– Над проектом работают главные специалисты российского филиала, – сказал Лыков, улыбаясь так же белозубо и неестественно, как и люди на слайде. – Отдельно я хотел бы выделить лучшего разработчика нашей команды, Чжана Павла. Мы не успеваем записывать его идеи.
Все посмотрели на Павла, и тот кивнул, чувствуя, как кашель снова царапает горло.
– Надеюсь, в следующий раз Павел покажет нам свою презентацию. Уверен, ему есть о чем рассказать, – добавил Лыков, отчего в Павле с новой силой вспыхнула злость.
Хочет подколоть? Не выйдет, Павел и сейчас бы сделал в сто раз лучше, если бы ему предложили и предупредили.
Почему-то вспомнился выпускной год в школе, когда ему не дали золотую медаль, завалив на ОБЖ и технологии, хотя выпускные экзамены он сдал лучше всех, причем на год раньше. Она не имела большого значения при поступлении, эта медаль, но на душе скребли кошки. Хотелось выйти и крикнуть в лицо им всем: директору, завучу, училкам в гипюровых лоснящихся платьях – о несправедливости, о том, что он должен был получить на самом деле, и они все знали это. Но он промолчал, начало выпускного просидел в углу спортзала, глядя, как знакомая шпана притирается к девчонкам в танце, потом ушел, помня слова отца.
Он все получит, что заслуживает, только позже.
Господин Фань кивнул Павлу.
– Нужно добавить еще одну функцию, – сказал он. – Мы бы хотели не только отслеживать исходящие сигналы чипов, а иметь возможность выборочно отправлять входящие сигналы.
– Вы можете это делать, – с готовностью ответил Лыков. – Рассылать визуальные информационные сообщения отдельным пользователям.
Господин Фань улыбнулся, не размыкая губ.
– Мы знаем, вы проделали замечательную работу. Я говорю немного о другом. О возможности отдавать чипу команды. Скажем, менять настройки в целях общественной безопасности. Наши американские коллеги сказали, что это возможно.
Все посмотрели на Маршенкулова, а тот замялся, не зная, как объяснить и вместе с этим обойти увесистый намек на конкурентов.
– К сожалению, это трудновыполнимо. И будет не совсем этично с нашей стороны, противоречит законам САГ, понимаете? Вдруг доступ к этой функции попадет не в те руки? Миллионы людей окажутся в опасности.
– Мы понимаем, – закивали господин Фань и господин Ли. Если они и были разочарованы отказом, то не подали вида.
Кашель не отступал. Еле дотерпев до конца презентации, Павел вывалился в коридор и прочистил горло. Рявкнул, чихнув – в носу свербело так, что слёзы заволокли глаза. Нащупав в кармане брюк скомканную влажную салфетку из туалета, Павел кое-как ее расправил и высморкался. Кто-то толкнул его локтем, пронесся размытой слезами тенью.
– …Документы на здание и землю под ним у меня в порядке, – голос Лыкова стремительно удалялся по коридору, затихая. – Это моя собственность, за которую я плачу налоги, никаких договоров купли-продажи я не заключал. Если город попробует ее присвоить, я приду к вам с адвокатами и репортерами…
Павел усмехнулся, сжал салфетку в кулаке. Оказывается, и в мажорском королевстве не всё было спокойно. Маленькая, но радость.
Вернувшись в конференц-зал, Павел позвал китайцев выпить и вполне натурально удивился, когда ему сказали, что уже собираются вечером в караоке на Камергерском. Разумеется, его пригласили, и он очень этому обрадовался, ведь он знал назубок всю китайскую попсу, которую любили ставить в KTV, – не потому, что та ему очень нравилась, а по долгу службы. По той же причине он притворялся, что вливает в себя водку.
Поблагодарив еще раз господина Ли и господина Фаня, Павел поспешил работать, сделав пометку в календаре с напоминанием купить подарки. Приходить с пустыми руками к старшим по должности было нехорошо.
– Да, – ответил на звонок, раздумывая, что́ взять: водки, икры или всем по матрешке, и хватит.
– Паша, – сказала Соня в наушнике. Голос ее прерывался, будто она звонила из подвала. – Паша, я в полиции. Вытащи меня отсюда.
12
Валерка даже в детстве был проблемным. Добрый парень, но ходил по легким, давно проторенным дорожкам, которые вели из Костеева прямо на дно. Теперь, в свои двадцать пять, он так нигде и не работал, перебивался мелочью: то собирал металлолом по окрестным деревням, то помогал на стройках. И Соне всё меньше хотелось отвечать на его звонки, даже на простое аудио. Уже не вернуть брата, который чинил ей велик, разогревал обед и надавал по морде пацану из соседнего подъезда, когда тот отобрал у Сони куклу и бросил за забор воинской части. Того брата заменили долговязым гаденьким мужиком без определенных занятий и взглядов на жизнь.
– Ну и как там в Москве? Всё за прилавком стоишь? – спросил он веселым тоном.
Снова напился? Или просто настроение хорошее? Впрочем, грань между трезвым и пьяным поведением у Валерки давно стерлась, теперь даже с утра он говорил развязно, слегка мяукал, проглатывая части слов.
– Вроде того. А твои дела как?
Валерка фыркнул:
– А из моего окна тлен, разруха, днище дна.
– Работу нашел? – спросила Соня, заталкивая вещи в рюкзак. Глянула на часы: время еще было.
– Есть кой-чё. Я, короче, думаю через месяц покалымить, тут мужик один хочет с пчелами замутить фишку, мед гнать в Китай оптом. Типа экологически чистый, китайцы это дерьмо хавают только так. Я буду за ульями смотреть, когда он их в поле вывозит.
