовсе не думала. Она считала, что Тамара – одна большая странность, и передать ей девочку, точно надоевшую собачонку, могла только бессовестная и совершенно равнодушная к ребенку мать. Но Полина Ильинична не обратила на ее протестующий жест внимания.