Очередной замок на песке.
– Ты где сейчас?
– У мамки, где ж еще.
Валерка затянулся, шумно выдохнул в трубку. Где-то в стороне галдели дети, и Соня представила, как брат сидит на лавке у подъезда, широко расставив ноги. За его спиной – похожая на коробок пятиэтажка, в которой они с Валеркой выросли, перед ним детская площадка, где они по очереди играли в «Майнкрафт» на телефоне, – Валерка отбирал его у мелкого Ромы, который таскался за ними хвостом.
Соне тоже захотелось покурить, и она потянулась к пачке «Шуанси». Вдохнув горький дым, она ощутила, как дрожит – то ли от разговора, то ли от предстоящей вылазки на небоскреб.
– Антон всё еще с вами живет?
Антон был новым маминым мужем, пародией на умершего отца. Невысокий, с волосами, стянутыми резинкой в жидкий хвостик, с влажным взглядом и зеленоватой кожей, он ходил по лесным озерам, которые знал наперечет, и всегда возвращался с рыбой. Сам же ее потрошил и чистил: мамка не умела, только бросала на сковороду, обжаривая до жесткой корки. «Хорошо идет под пиво», – говорила.
– Ну да. А ты с кем? Папика нашла?
– Валер, я сто раз повторяла: я здесь учиться, а не папика искать.
– Да ну хорош, дура, что ли? В Москве умнее тебя хватает, со всей страны едут. Мужика надо искать, пока не растолстела.
– С чего я должна растолстеть, Валер?
– Да вы все жирнеете, чё!
– По своим бабам не суди, пожалуйста.
Валерка хохотнул, приняв ее слова за шутку. Соня не улыбнулась, она злилась, что все кому не лень лезут в ее дела. Занялись бы сперва своими.
– Знаешь, я пока в завязке, – мечтательно сказал Валерка. – Свободен, как ветер, и всё такое.
Это означало, что его снова кто-то бросил. Может, руки распускал, может, мать помогла, ведь ее Валере не всякая подойдет.
Соня поискала шапку и тряпичную маску на лицо, тоже сунула в рюкзак.
– Ты калмыку своему предложи медом заняться, пускай деньжат подкинет. Будет сплавлять через границу.
– Он не калмык, он – китаец. Наполовину.
– А выглядит один в один калмык. Щас многие китайцами прикидываются, телочек так снимают, типа «я китаец, я китаец», а сам из села под Элистой приехал. Сколько ему, лет девятнадцать?
Соня пожалела о совместном фото, которое разместила в качестве юзерпика. Теперь начнутся ненужные расспросы.
– Нет, он старше тебя. И вообще, он вырос в России, а значит, русский.
– Ну да, а я – Димаш Кудайберген, платиновый голос Казахстана, – захохотал Валерка. – Ты скажи ему про мед, я серьезно. Вдруг захочет? Ему процент перепадет.
Меньше всего Паша ассоциировался с торговлей медом. Как и Валера, впрочем. Наверно, это было единственное, что их объединяло.
– Ладно, мне пора. Маме привет.
– Она обижается, что ты ей не набираешь. Боится, что ты у себя в Москве побираешься, без денег сидишь.
А вот это уже нечестно, мама могла и сама позвонить, но не звонила. И отвечала через губу, словно не хотела с Соней говорить, критиковала постоянно. Ну и смысл был ей набирать?
Но ничего из этого Соня не сказала вслух.
– Пока, Валер, – и положила трубку.
Когда звонок завершился, в очках возобновилось видео, которое Соня смотрела до звонка Валерки: новый ролик «контрас», заспамивший рунет. Обычно Соня находила их на пиратских сайтах с фильмами. Стоило запустить любой, да хоть «Иронию судьбы», – и поверх всплывали десятки окон с рекламой, порно, а между ними новостная сводка «Контранет» с неизменной маркировкой «скажи нет слежке».
«Не надо нам их здесь. – Мужик указывает на трехметровый сетчатый забор, что идет вдоль поля к горизонту. На поле за забором сонно летают квадрокоптеры, распрыскивают пестициды. Через дорогу примостился неказистый дом, обшитый сайдингом. – Всё застраивают, всю Чувашию скупили, на ихнем лопочут, ничего не понятно, только гав, гав, колючку накрутили – не пройдешь. По судам ходили – всё без толку. У нас сейчас китайцам везде зеленый свет. Общежитие на тыщу человек построили, магазин у них там свой, город целый. Ты вот ходил мимо, видел наверняка. С автоматами охрана на воротах. Они в кого стрелять собрались? В нас?»
«Вы говорите, что вам не понятна их речь, – говорит интервьюер. Его лица не видно, а голос изменен – слышны металлические нотки. – Вы не думали выучить китайский? Сейчас это международный язык».
«Да ты попробуй его выучи, международный язык этот! Пускай учат депутаты с торгашами, те, кто землю продает. А у нас русский поселок, и говорим мы по-русски, чуваши вон, у себя в деревне, на чувашском, а китайский тут куда? Зачем?»
«Другие жители с вами не согласны. Они говорят, китайцы им много платят».
Мужик морщится, борозды на отекшем, выдубленном лице приходят в движение.
«Да то так, – машет он рукой и отступает к крыльцу, шарит рукой под доской, вытаскивает пачку сигарет. – Идиоты».
«А бизнес свой хотите сделать? Как у китайцев. Или хозяйство свое, ферму».
«Чтоб бизнес делать, деньги нужны. А скот пасти негде, поля все частные…»
Раскисшая проселочная дорога, облупленное, когда-то голубое здание, вывеска «Чувашпотребсоюз ПРОДУКТЫ», трещина в стене, над трещиной блок кондиционера. Собаки грызутся, катаются в грязи. За полем трубы, дым.
«Ну а что, земля-то не нужна никому. – Бабка опирается на грабли, щурится, солнце бликует на стеклах очков. За приоткрытой калиткой мекает коза, рядом на досках свалены пластиковые тазы: голубые, розовые, будто разделенные по полу. – Сорняки одни, мусор валялся. Сейчас хоть перепахали ее, засеяли чем-то, хоть кто-то порядок навел. Работа появилась. Сын устроился, какие-никакие, а деньги. Пенсии-то нет у меня».
«Ваш сосед считает, что китайцев здесь быть не должно, – снова измененный голос. – Разве вы сами, местные, не подняли бы бизнес? Если бы дали деньги, вы смогли бы себя прокормить?»
«Так давали уже. Сколько раз давали, до санкций, после санкций, и где он, бизнес тот? Всё рухнуло в тридцать втором. Даже на карточке всё, что было, ушло, все накопления мои. – Бабка машет граблями, отгоняет собаку. – Кш-ш, пшла отсюда! Собак бродячих развелось – на улицу страшно выйти. Хоть бы китайцы те их съели».
Водитель в камуфляжной куртке откручивает гайки под капотом старого грузовичка, говорит тихо.
«Работа у нас хорошая, и платят хорошо. Не задерживают. Зарплата раньше знаешь какая была? Тыщи полторы юаней дай бог, только огородом и спасались, капуста, морковка. А теперь живем нормально».
«Нормально – это как?»
Водитель морщит лоб, заскорузлыми черными пальцами отвинчивает гайку до конца, взвешивает в ладони, любовно протирает тряпкой. Из дома за его спиной выглядывает женщина в халате и тут же скрывается, притворив деревянную дверь.
«Ну, в том году на Черное море слетали всей семьей. И мы тут не пьем, ты не думай. У меня вот что есть… – Он выпрямляется, указывает на vr-очки на сиденье грузовичка. Смущенно смеется, трет тыльной стороной ладони покрасневший глаз. Рукав куртки задирается, и на запястье виден участок покрасневшей кожи, похожий на ожог. – Вечерами сериалы смотрим, в игры играем. В деревне особо заняться нечем».
«А это что у вас? На руке».
«Пропуск. Здорово придумали, да? Чтоб не потерять. У китайцев такие же…»
Соня выключила арки, глянула на экран видео- звонка – никого – и вышла. Внизу уже ждал битый «лифан» с Русланом за рулем.
– Привет, красивая! – он крикнул в открытое окно, бодрый, как никогда. – Готова к представлению?
Честно говоря, Соню бил мандраж, но отступать уже было поздно. Поэтому она села на пассажирское сиденье, стараясь не испачкать комбинезон о замызганный порожек, и улыбнулась, как делала в любой непонятной ситуации.
Дорога оказалась короткой, но нервной. Сперва они угодили в пробку, и Соня поглядывала на часы – казалось, машина еле двигалась, а время, наоборот, бежало вскачь.
Припарковаться Руслан решил на соседней улице, от греха подальше, и до задворок стеклянно-стальной, совсем недружелюбной «Дружбы» пришлось идти пешком. Там, в слепой зоне камер, в компании длинного рулона их уже ждал Елжан – высокий, крепкий парень с широко посаженными раскосыми глазами и родимым пятном на лбу; прочее было скрыто за широкой медицинской маской и низко надвинутым капюшоном толстовки с принтом «NMSL» на груди.
Имя, скорее всего, не было настоящим. Первое правило «контрас» – никаких знакомств, участники сходились на месте акции и тут же расходились. Второе правило – никаких лиц, капюшоны и маски строго обязательны, из-за чего Соне постоянно не хватало воздуха.
Баннер напечатали на специальной тонкой ткани. Сверток, с виду легкий и тонкий, на деле был увесистым, и они несли его втроем через пожарный выход. Дублированные карточки и отпечатки пальцев Руслану передали накануне, мониторы на пульте охраны взломали «контрас» со стороны. Они же скинули сообщение, что всё готово, можно идти.
Дорога к лифтам оказалась свободна: охранники практически всегда сидели в холле и не слишком напрягались. Да и людей почти не было, только две женщины вышли из лифта. Соня сжалась, думала, всё, приехали, но женщины даже не глянули в их сторону и заторопились на выход, держа контейнеры с едой. Здание построили недавно, некоторые этажи занимали офисы компаний, но большая часть пустовала: цены на аренду кусались.
Минут через десять Соня уже боролась с ветром на крыше, натянутые веревки шли от баз за парапет, скрипели от натуги, а где-то там внизу, вне зоны видимости, на них покачивались Руслан, Елжан и баннер, раскатанный на пятнадцать этажей. По его периметру была пришита гибкая рамка. По сигналу с пульта она становилась жесткой, распрямлялась и прилипала к стене. Собственно, это и было Сониной миссией – нажать на кнопку, когда Руслан и Елжан закрепят углы, чтобы гибкий контур распрямился, натянув ткань.
Дело нехитрое, Руслан мог и сам справиться, но, похоже, он просто хотел покрасоваться перед Соней. Ходил важный, много говорил. А Соню подмывало именно сейчас набрать Валерке с мамой и показать им по видеозвонку Москву с высоты птичьего полета. Разве могла девочка с куриными мозгами стать частью «Контранет», попасть на крышу небоскреба? Разве могла такая девочка привлечь внимание миллионов граждан чем-то, кроме обнаженки в блоге?
Но – еще одно правило – никаких трансляций с места акции. Нарушителей банили и больше с ними не имели дел.
Ветер был злой, рвал с Сони одежду, пытался утащить к краю крыши. Солнце пряталось за горизонт, прокалывая лучами розовое небо, а Москву уже затопило тьмой, далеко внизу загорались точки-фонари.
– Соня, давай, – сказал Руслан в наушнике. Его было плохо слышно, ветер хлопал и завывал, глуша слова.
Не вынимая пульт из кармана, Соня нажала кнопку. Сработало или нет, она так и не поняла, а заглянуть за край боялась: еще сдует, только ее и видели.
– Порядок, – после недолгой паузы сказал Руслан. – Мы поднимаемся.
Спустя несколько минут над парапетом показалась лаковая макушка шлема. Руслан махнул Соне: всё клево, мол.
Что-то вжикнуло, лопнуло струной, и он беззвучно провалился за край крыши. Обрывок веревки с перетертым концом отскочил к ногам Сони, заплясал в агонии, затем затих. Веревка потоньше натянулась, дрожа и поблескивая.
Соня запоздало вскрикнула, будто ухнула в холодную воду. Фантазия дорисовала, как Руслан сорвался окончательно, расплескался по проезжей части в восемь полос. Или качнулся по инерции, влетел в ударопрочное стекло.
Елжан тем временем перевалился через парапет, ловко вскочил на ноги. Отбросил шлем – тот покатился в сторону, как запасная голова, – вытащил из рюкзака плащ и надел его. Маску, шапку и перчатки он снимать не стал.
– Руслан! Руслан упал! – прокричала Соня ему на ухо, с трудом себя слыша из-за ветра.
Елжан кивнул, не поднимая хмурых глаз. Его пальцы шустро застегивали пуговицы.
– Я говорил, дует сильно, не надо лезть сегодня, – крикнул он. – Видать, на маятнике перерубило. Там гладко – пипец, мотает, и присоски говно, еле держат.
– А зачем же вы полезли?.. Почему?..
Елжан ее не слушал. Он вернулся к краю и глянул вниз.
– Пока не подкидывает. Хорошо, что узел сделал, висит на уровне двадцать восьмого.
Сообщив это, он забросил «сидушку» на плечо и исчез на лестнице пожарного хода.
Соня ничего не поняла из того, что он сказал, за исключением двадцать восьмого этажа. Охрана наверняка уже вызвала полицию, и наряд мчался к «Дружбе» из ближайшего отделения. От них до небоскреба пять минут езды, Соня смотрела по картам.
Но разве можно бросить Руслана? Своих нельзя бросать, ее для того и взяли, чтобы помогла.
Соня кинулась следом за Елжаном. Тот учесал вниз на своих длинных ногах, его не было видно, только доносилось легкое эхо шагов. Прыгая по ступеням, Соня набрала Руслана – вдруг он в сознании? Гудки были, но никто не отвечал.
Остановившись на двадцать восьмом, она прислушалась. В лестничном колодце повисла тишина. Наверное, Елжан вышел здесь, решила Соня. Наверное, пошел вытаскивать Руслана.
Этаж был занят, на табличке рядом с дверью под иероглифами было написано: «Taoxin Industries». Что, если спросят, кто она такая? Можно прикинуться курьером, сказать, что заблудилась, ищет консалтинговое агентство. Да, отлично, агентство – то, что нужно. Сыграть глупую девицу – это всегда срабатывало.
Соня стянула шапку и маску, затолкала их в рюкзак. Ладони в полиэстеровых перчатках вспотели, виски ломило болью. Мыслей не было, совсем.
Она приложила карту, толкнула дверь и оказалась перед стойкой ресепшен. Две девочки-секретарши приподняли головы, как змейки, и, отметив Соню, снова ушли в киберпространство арок. Одна томно произнесла скороговоркой: «Добрый-день-таосинь- индастриз-слушаю-вас».
Господи благослови непрофессиональных секретарей! Прикинув направление, Соня заторопилась по коридору мимо стеклянных офисных сот. Сплошь кабинеты, кабинеты, большая комната, в которой люди в костюмах облепили периметр стола и смотрели в голограмму. Встреченные менеджеры провожали Соню взглядами и шли дальше по своим делам, трубки ламп под низким, составленным из шестиугольников потолком слепили, в воздухе что-то потрескивало, как трещит наэлектризованная юбка.
Чудился вой сирен.
Чудились голубоватые отблески мигалок на стенах, слышался голос Руслана – еле различимый, он звал Соню к себе.
Веревка качалась за стеклянной стеной кабинета какого-то китайца. На табличке у двери были только иероглифы, из которых Соня ничего не поняла, но ясно было, что китаец этот – большой начальник, раз ему выдали просторную ячейку с видом. Он был невозмутим, сидел к Москве спиной и что-то набирал, перебирая пальцами воздух и стискивая челюсти так, что на щеках играли желваки. Глаза его были закрыты тонированными стеклами очков.
Он не видел пятна крови на стекле, как будто снаружи швырнули свежим мясом. Ветер сдувал яркие капли, отчего те сползали наискось, чертя кривые до пола.
Недолго думая, Соня вошла в кабинет, обогнула стол и глянула наружу. Руслан висел между этажами. Шлем куда-то подевался, мокрые волосы облепили затылок, больше ничего нельзя было разглядеть.
А окна, как назло, глухие, не открыть. И как она собралась его вытаскивать? На что рассчитывала, дура же…
Она тронула китайца за плечо. Вздрогнув, тот сорвал с глаз арки, вынул наушники и с недоумением уставился на Соню. Смерил взглядом ее бесформенный черный комбинезон из прорезиненной ткани и рабочие ботинки на шнуровке.
– Что-то нужно? Технический отдел, – и дальше он быстро сказал по-китайски что-то, чего Соня не поняла.
– Мой друг сорвался. Нужна помощь.
Соня указала на дрожащую веревку и кровавый развод на стекле. Китаец подошел к окну, глянул вниз и в ужасе отшатнулся.
– Почему он оказался снаружи?
Боже, да какая разница?!
– Мы мыли окна, понимаете меня? Мыть окна. – Соня добавила на китайском и сделала жест, будто резиновой щеткой стерла пену со стекла. Рука ее дрожала. – Мой друг упал!
– Нужно вызвать службу спасения!
– Да! Да!
Китаец надел очки и быстро-быстро затараторил по-китайски. Соня же отвернулась к окну, прижалась лбом к стеклу. На счету была каждая минута. Что, если внутреннее кровотечение? Что, если он ударился головой или повредил позвоночник?
Ветер опять усилился. Руслан раскачивался, свесив набок голову. Под ним на головокружительной глубине мерцали вечерние огни.
Он так гордился, что ему доверили баннер, говорил, что это плевое дело…
– Подняла руки и встала на колени, – устало скомандовали сзади.
В дверях стояли двое в форме. Они глядели на Соню безразлично, из-под полуприкрытых век, совсем как святые с икон на кухне. Хозяин кабинета успел сбежать куда-то.
Один держал руку на кобуре, постукивал пальцами по рукояти. Зачем ему пистолет? Она ведь не вооружена.
– Помогите, пожалуйста, там человек сорвался. Его надо скорее вытащить. Я могу оказать первую помощь. – Соня указала на веревку за окном, но полицейские даже не посмотрели в ту сторону.
– Тебе особое приглашение сделать? – сказал тот, что с кобурой. – Подняла руки над головой, повернулась спиной и на колени.
В коридоре, по ту сторону стеклянной стены кабинета, собрались зрители, смотрели на Соню, как на тигра в клетке. Бликовали арки, кто-то уже снимал. Что «контрас» дальше сделает? Дернется, и ее застрелят? Или сдастся, и ее повяжут, положат мордой на стол? А потом все побегут на крышу и вниз, на тротуар, снимать с хороших ракурсов, как спускают тело Руслана, как срезают баннер. Пациенты «Благих сердец» душу бы продали за такое видео.
От этой мысли вдруг стало пусто и противно до горечи на языке. Она должна была заметить, что основная веревка перетерлась. Должна была предупредить.
Прости, Руслан, прости.
Подняв руки над головой, Соня встала на колени.
13
Вокруг УВД сгибались под ветром березы, пылили желтым цветом, заметным в воздухе на просвет. Часть пыльцы оседала тонким слоем на стенах здания, скапливалась в швах меж кирпичами. Под козырьком сбились в теплом облаке дыма курильщики: сплошь полицейские, лишь с краю пристроился дедулька в потертом пальто. Сосредоточенно, дрожащей рукой он подносил цигарку ко рту, долго затягивался и выпускал дым в гнойное, набухшее дождем небо.
Павел протиснулся мимо них в приемную.
– Снегирева Софья. – Павел склонился к окошку дежурной, стараясь говорить прямо в него. – Мне сказали, ее привезли сюда вчера вечером.
Дежурная, плотная и уставшая от жизни, вздохнула, нехотя оторвала взгляд от планшета, в котором что-то заполняла, отложила стилус.
– А вы кто?
– Друг ее, – ответил Павел, раздраженный пренебрежительным взглядом, таким же тоном и сходством с Борисовной.
– Друзья не допускаются к задержанным, только родственники или адвокаты.
– Хорошо, тогда я хочу узнать, на каком основании Софью задержали.
Про основания он зря завел, сразу понял. Тетка посерьезнела, уперлась наманикюренными сильными пальцами в столешницу и даже чуть приподнялась. Потребовала ID-карту, затем минут пять расписывала, кто он и все ему подобные, что никто ему здесь не обязан, пусть ждет начальника, а будет ли начальник сегодня – неизвестно, и нет, она не подскажет. Отчитала Павла, как будто он стоял перед доской, не выучив урок. Да какого чёрта?!
Он выскочил наружу, как ошпаренный. Небо прохудилось, ливень крыл стеной. Вода струилась с козырька, стекала по стенам, смывая в канализационный слив пыльцу. Курильщики разбежались, и Павел в гордом одиночестве встал на островок асфальта рядом с усыпанной бычками урной, не зная, что́ предпринять.
Павел нехотя набрал старый контакт. Столько лет прошло, вдруг его не вспомнят? Или абонент помер? Герман Львович был немолод еще тогда, и, если его нет в живых, к кому же обращаться, чтобы не кинули?
Но на вызов ответили, и в ухе раздался знакомый скрипучий голос.
– Алло, – сказал он с легким удивлением, будто не ожидал, что очки могут звонить.
– Герман Львович, добрый день, – заторопился Павел. – Это Павел Чжан, мы с вами…
– Да-да, я помню вас, Паша. Как у вас дела сейчас? Всё хорошо?
Павел даже растерялся, прикинув, насколько у него всё наперекосяк.
– У меня всё хорошо, – наврал. – Герман Львович, проблема у моей подруги.
– У невесты, значит, – удовлетворенно отметил Герман Львович.
– Нет, просто подруги. Она сейчас в полиции, мне не объясняют, что произошло. И я хотел бы попросить вас помочь, разумеется, не бесплатно, я всё оплачу…
– Паша, я уже на пенсии, отошел от дел…
В груди у Павла что-то ухнуло, сделав кульбит.
– …но могу посоветовать моего ученика. Он, правда, берет немало.
– Я заплачу, не вопрос, – как на духу ответил Павел. У него на счете были сбережения, кругленькая сумма на первый год в Пекине. Заработает еще, ничего, сперва бы Соню вытащить.
Он записал номер адвоката, но прощаться не торопился. Под языком свербел один вопрос, над ухом всё шептала Шваль.
– Герман Львович, а помните подозреваемого, которого так и не нашли? Который в детдом ходил. Я описание давал, фото высылал.
Герман Львович согласно мурлыкнул в микрофон.
– Скажите, – Павел облизнул пересохшие губы, – скажите, а его действительно искали? Его могли отмазать?
На том конце повисла пауза, помехи трещали, как сгорающие мошки.
– Тогда мы сделали всё, что в наших силах, Паша, – загадочно ответил Герман Львович и распрощался.
Ученик и правда стоил баснословно дорого, но приехал уже через час. Ухоженный и гладкий, лет пятидесяти, он выбрался из электрического «мерседеса» последней модели, придерживая полы кашемирового серого пальто. Представившись Михаилом и узнав имя задержанной, он стремительно вошел в здание УВД и через двадцать минут оттуда вышел.
Дело оказалось серьезнее, чем Павел думал. Соню поймали в небоскребе «Дружба» с двумя парнями из «Контранет». Одного закрутило ветром, и он сорвался, увезли в реанимацию с множественными переломами, другому удалось скрыться. Соня же пыталась убежать и напала на полицейского.
Пригрозить прокуратурой и обойтись без суда и взятки не получится, гладко расписал гладкий Михаил. Не левое же дело шьют, есть доказательства, видеозаписи, журналисты заинтересовались. А на плакате, кроме всего прочего, был националистический лозунг: «Россия для русских, долой САГ», и это еще одна статья, за разжигание. К тому же Соня – волонтер в «Благих сердцах», одиозном православном центре реабилитации от сетевой зависимости, где людей сажают в камеры, а не так давно один из пациентов убил себя. Дешевле выкупить, не поднимая волны, пока дело не передали дальше и не было официальных заявлений. Дать взятку, сумму, еще более неприличную, чем гонорар Михаила, – он уже договорился, – и Соню выпустят, проведут как свидетельницу по делу. Без права на выезд, разумеется. То, что успели наснимать и выложить в интернет, потихоньку замнут, скажут, полицейские ошиблись, что ее скрутили.
– Вам тоже нежелательно внимание к вашей подруге, – добавил Михаил, попивая водицу из маленькой, но очень дорогой бутылки. – Вы же понимаете, проверять будут всех ее знакомых и друзей.
Внезапно оказалось, что с Павлом два года встречалась какая-то другая Соня, а он и не заметил. Хотелось даже попросить фото задержанной, вдруг перепутали. Павел всегда представлял «контрас» лихими хакерами в балаклавах, и будущая врач-нарколог никак не укладывалась в этот шаблон. Чем Соня могла им помогать? Она же ничего не смыслила ни в программировании, ни в промальпе, и к политике не проявляла интереса.
Хотя что из этого могло быть правдой? Что вообще было правдой из всего, что вылетало из Сониного рта?
Павел вспомнил ее недавний визит к себе домой. Что, если Соня взломала планшет? Установила что-нибудь, пока Павел спал. Что, если она запустила вирус в сеть «Диюй», а после его отследят и придут разбираться? Надо проверить сразу же вечером, как приедет. И «Россия для русских», да? Вот, значит, как она считает.
А стоит ли за нее платить вообще?
Отмахнувшись от трусливой гаденькой мыслишки, Павел попросил Михаила подождать. Сняв деньги в банке неподалеку, он сунул пачки купюр в первое, что попалось под руку – промасленный пакет из «Макдоналдса», который лежал на полу в машине, – и передал их на заднем сиденье адвокатского мерса, чувствуя себя одновременно героем детективного сериала и размазней, которого развели на бабки.
А еще спустя минут пятнадцать вышла Соня, без ID-карты, но со справкой об изъятии и копией протокола. Растрепанные волосы стянуты в хвост, на подбородке грязь, на скуле ссадина. Одета она была в прорезиненный рабочий комбинезон, будто собиралась лезть на вышку, чтобы крутить там провода. Между коротковатыми штанинами и ботинками белели щиколотки. Она несмело улыбнулась, но, натолкнувшись на взгляд Павла, посерьезнела, молча села на пассажирское сиденье и вздрогнула от хлопка двери.
– Спасибо, что вытащил, – сказала тихо, когда он сел за руль.
Павел кивнул. Он завел машину, набрал координаты Сониного дома. Автопилот крякнул, подтвердив маршрут, и перехватил у Павла управление.
Некоторое время они ехали в тишине. Павел никак не мог оформить словами всё, что кипело у него внутри. «Почему ты не сказала мне?! Почему врала? Ты же могла свалиться, как тот парень, который сейчас в реанимации». Хотелось закричать, но говорил он сдавленно, пунктиром, как будто злоба застряла в горле, мешая звукам выходить.
– Ты чем, блин, думала? Ты этими протестами себе всю жизнь изгадишь.
Соня отрешенно молчала, и Павлу захотелось тряхнуть ее за плечи.
– Главные в «Контранет» не подставляются и по стенам не лазают. У них офшоры на Кипре, на Маврикии, везде. Зачем офшоры честным людям?
– Я знаю про офшоры, – ответила Соня. – Читала. Их вынудили так поступить.
– И всё равно с ними связалась. А на мента зачем полезла?
– Я ни на кого не лезла, Паша, они придумали всё это. И много чего другого хотели написать, если я не сдам своих.
– И ты сдала?
Соня качнула головой:
– Я не могу, я никого не знаю. Моим контактом был Руслан, и всё.
Соня, похоже, не врала, хотя актрисой была отличной, это Павел уже понял. Она могла исполнить не только «Колобка».
– Да у вас настоящая террористическая ячейка.
– «Контрас» – не террористы!
– А методы совсем как у них. Они киберпреступники, ты в курсе? И что, ты делала всё, что тебе говорили? Наркоту не перевозила?
Она закрыла глаза, как в приступе мигрени:
– Паша, ну что ты в самом…
– Они же наркотой барыжат, это везде писали. И воруют деньги со счетов.
– Никто там не барыжит и не ворует!
– А тебе откуда знать? Ты же только с Русланом общалась. Кстати, кто он, этот Руслан?
От этого имени Соня вздрогнула, побелела, и Павлу в голову ударила злая радость – значит, правда, у них там что-то было.
– Никто, просто друг, – бесцветно сказала Соня.
– Сказали, он в реанимации. Долго не протянет.
– Боже, Паша, не говори так!
– И будет поделом ему и таким, как вы! Жизнь просрать? Ради чего? Ради плаката?
Он ударил по рулю ладонью, и автопилот вопросительно пискнул, не распознав команду. Павел ткнул пальцем в сенсорный экран, закрыв всплывшее окно.
– Ладно, – сказал он с мрачным торжеством. – Когда чипы введут, сразу отследят реальных заказчиков.
– Какие чипы? – уточнила Соня.
В салоне стало тихо, всё торжество сдулось, как проткнутый воздушный шар. Шумел кондиционер, шуршала резина по асфальту. Павел смотрел перед собой, на вечерний проспект со светляками фонарей, на огромные цифры «9», мигающие на зданиях в честь грядущего Дня Победы, и судорожно думал.
Черт, вот болтать не стоило, конечно. Зря он проговорился. Хотя рано или поздно все узнают, в сети уже ходили слухи.
– Значит, это правда, – сказала Соня, скрестив руки на груди. – У нас хотят сделать, как в Китае.
– Я не могу тебе сказать.
– И этим занимаешься ты. Твой оч-чень важный проект.
Павел молчал, следя, как исчезают в зеркале белые полосы разметки. Он не хотел смотреть на Соню.
– Не связывайся с «контрас» больше, – попросил. Дал слабину, и Соня тут же ее почуяла.
– Вот ты мне говоришь забыть про «контрас». Или про центр, его ты ведь тоже не любишь, верно?
Павел промолчал, хотя ему и правда не нравилась сектантская атмосфера «Благих сердец».
– А ты сам готов бросить работу ради меня? Ты понимаешь, какой вред наносишь себе и другим людям своими программами? И чипы! Поместить в людей жучки – вот что твои китайцы хотят сделать.
– Они не мои. Они…
– Неважно. Китайцы получат наши данные, всё, что угодно, если потребуется.
– Можно подумать, им больше делать нечего. И что плохого в том, чтобы выслеживать преступников?
– А ты уверен, что преступников? Да убери ты эти очки, меня послушай! – Соня сорвала с глаз Павла арки, бросила их куда-то на заднее сиденье.
– Они не включены, – запоздало сказал Павел. Он не снимал очки просто потому, что забыл про них.
– Я же каждую неделю работаю в реабилитационном центре. Люди там пьют таблетки, не могут слезть с виртуалки, у мозгоправов сидят. Они детей бросают, старых родителей, с ума сходят, понимаешь? Это как наркотик!
Сонины глаза лихорадочно блестели. Она что-то выискивала в Павловом лице – может быть, ждала, что тот ахнет и вдруг поймет, что был неправ. Узрит темные замыслы «Диюя», тут же с визгом развернет машину на 1905 года, ворвется в офис и напишет заявление на увольнение. А после присоединится к «контрас».
– Как, зная это, ты можешь продолжать работать в айти? – спросила она. – Я-то думала, ты против чипов, я думала, ты с нами…
– Да с чего ты это взяла? Как я могу быть с вами, раз у вас Россия для русских? И как я могу уйти с работы? – рявкнул Павел, не сдержавшись. Он указал подбородком на брендовый рюкзак-мешок в руках у Сони, подаренный на Восьмое марта. – Вот это я на что купил, по-твоему? Откуда он у тебя появился?
Соня отдернула от рюкзака руки, будто тот кусался.
– Я у тебя его не просила! И неужели нет других занятий в жизни, чем можно денег заработать?
– Есть, конечно, есть. Можно мести улицы, можно мыть машины, можно обзванивать людей, впаривать им говно и на эти копейки жить. Можно и как ты. – Павел ткнул в Соню пальцем. – Как вот ты, лазать по зданиям, развешивать плакаты, ни черта за это не получать, кроме условного срока, да? А потом звонить мне в «Диюй», который вы дерьмом обмазываете, чтобы я вытащил, отвалил кучу бабла. Так тоже можно, получается? Ты не подумала, как скажется на моей работе, что у меня подружка «контрас»?
– А тебя волнует только это.
– Не только, но да, я ценю то, что имею. Я много для этого работал и терять не собираюсь.
Соня качнула головой, словно не веря в то, что слышит. Вечерние огни чертили на ее лице углы, подчеркивали впадины под глазами, заломы у поджатых губ.
– Я верну тебе деньги, – тихо пообещала она и отвернулась к окну.
Грош цена ее словам, такую сумму она могла накопить только за десять лет работы в магазине. Но разговор был окончен – и отношения, наверное, тоже. И не было ни сил, ни времени их восстанавливать.
Может, оно и к лучшему, доверия-то нет уже.
Они свернули в Сонин двор, проехав в узком перешейке между припаркованными машинами и парапетом, остановились. Соня с громким вжиком расстегнула рюкзак, рассовала часть вещей по карманам куртки, часть зажала под мышкой, и молча вышла. Рюкзак остался лежать на сиденье сброшенной кожей, раскрыв зубастый рот на молнии. На лямке всё еще висела желтая ментовская бирка.
Лязгнула, закрывшись, дверь подъезда.
Павел велел машине ехать. Притормозив у помойки, он открыл окно и баскетбольным трехочковым забросил рюкзак в контейнер. Затем глянул на время.
Еще успеет в караоке. Господин Ли и господин Фань будут ему рады. Что же купить, матрешек или водки?
II
Кэчан
Кто ходит по-тигриному, тот быстро умирает.
1
Сулейменов курил невзатяг. Просто набирал в рот дым, немного держал и выпускал, щуря глаза, посматривая на Павла, – заценил, нет? Павел выжидал, не торопился раскрывать все карты. Пускай пацан думает, что кроме него есть и другие варианты, хотя других вариантов не было. Пятнадцатилетний Сулейменов – последняя Павлова надежда.
Два года назад, когда они познакомились, Сулейменов еще ждал папку с зоны. Рассказывал, как тот придет и «всем покажет», заберет Сулейменова обратно в Нур-Султан. А потом умер его папка. Убили сокамерники, как поведали Павлу воспиталки, говоря тихо, чтобы не дай бог никто не передал. Но кто-то все-таки сболтнул.
Павел однажды зашел в группу, приволок заказанные подушки, – а Сулейменов стоял на подоконнике, между горшков с цветами. Окно было открыто. Он испуганно обернулся на Павла, готовый сигануть. Павел застыл на пороге с сумками в руках. «С такой высоты насмерть не разобьешься, – сообщил, стараясь не выдавать охватившего его ужаса. – А вот ноги переломаешь или позвоночник. Всю жизнь по интернатам проваляешься, будут раз в неделю жопу мыть. Или в психушку отправят. Хочешь так?»
Сулейменов не хотел. Слез с подоконника, привалился к батарее и разревелся, размазывая сопли по щекам.
Павел о попытке самоубийства не рассказал, хотя, наверно, стоило. Он собрал нужные справки, прошел какие-то идиотские курсы в волонтерской организации, как обязывали, и записался в наставники Сулейменова. Приезжал раз в месяц на целый день, держался всегда под камерами, как будто сам себе не доверял, и с территории не увозил, как бы Сулейменов ни просил. Детский дом был новый, с хорошим ремонтом, персонал вроде нормальный, но жалко было пацана: хорохорился, пыжился, а на деле – испуганный ребенок. Потерянный.
Когда Сулейменов докурил, Павел спросил:
– Знаешь Краснова? Мужика из «Добродела».
– А я думаю, чего ты раньше времени приехал. – Сулейменов глянул на Павла с интересом. – Тебе зачем?
– Затем. Надо. Он забирал кого-нибудь на прогулку или выходные?
Сулейменов задумался:
– Пару чувачков. Клюева из пятой. Он типа его наставник.
Вот оно. Павел склонился ближе:
– Что за Клюев? Он здесь сейчас?
– Да, наверное. Он в первую смену учится, должен был прийти. Придурок еще тот.
– Позови его. Я полтинник дам.
– Сотню, – тут же нашелся Сулейменов, и Павел, для вида вздохнув, согласился. Показал заготовленную сотню юаней, свернутую трубочкой, но в руки не дал.
– Когда Клюев придет, тогда отдам.
– Кинешь же, – снова сощурился хитрый Сулейменов.
– Обижаешь. Я тебя кидал хоть раз?
Сулейменов оценил Павла, коротко кивнул и вразвалочку вернулся в корпус.
Этот детдом был в списке опекаемых на сайте «Добродела», единственный из перечисленных, где Павел мог хоть что-то выяснить. Нет, конечно, он разнюхивал и в других местах, но, как и ожидалось, там ему никто ничего не говорил.
И как только они с Красновым не пересекались до сих пор? Какая невидимая сила их разводила все эти годы? Список-то был огромный. Фонд Краснова колесил по всему Подмосковью, имел договоренности со всеми начальниками – наверное, помог папа-депутат. «Добродел» собирал большие суммы на ярмарках в моллах, с помощью блогеров, актеров и музыкальных звезд, и деньги, даже часть их, не выводил, всё пускал в дело. Или, по крайней мере, Павел не отыскал следов. Но что-то Краснов должен был оставить, какой-то косяк, он же не мог всё предусмотреть.
Минут двадцать Павел ходил у ворот. Расстегивал куртку и щурился, когда выглядывало солнце, кутался, когда оно пряталось за тучи и налетал пронизывающий ветер, – не конец мая, а чертов ледниковый период. Он чистил ботинки о плотный нестареющий газон на обочине, смотрел на шоссе, которое лежало широкой взлетной полосой у подножия холма. Всё время казалось, что оттуда вот-вот свернет похожий на катафалк внедорожник, взберется по извилистой грунтовке к детдомовским воротам. К встрече с Красновым Павел не был готов, он потел от одной лишь мысли, что его узна́ют. Гадкая, непростительная трусость, но поделать с собой он ничего не мог.
Павел уже отчаялся дождаться хоть кого-то, проклиная Сулейменова, который наверняка забыл о поручении, – как из дверей корпуса вышел подросток. Он был в оранжевом бомбере и узких штанах, чернявый, с печальными восточными глазами. Кадык сильно выпирал из тощей шеи, татуировка на ключицах в расстегнутом вороте рубашки – виднелись части иероглифов и завитки узора.
Клюев подошел к воротам, держа руки в карманах, и покосился на камеру, прикрученную к фонарю.